Soul Knights 4: Затерянный Пилигрим

В Чистилище было необычайно тихо. Гораздо тише, чем обычно. Даже крики потерявших надежду соул найтов не доносились до тронного зала, расположенного под крышей небесной цитадели. Древние стены ограждали этот таинственный мир стародавних надежд и мечтаний. Никто не подавал голос. И ничто. Но вот по гнетущей мгле разлилась гармония строгого шага. Создавалось такое ощущение, что шедший выстроил свой собственный ритм и нарочно следовал ему. Он был изящен настолько, что даже его ходьба напоминала идеально выверенную симфонию. Вот только этот шаг не оживлял, не подавал голоса, будто существовал, но оставался при этом немым, как неуслышанный вопль человека, умирающего в страшных муках. Последний из Грезящих Лордов вышел на середину зала. Его окружали выстроенные в круг семь тронов. Каждый был украшен своим уникальным орнаментом, каждый отличался от предыдущего по форме и размеру: был тут совершенно обычный трон, справа от него — гротескно тонкий и вытянутый вверх, а напротив — каменная громадина, достойная настоящего великана; в её грубых очертаниях с трудом узнавался трон повелителя. Фауст сел на тот самый обычный трон, самый скучный из всех, подпёр щёку рукой и уставился в пространство пустыми чёрными глазницами. Будто скука овладела им. С такой позиции, находясь к тронам в предельной близости, можно было разглядеть, что они не пустуют. На каждом, словно натянутые на нелепые манекены, громоздились доспехи и одежды, но под шлемами и масками не виделся живой блеск. Доспехи были пусты. Или те, кто находился внутри, были схоронены очень и очень глубоко… — Кхм-кхм, — прокашлялся Фауст, приставив кулак к шлему, туда, где должен располагаться рот. Затем он достал из кармана мантии абсолютно новенький будильник, изобретённый не позднее девяностых годов двадцатого века, и с предельно серьёзным видом посмотрел на циферблат. — Почти… — пробормотал он. — Почти… Почти… Всё! В тот же миг тишину Чистилища нарушил пронзительный звон будильника. Отвратительный и комичный звук отразился от древних стен, и эхо усилило его десятикратно. — Всё! Просыпайтесь! Пора вставать! — заголосил Фауст, поднявшись со своего места, будто силился перекричать назойливый шум будильника. Он ходил вокруг тронов и хлопал в ладоши. Доспехи на тронах зашевелились. Послышались сдавленные стоны, преисполненные самого искреннего человеческого страдания. Заскрежетали в попытках выпрямиться фигуры страшных мертвецов. — Шу-у-утни-и-ик… — протянул какой-то осипший голос. — Ну шутни-и-ик… — Доброе утро! Доброе утро, дорогие друзья! — воскликнул Фауст в восторге, вскинув руки к потолку. — Рад видеть всех вас после стольких лет невыносимой разлуки! Перед ним стояло шесть фигур. Они были настолько же невероятны и фантастичны, настолько отличны друг от друга, насколько близки из-за одной общей истории, объединяющей их в единое целое. Попытки описать этих созданий в любом случае не увенчались бы успехом, и неважно, кто возьмётся за описание — обыватель с семью классами образования или настоящий профессионал. Можно подметить самые яркие черты внешности, какие-то особенности, но это в любом случае не даст представления о том, кем эти создания являются на самом деле, в самой глубине своих тёмных, усталых душ. Их поступки и, может быть, слова ещё хоть как-то справятся с этой задачей, но не описание внешности. Мы, впрочем, предпримем попытку, пусть она и обречена на провал с самого начала. Впереди всех стоял воин в лёгкой броне, покрытой изорванной тканью, давно потерявшей цвет и всякую форму от запредельной старости. За спиной его висел лук и колчан со стрелами. Рядом с ним находились двое: некто в длинном плаще, покрывающем всё тело своего владельца, со странным головным убором, напоминавшем золочённую звезду по форме, и рыцарь с парой сияющих из-под рогатого шлема адским