Soul Knights 4: Затерянный Пилигрим

Две крошечные тёмные фигурки — как мазки на ещё более тёмном полотне — сидели на полу, и лица их были спрятаны в сгорбленных коленях. Первая была молчалива и печальна. Вторая смотрелась неестественно, ведь уголки рта её были приподняты — она улыбалась. А ещё говорила: — Вот ты ходишь всё такой недовольный, хочешь её увидеть, хочешь, чтобы она проводила с тобой время, чтобы напоминала, что любит тебя. Но ты подумай: разве такое ничтожество, как ты, этого заслуживает? Ради не дала она тебе гораздо больше, чем достаточно? Разве не потратила на тебя без того много времени? Жизнь у неё впереди большая, но всё-таки на такой отброс и пару минут тратить обидно. Да и вообще, заметил, насколько несправедливо снисходительны к тебе все вокруг? Сколько времени, сил, чувства они на тебя тратят? Сделал ли ты хоть что-нибудь, чтобы за это им отплатить? Да если даже и сделал, если даже перевернёшь весь мир в будущем ради них — всё равно не отплатишь. Ты всё равно не заслуживаешь человеческой любви. Не заслуживаешь счастья. Ты вообще ни жизни, ни смерти не заслуживаешь. Ты заслуживаешь лишь убогого существования в нестерпимых страданиях. Это твой удел. Это то, в чём такое убогое создание должно провести холодную вечность. Первая фигурка всё молчала, позволяя потокам желчи литься на себя безостановочно. На вторую фигурку она смотреть не хотела — боялась увидеть правду в её злых, страшных глазах. И чем дольше она молчала, чем дольше терпела и страдала, тем меньше, ничтожнее становилась. Вскоре не только никто вокруг, но и она сама не могла себя разглядеть, не могла ощутить своего существования — настолько жалкой была.

***

Юмэ медленно открыл глаза. Всего лишь ещё один бесконечный кошмар. Он уже настолько привык к ним, что не просыпался в холодном поту, не кричал, не дрожал, да и руки у него давно не тряслись. Тело и душа его иссохли. Боль стала привычкой. Солнце слепило глаза. Юмэ встал, закрыл шторы поплотнее и улёгся обратно, чувствуя, что устал, не успев толком проснуться. Хотелось заснуть снова, но Юмэ понимал, что не сможет спрятаться от своей мрачной реальности даже во сне. Она преследовала его, и, что гораздо страшнее, в мире грёз порой принимала даже более ужасные очертания, чем наяву. Бежать было некуда. «Что же делать?» — размышлял Юмэ, чувствуя, как глаза его снова намокают. Уже давно он перешёл к тому состоянию, когда слёзы рвутся наружу сами по себе — от каждого слова, каждой мысли, от каждого действия — от всего, что происходит вокруг и в душе. Ему приходилось прятаться от людей, в особенности от матери. Нельзя, чтобы кто-то вдруг подумал, что у него что-то не так. Юмэ даже не сможет объяснить, что случилось, если кто-то вдруг спросит — не потому, что не хочет, а потому, что действительно не знает, в чём причина. Дело не в Фаусте, не в безымянном рыцаре кольца, завладевшем его душой, а в чём-то другом… В чём-то более приземлённом, простом, человеческом, но при этом намного более нестерпимом и печальном. Его тёмное «я» говорило об этом во сне. Речь, конечно, шла о Жаклин, о Куришиме, обо всех близких людях, которые его окружают или когда-то окружали, но покинули… Но что в них грустного? То, что они с ним из жалости, или по какой-то другой неведомой причине — но точно не из любви? То, что они рано или поздно его покинут? То, что Юмэ действительно одинок, и когда-нибудь вокруг него не останется никого, и он ощутит это действительно остро? То, что он обречён? Что у него нет будущего? Верил ли Юмэ во все эти тревоги на самом деле? Волновали ли они его по-настоящему? Быть может, именно потому, что не волновали, потому, что он не думал о них серьёзно, потому, что внутри всё больше разрасталась тёмная пустота безразличия — поэтому и было так больно. Что-то умирало внутри, некая фундаментальная человеческая сущность, желание жизни и борьбы за жизнь, жажда счастья и покоя… Становилось всё равно. Послышался звук входящего сообщения. Юмэ послал сообщение Жаклин, как только проснулся, и сейчас она, должно быть, написала ответ. «Прости, сегодня не получится. Я занята. Увидимся как-нибудь в другой раз». «Ну конечно» — усмехнулся Юмэ про себя.