пламенем глаз. Эти трое казались слишком обычными, даже скучными по сравнению с теми, кто стоял за ними и разделял заточение все эти долгие века: гигант в тяжёлых доспехах синего цвета, вооружённый исполинской секирой; прекрасная дева самых изящных и манящих форм, чьё лицо было укрыто маской трагикомедии — улыбкой с одной стороны и гримасой боли с другой; и непонятное аморфное создание, не имеющее тела и держащее форму только благодаря бурой, словно от ржавчины, броне. После слов Фауста они долгое время стояли в молчании и не шевелились, пока один из рыцарей — тот самый, чьё аморфное тело держалось только благодаря доспехам, — не проворчал, приложив руку ко лбу исключительно театральным жестом: — Кофе мне, Фауст! Ты же знаешь, как мне тяжело просыпаться по утрам. — Прости, вынужден тебя огорчить: кофе у нас нет, — извинился тот, невинно разведя руками, и сразу весь как-то приник. — Но я же просил!.. — Я не успел… — Слушай, — с нажимом продолжил рыцарь. — Мы спали, наверное, лет семьсот, если не больше, а ты не успел купить кофе за это время?! — Было много дел… — Ах, дел у него много! Ну извините. Но учти, что я в таком случае никуда не пойду. Кофе мне, и точка! — воскликнул рыцарь в последний раз прежде, чем плюхнуться на свой трон обратно. — Я просто надеялся, что ты выспишься, и кофе тебе не понадобится, Илия… — продолжал извиняться Фауст. — Неважно, сколько я сплю. Когда просыпаюсь, всегда чувствую себя плохо! — заявил Илия и картинно вздохнул. «Как же мы понимаем тебя, Илия», — подумали про себя остальные рыцари, безмолвно вздохнув, но слова на сей счёт никто так и не проронил. — Он только проснулся, а я уже от него устала, — посетовала воительница со шлемом-звездой. — Сыграем в карты? Думаю, нам стоит развеяться для начала. — Я ещё с прошлого раза не отдал долг, — пробурчал гигант густым басом. — Не буду я с тобой больше играть, Розье… Ты делаешь это только для того, чтобы обобрать до нитки. Никакого удовольствия. — Такая уж я, — Розье развела руками. — Ну ладно, раз не хотите, разложу пасьянс… — после этих слов она достала карты и немедленно приступила к делу. Глядя на всё это, Фауст лишь растерянно почесал в затылке. — Друзья, — наконец сказал он. — Как насчёт Золотого рыцаря?.. — Этот олух ещё не помер? — засмеялась дева в маске. — Очень жаль. — Гнида неистребимая, — сердито пробурчал гигант, стукнув рукоятью секиры об пол так, что всё Чистилище зашаталось. — Сколько можно с ним бороться? — Не стоит так огорчаться. Есть и хорошие новости, — поспешил сообщить Фауст. — На сей раз он выбрал очень странного соул найта. Но нам же лучше. Это самый слабый из всех Золотых рыцарей, которые когда-либо существовали, вы уж мне поверьте. — В прошлый раз мы проиграли из-за того, что ты недооценил противника, — впервые заговорил рыцарь в рогатом шлеме. Его голос напоминал сдерживаемый рёв неудержимой животной ярости. — Твоя гордыня нас до добра не доведёт, Фауст. — Не буду отрицать, но теперь всё схвачено, друзья! Я слишком долго готовился, чтобы проиграть. На сей раз мы разберёмся с ним раз и навсегда. — Да? Ну и где же он? — поинтересовалась дева в маске. На это у Фауста не нашлось ответа. Он растерялся. Давление со стороны окружавших его рыцарей ощущалось почти физически. — Где-то… В мире душ. — И как ты намереваешься найти его? — усмехнулась Розье, оторвавшись от пасьянса. — Обыщем каждый уголок? У нас на это ещё пару веков уйдёт. — Не-е-ет, конечно нет! — Фауст энергично закачал головой. — Есть у меня одна идейка… — Мы все во внимании. — Пилигрим, — гордо заявил Фауст, выставив вперёд указательный палец правой руки. — Вот кто нам нужен. Он отыщет Золотого рыцаря для нас. Если не найдёт в мире душ, то отправится в физический. Там рыцарю нигде не спрятаться. — А с чего ты взял, что Пилигрим будет нам помогать? — тихо спросил лучник, стоявший впереди всех