***

День пролетел незаметно. Ещё один бесполезный, пустой день. Воспоминания о нём казались Юмэ короткими обрывками давно забытого, старого сна. Настолько серой и невзрачной стала жизнь, что мысли о далёком прошлом в голове играли более яркими красками, чем эмоции, вызванные восприятием существующей реальности. Он прятался от людей на крыше многоэтажного здания вблизи своего района. Отсюда огни города смотрелись особенно прекрасно — особенно яркими они были по-сравнению с выгоревшими эмоциями и всем бесцветным внутренним миром. Юмэ тупо пялился на городскую панораму, почти не моргая, и прикладывался к банке дешёвой газировки, не утолявшей жажду — так и время никак не заглушало душевную боль. Вдали виднелся дом Риоко. Юмэ много думал в том числе и о ней, но они не виделись и не разговаривали уже несколько дней, быть может, даже больше недели… Он набрал номер.

***

Когда зазвонил телефон, Риоко застонала недовольно и, не открывая глаз, потянула руку в его сторону. В итоге, чтобы его найти, у неё ушло секунд десять. Затем она поднесла телефон к лицу, раскрыла глаза и сощурила их сильнее прежнего — слишком яркий свет ударил ей в глаза. На экране высвечивалось: «Тупица Оомори». Мирай заворочалась во сне. Риоко не обратила на неё никакого внимания. Тяжело вздохнув, она приняла вызов и поднесла к уху трубку: — Алло. — Алло, — ответил Юмэ. — Прости, что беспокою. Уже так поздно, наверное… — На самом деле сейчас девять только, — ответила Риоко, сверившись с настольными часами. — Ты совсем из реальности выпал, правда? — Ага. — Наверное, я тоже. Почему-то я спала. — Лето для этого и создано. — Мы что-то неправильно делаем, — ответила Риоко. — Да уж… — согласился Юмэ. — У меня ещё никогда не было такого грустного лета. Риоко было нечего сказать. Они оба молчали до тех пор, пока Юмэ не осмелился продолжить: — Скажи, Риоко, ты счастлива? Она долго думала над ответом. Когда глаза привыкли к свету телефона, включила лампу, чтобы осмотреть свою маленькую квартирку и Мирай, свернувшуюся в клубочек на другой стороне кровати. Подумала обо всём, что происходит в её жизни. Образ золотоволосой девушки задержался в голове на более долгий срок, чем хотелось бы… И человек на той стороне провода. Несмотря на всю свою холодность и, казалось бы, безразличие, иногда ей было жалко его до физической боли в груди. — Нет, — наконец ответила Риоко. — Я очень и очень несчастна. — Понятно, — Юмэ помедлил и добавил: — Я тоже. — Я знаю. Снова воцарилось молчание. Этим двоим говорить было не о чем. — Ну, тогда пока, наверное? — предложил Юмэ. — Пока… Риоко положила трубку. — Алькор? Она обернулась, когда услышала голос Мирай у себя за спиной. Закутавшись в одеяло, она сидела сзади и смотрела на Риоко с тревогой во взгляде. — Да, — кивнула та, отведя глаза в сторону — боялась, что Мирай в них посмотрит. — Я не знаю, как ему помочь. — Он, видимо, просто хотел убедиться, что один хотя бы относительно близкий человек по-прежнему рядом. «Относительно близкий…» — Давай встретимся с ним завтра, — предложила Риоко. — Умоляю. — Не думаю, что он сам захочет, — ответила Мирай. — Но попробуй. Не хочу, чтобы он умер. Риоко кивнула и выключила лампу, после чего легла поближе к Мирай, приблизилась к её маленьким обветренным губам. «Зачем я это делаю?..» Они заснули в холодных объятиях друг друга.

***

На маленькой исторической улочке города Кавасаки* собралась, по правде говоря, престранная компания: несколько старшеклассников, студентка и взрослый мужчина. Старшеклассники тихо хихикали, переговариваясь о чём-то своём, а студентка и мужчина стояли в стороне, выпускали струи сизого дыма и делали вид, что их ничего не интересует. Никто в мире физических тел и представить не мог, ради чего столь разношёрстная компания собралась этой тихой летней ночью. Они выглядели совершенно неестественно на фоне тихого провинциального городка. — Который час, Танака? — поинтересовалась студентка. В ответ на это мужчина демонстративно сморщился. Он ненавидел, когда его называли этим банальным именем, которое мать, не особо-то задумываясь, дала ему при рождении. Но в конце концов всё-таки ответил: — Половина двенадцатого. Немного осталось. — Откуда такая уверенность? — осведомилась студентка. — Она может вообще не появиться. — Она появится, Азуми, — с серьёзным видом ответил Танака. — Я это чувствую, — с этими словами он не без удовольствия повторно вдохнул зловонный дым, уже выпущенный из больных лёгких ранее. Он всегда за версту излучал вонь крепких сигарет, и не смущало это лишь Азуми, которая давно потеряла способность тонко ощущать запахи. Однако та, о ком они говорили, всё не появлялась. Старшеклассники заскучали и присели на бордюр. Один из них подошёл к автомату с газировкой и купил всем по банке. В проникновенной ночной тишине послышался шёпот открывающейся газировки, и все с удовольствием приложились к прохладным напиткам. Танака после очередного глотка взглянул на фонарь, под которым сосредоточилась компания. Мириады мотыльков парили, лихорадочно дёргая крыльями, вокруг столь желанного, но недостижимого света. Подобные картины его завораживали. Он жил уже достаточно, чтобы их ценить. Так и двигалось незаметно время за тихими разговорами и трогательным созерцанием. Уже за полночь ночную летнюю тишь прорезал странный, неестественный звук. Он напоминал одновременно отдалённые раскаты грома, игру арфы и звон церковных колоколов. Все собравшиеся обратили свой взор налево — там, по дороге, шёл некто, порождающий этот звук. Мир накрыла тёмная вуаль. Кто-то приближался, а за ним мир качался, подобно водной глади. Холодное лунное марево окружило Кавасаки, заставляя всё вокруг менять цвета и формы. И чем ближе был загадочный некто, тем сильнее искажался весь окружающий мир… Танака и Азуми, спрятав в карманы пачки с надписью LARK**, встали посреди дороги и выпрямились, старшеклассники расположились за ними. Все сосредоточили свои взгляды на приближающейся незнакомке. Девочка невысокого роста, с длинными, развивающимися на ветру, чёрными волосами, одетая в самый непримечательный, вечно летний наряд… Ледяной оттенок лица, пустые лишь с первого взгляда глаза, в которых, если постараться, можно было заметить непостижимую печаль, робкие движения худых бледных рук, — всё выражало отрешённость. Кем бы ни была эта девочка, понять и утешить в этом мире её не мог уже никто. — Когда она совершит переход, — начала Азуми тихо. — Сможем ли мы её поймать? Сейчас она кажется беззащитной, но… — Буер нам поможет. И Фауст ждёт на той стороне, — ответил Танака. — Должен ждать… — он вышел вперёд и заговорил громче, обращаясь уже к девочке: — Здравствуй, Пилигрим. Девочка остановилась. Сначала могло показаться, что она ничего не слышала или не поняла сказанного, но затем слегка наклонила голову набок, будто вопрошая. Внимание внезапно возникших на пути незнакомцев было ей непонятно. — От обычных людей ты прячешься, но не от нас, — сказал Танака. Никто не понял сразу, что Пилигрим заговорила. Её голос был тих и прохладен, но при этом разносился по всему миру, отзываясь яркими ледяными раскатами в самых дальних глубинах сознания. Создавалось такое ощущение, что говорит всё сущее, весь окружающий мир, а уста маленькой девочки так и оставались без движения. — А вы необычные люди? — спросила она медленно и с расстановкой. Когда Танаке удалось осознать сказанное, он ответил, самодовольно ухмыльнувшись: — Очень на это надеюсь. — Не причиняйте мне зла, — сказала Пилигрим, и вид её стал ещё несчастней. — А мы и не причиним, — вперёд вылез один из