и молчавший до этого. — Да и потом, её тоже для начала нужно найти. — Это, конечно, сложно, но появление Пилигрима вполне можно рассчитать. Я долго работал над этим… — ответил Фауст. — А его желание — не проблема. Не захочет добровольно — заставим. — Хорошо, остановимся пока на поисках, — согласился лучник. — Когда и где он может появиться в ближайшее время? Ты же сказал, что это можно рассчитать. — По картам погадаем, — хихикнула Розье, нисколько не воспринимая Фауста всерьёз. Он, впрочем, сделал вид, что ничего не слышал. — Последняя четверть лета. Возможное место в мире душ я вам покажу, у него нет названия. В физическом мире он появится где-то в регионе Канто в Японии. — У нас в настоящее время есть агенты в физическом мире? — Я об этом позаботился, — Фауст блаженно сощурился, как кот, довольный тем, что его погладили. — Если Пилигрим появится в Канто, то они найду её и заставят искать физическое тело Золотого рыцаря. На некоторое время воцарилось молчание. Рыцари склонили головы, взгляды их посуровели. Они размышляли над своими планами. Наконец, дева в маске спросила: — Кстати, кто он? Как его зовут? Того, в чьём теле сейчас находится Золотой рыцарь? Фауст немного помолчал, словно забыл имя столь незначительного персонажа, и лишь после этого ответил: — Оомори Юмэ.

***

Фауст, конечно, не знал, что Оомори Юмэ, о котором он столь нелестно отзывался, в этот самый момент сидит в углу, свернувшись калачиком, в самом тёмном, в самом страшном месте, какое только можно вообразить, и ничего его уже не волнует, пусть даже сильнейшие за всю историю человечества души, освободившиеся после долгого сна и готовые к действиям. Глаза его были плотно закрыты, лицо — спрятано в коленях. С тех пор, как он очутился в этом новом непонятном месте, он не оглядывался по сторонам и даже не подымал век, но отчего-то был твёрдо уверен в том, что вокруг очень страшно, темно, холодно, одиноко, опасно и грустно… В ушах раздавался оглушительный скрежет, грохот разрывался в голове нестерпимым каскадом грома и молний, хотя вокруг на самом деле стояла абсолютная тишина — та тишина, которая пугает человека. И лишь едва заметно поскрипывали двери и старые половицы где-то вдалеке… Юмэ не знал, сколько времени у него ушло на то, чтобы заставить себя поднять голову и открыть глаза, чтобы через секунду снова их закрыть, снова боязливо спрятаться, притворившись каким-то незаметным предметом мебели, чтобы неведомые тёмные силы не заметили его и не сделали с ним нечто гораздо более ужасное, чем сама смерть. Восприятие времени было нарушено, и от этого становилось только страшнее, тоскливее. Происходящее напоминало ночной кошмар, а Юмэ всё никак не мог проснуться. Такими всегда были худшие из его снов, но в этом ужасном сне все чувства были обострены до предела, все детали были проработаны до мелочей. Этот кошмар казался гораздо более реалистичным, чем настоящая жизнь. От этого хотелось кричать, но Юмэ не мог. Кто-то злобный отнял у него возможность вопить от ужаса и звать на помощь. Впрочем, прийти бы всё равно никто не смог. Он ещё никогда не чувствовал себя настолько плохо. Этот страх, эта растерянность, бессилие; эта тоска и эта грусть были гораздо сильнее любой, даже самой ужасной физической боли. Пусть бы Юмэ прострелили оба виска и не дали при этом умереть — даже тогда он бы всё равно не испытывал настолько острых и невыносимых страданий. Юмэ никогда не доходил до такой степени морального истощения, когда загнанный в угол страхом и болью человек не бездействует, как этого следовало бы ожидать, а начинает, словно в бреду, совершать самые неадекватные, самые безумные поступки, на которые никогда бы не пошёл, находясь даже на более ранних стадиях отчаяния. Так позднее Юмэ объяснял себе, почему в тот момент он второй раз открыл глаза, но уже не закрывал их, а встал и направился вперёд. Помещение, в котором он оказался, было тёмным и ветхим. Тот самый скрип половиц, заставляющий сердце биться быстрее, звучал теперь совсем рядом. В воздухе танцевала пыль. Царил запах старья и гнили. Практически полная темнота мешала рассмотреть очертания комнаты, но Юмэ, привыкнув к кромешному мраку, понял, что она абсолютно пуста. Он сидел в ней на полу, забившись в правый дальний угол. Но что он тут делал? Как очутился здесь? И как поступить теперь?.. Юмэ двигался лихорадочно, без всякого порядка и, кажется, без мысли. Его тело самовольно рванулось вперёд неграциозными, кривыми движениями, рука нашарила в темноте ручку двери и открыла её, впустив в комнату затхлый холод мрачного коридора. Юмэ выглянул наружу, но практически ничего не увидел. Он чувствовал себя слепым. «Вот что ты, должно быть, ощущаешь постоянно… Неужели тебе так же страшно? Неужели для тебя мир — такой же тёмный, холодный, беспросветный?..» — странная мысль пронеслась в голове Юмэ и заставила его сердце зайтись от жалости. Он ещё долго не мог понять, к кому именно обращены эти слова, пока пробирался наощупь по тесному коридору. Юмэ был уверен в том, что среди этих тёмных комнат и коридоров помимо него есть ещё кто-то, но до тех пор, пока он не получил подтверждения, какой-то безумный животный инстинкт вёл его вперёд. Он даже не знал, куда идёт и чего хочет — выбраться из дома, что-то в нём найти или просто спастись от неведомо чего? Но стоило тому нечто подать знак, заявить о своём существовании, и Юмэ застыл на месте, зарыдал и закричал в душе, затрясся всем телом, и его прошиб леденящий пот, и последний свет испарился даже из мыслей… Дверь сзади распахнулась, захлопнулась, раздались чьи-то быстрые, лёгкие шаги. Затем открылась и закрылась другая дверь — поближе. Тот, кто бежал по коридору, спрятался за ней, истерично хихикая. Смех был женским, высоким, как будто смеялась молодая девушка, но настолько пронзительно было зло, заключённое в нём, что он так же не казался смехом человеческого существа. Юмэ не помнил, как распахнул дверь, возле которой остановился, и спрятался за ней. Такой страх одолевал его, что он не успевал следить за собственными действиями и даже не совершал их самостоятельно. Тело само стремилось спастись, пока испуганный разум и трепещущая душа покидали его. Убедившись в том, что в дверь никто не войдёт, Юмэ отошёл от неё и машинально направился к углу. Он забился в него, словно пытаясь просочиться сквозь стену и сбежать от страшного некто. За стеной, должно быть, свобода, там светит ослепительное солнце, в лучах которого его успевшие ослепнуть глаза извергнут пару счастливых слезинок… За стеной не было ни солнца, ни свободы. Юмэ не знал, как это произошло, но он действительно просочился сквозь стену. По крайней мере, всё об этом говорило. Если раньше он сидел лицом, например, к востоку, то теперь — к западу. Да и комната казалась совсем другой. Оставалось неясно, каким образом, но Юмэ попал в другую часть дома. Впрочем, гнетущая темнота, всепоглощающий страх, ощущение бессилия и безысходности остались вместе с ним. В какой бы части дома он ни находился, вокруг всё равно царили разруха и запустение, и некто незнакомый, но загадочный и оттого неимоверно страшный бродил совсем рядом, готовый найти и напасть. Ощущая какое-то жутковатое дежавю, Юмэ встал и повторил все свои недавние действия: медленно встал, кривыми лихорадочными движениями направился вперёд, вышел в коридор — другой, но такой же мрачный и неприветливый, как предыдущий. Тот, кто шёл за ним по пятам, уже успел перейти в эту часть дома и снова преследовал Юмэ. Всё повторялось, а мелкие несоответствия оставались незамеченными из-за ужаса, окутавшего всё вокруг. Юмэ не выдержал. Он закрыл глаза ладонями и только тогда смог двинуться дальше. Всё равно вокруг царила темнота, и идти приходилось наощупь.