старшеклассников. — Просто пошли с нами. Добровольно. Пилигрим некоторое время молчала, словно задумавшись над столь интересным предложением. Затем спросила: — Что вам нужно? — Найдёшь кое-кого для нас и сможешь идти на все четыре стороны, — ответил Танака, скаля зубы. — Я не хочу никого искать. Кроме себя. — Мы предупреждали. Компания двинулась навстречу Пилигриму. Некоторое время она смотрела на приближающихся незнакомцев, и лицо её не выражало ровным счётом ничего, но затем она взмахнула правой рукой, не показывая, впрочем, испуга, и всё замерло. Вуаль, пульсировавшая до этого за её спиной, двинулась вперёд, объяла сначала тихую улочку, а затем и весь мир. Физическая вселенная разрушалась прямо на глазах, а на её месте рождалась новая. Гротескные серые скалы вырастали из земли, небеса поглощали чудаковатые разноцветные облака. Мир, построенный человеком, сметала пыль времён… Пилигрим взмахнула левой рукой, и ещё одна вуаль прошла через застывшую перед ней компанию. Родившиеся уж было бронированные тела шести соул найтов снова стали людьми. — Чёрт… А Фауст-то не обманывал. Она действительно так умеет, — испугался один из старшеклассников. — А ты думал, это всё шутки? — оскалился Танака. — Теперь вы беспомощны в этом мире, — сказала Пилигрим, перебив всё своим прохладным вселенским голосом. — Отпустите меня. — Ещё чего, — хмыкнул Танака. — У нас ещё есть козырь в рукаве. — О чём ты говоришь, Танака? — спросил другой старшеклассник шёпотом. — Она права, мы беспомощны… Что будем делать? — Без паники, — Танаку поддержала Азуми. В столь напряжённой обстановке она не испугалась, достала новую сигарету и, поджигая её, сообщила непринуждённо: — Если приглядеться, нас окружает едва видимое силовое поле, и оно обозначает границы физического мира в мире душ, в котором, по ту сторону, стоит и смотрит на нас Пилигрим. Мы не можем выбраться из поля самостоятельно — точно так же, как никто не может проникнуть к нам снаружи без разрешения Пилигрима, — закончив, Азуми посмотрела на неё. Девочка лишь безмолвно кивнула, подтверждая её слова и нисколько не изумляясь её осведомлённости — или не показывая изумления. Растерянного старшеклассника эти разъяснения, однако, не успокоили: — Ну и что с того? Что делать-то будем?! Она же убежит! — Не убежит, — оскалился Танака. Это выражение лица было, пожалуй, его самым любимым. — Мы взаперти — да — но Буер-то с самого начала находился снаружи. С этими словами он опустил взгляд вниз. Его руки, до этого, казалось, свободные и ничем не занятые, сжимали две толстые цепи — полупрозрачные, словно скованные из призрачной плоти. Они тянулись далеко назад — за пределы силового поля, созданного Пилигримом. Там, в дымке кроваво-красного тумана, рождался с глубоким, утробным рычанием какой-то силуэт. Мгновение — и из багрового тумана на свет родился огромный бронированный зверь. Его искривлённый хребет не позволял ему ходить прямо, и он стоял на четвереньках, поднимая передние лапы лишь в момент рывка. Он, впрочем, только казался зверем. На самом деле то был рыцарь, искривленный и сведённый с ума какой-то адской мукой или болью заточения. Во всём изуродованном облике его проглядывалось нечто человеческое, хоть и давно забытое. Когтистая лапа, бывшая когда-то рукой, сжимала кривую булаву. Танака, не в силах перестать ухмыляться и скалиться — настолько он был доволен собой в тот момент — взмахнул цепями, и страшный рыцарь, которого он называл Буером, перепрыгнул через силовое поле. Тень, рождённая его массивным телом, на мгновение закрыла узников силового поля, после чего земля задрожала — Буер приземлился по ту сторону, прямо перед Пилигримом, и его силуэт заслонил горевшее на востоке гигантское, кроваво-красное солнце. Когда он, движимый, словно марионетка, цепями, зажатыми в руках Танаки, взмахнул булавой, неистово, безумно вопя, все на мгновение увидели бесстрастное лицо Пилигрима, устремлённое в лицо врага. — Не убивай её, идиот! — воскликнула Азуми. — Фаусту она нужна живой! — Всё схвачено! — воскликнул Танака в восторге. — Она не позволит себя убить — верь мне! Когда Буер поднял булаву, оставив в крепкой каменистой земле глубокую рытвину, под ней никого не оказалось, а Пилигрим в это время неспешно