***

Жаклин как раз разучивала вторую арабеску Клода Дебюсси*, когда ей вдруг овладело странное наваждение. С каждой секундой оно становилось всё сильнее, всё более тёмные чувства начали поглощать сердце, и со временем обыкновенное наваждение стало напоминать беспричинное отчаяние. Жаклин стало страшно. Она снова и снова начинала партию сначала, но всякий раз сбивалась ещё раньше, чем в предыдущий. Отчего-то она не могла играть, находясь во власти столь внезапно нагрянувшего мрачного чувства. Лёгкая, непринуждённая и мажорная мелодия начала казаться раздражающей. Жаклин перестала видеть в ней какой-либо смысл. Ей казалось, что вокруг нет никакого света и тепла, что солнце мертво, и поэтому столь весёлая музыка — не более, чем нелепый обман. Она не выдержала. Встала и подошла к окну. Вдохнула свежий воздух. Солнце, конечно, не исчезло. Жаклин не могла его видеть, но чувствовала прикосновения трогательного света и тепла. Сам воздух был пропитан чем-то светлым, добрым. Но в её душе случилось что-то такое, что отгородило её от этого света… Или в душе кого-то ей дорогого. В тот день Жаклин больше не садилась за рояль.

***

Юмэ бродил по тёмным лабиринтам целую вечность, каждый раз прячась в мрачных неприветливых комнатах, каждый раз вставая и снова заставляя себя идти в безумном исступлении… Дом, кажется, был бесконечен. Выбраться из него никак не получалось, сколько бы Юмэ ни плутал. Когда обычный человек становится жертвой беспощадных обстоятельств, когда на него обрушивается трагедия настоящей жизни, из которой выбраться не может даже самый выдающийся, безрезультативные попытки отыскать недостижимый выход чередуются с новыми приступами отчаяния, каждый из которых — сильнее и продолжительнее предыдущего. Юмэ прочувствовал это на себе, когда небывалый энтузиазм, — пусть родившийся из страха и отчаяния, но всё же энтузиазм — сгорел где-то в глубине сердца, и он, будто против собственной воли, опять забился в угол, закрыл глаза, заткнул уши, постарался очистить мысли и примириться с поглотившим его ужасом… Таким долгим казался Юмэ этот кошмар, так сильно исказилось восприятие времени, так соскучился он по реальному миру, где, пусть и тяжело, иногда всё же светит солнце, а люди смеются, что в голове начали сами собой возникать образы настолько яркие, что он уж было подумал надеяться выбраться через них из этой безграничной тьмы. Когда он закрывал глаза, то сами собой рождались картины живущего своей жизнью города, улиц и домов, полных весёлых, счастливых людей, решивших разделить досуг после тяжёлого дня, и, конечно, сказочные пейзажи маленького парка на станции Уэно, которые уже успели превратиться в самый далёкий, практически полностью забытый сон… Когда затыкал уши, их наполнял щебет птиц, детский смех и непринуждённая болтовня. Когда пытался абстрагироваться от пронизывающего до костей ледяного мрака, чувствовал на своей коже прикосновение драгоценных солнечных лучей… В тот момент Юмэ было труднее всего на свете поверить в то, что где-то там, возможно, совсем рядом, царит лето. Невозможно было вообразить даже просто то, что оно может существовать в мире, где обитает столь непроглядный мрак. Для Юмэ оно было более недосягаемым, чем самая далёкая из звёзд агатового небосвода. А лето было, и было оно жарким.