вышагивала по правую сторону от силового поля. — Мне нужно идти, — прозвучал льдом её бесстрастный голос. — Прошу меня простить. — БУЕР! — воскликнул Танака, направляя цепи в её сторону. Неистовый зверь одним махом преодолел расстояние между собой и заветной целью. В воздух поднялась уже правая его лапа, и на сей раз Пилигриму не удалось сбежать. Мгновение спустя адский рыцарь победно взвыл, держа в руках хрупкую, крошечную по сравнению с ним, фигурку. Силовое поле разрушилось. Шесть соул найтов родились в мгновение ока и покрылись бронёй — серебристой, вольфрамово-чёрной, красной, зелёной, жёлтой… Их руки отяжелил холод оружия. Они подошли к Буеру. Рыцарь в доспехах цвета аметиста выдвинулся вперёд и заговорил голосом Танаки: — Ты идёшь с нами, Пилигрим. — Просим прощения за предоставленные неудобства, — хихикая, поклонился изумрудный рыцарь, в физическом мире бывший одним из безымянных старшеклассников. Только Азуми стояла в стороне. Она не могла торжествовать вместе со всеми. Что-то не так, слишком просто, слишком спокойно и без того бесстрастное всегда бледное лицо Пилигрима… Азуми не верила, что им удалось победить. И, конечно, оказалась права. Никто не видел взмаха руки, изменения в эмоциях или какого-то другого, совсем незаметного жеста. Но когда Пилигрим щёлкнула пальцами, этот звук эхом разнёсся по миру душ, и все сразу поняли, что бой на самом деле не окончен. Этот простой, неприметный звук вселил в их сердца тревогу. Могучая искристая вуаль двигалась на них с востока. Она пульсировала сильнее и неслась быстрее, чем те, которые Пилигрим насылала ранее, и из-за этого казалось, что она способна сделать нечто более ужасное, чем простой переход из физического мира в мир душ. Всеми овладела растерянность. Даже Буер, казавшийся неразумным, не мог оторвать взгляд от наступавшей лавины неистовой сингулярности. Пилигрим, воспользовавшись этим, выскользнула из его рук. — Жаль, что бежать бесполезно, — вздохнул рыцарь в изумрудных доспехах. В тот момент, когда кровожадная вуаль уже почти поглотила их, захлестнула пугающей неизвестностью, мир вдруг затих. Окружающие объекты перестали пульсировать, менять формы и цвета. Вуаль Пилигрима растворилась, как утренний туман. Всё происходило настолько быстро, что глаз не поспевал. Никто из участников столкновения не мог уследить за всем происходящим, даже те, кто появились столь внезапно и вновь кардинально изменили расстановку сил на поле боя. Перед шестью фигурами встали ещё семь. Семь величайших соул найтов. Семь самых бесстрашных и опасных демонов, когда-либо населявших мир душ. Семь Грезящих лордов. — Фух, вовремя, — картинно вздохнул Фауст, делая вид, что утирает пот со лба. — А вы долго продержались, Танака. Молодцы, — сказал он, обращаясь к аметистовому рыцарю. — Только поймайте её всё-таки, а то убежит ведь, — Фауст ткнул пальцем Танаке за спину. Пилигрим на самом деле никуда не убегала и даже не собиралась. Она просто стояла на месте и смотрела на собравшихся пустыми, грустными глазами. Кажется, поняла, что сопротивление бесполезно. — Твоё смирение похвально, — к ней подошла дева в маске трагикомедии. — Пойдём с нами, малышка. Пилигрим ей ничего не ответила — лишь продолжала смотреть. — Не будем медлить. Нужно наложить вериги, — скомандовала Розье, качая шлемом-звездой. Никто не стал возражать. Грезящие лорды окружили Пилигрима. В этот момент она хотела сказать: «Не надо. Отпустите, меня, пожалуйста», но никто её не услышал. В воздухе висела тревога и ощущение чего-то ужасного, и оттого скованное льдом сердце заблудившегося странника затрепетало первобытным страхом. Такая же древняя, как сами Грезящие лорды, но ничего о них не знающая, не понимающая и загнанная в угол, она тряслась, как бездомная кошка, окружённая живодёрами. Первой была Розье. Её рука, затанцевавшая в воздухе, родила знак, сотканный из золотого огня. Тяжёлая печать ударилась о грудь Пилигрима, заставив её задрожать. Всё тело, всю сущность её пронзили отравленные ядом иглы, заставив развалиться на микроскопические частицы — при этом каждая испытывала боль вселенских масштабов. — Это больно, я знаю… — заговорила Розье. — Но ничего не поделаешь. Мы должны быть уверены в том, что ты никуда от нас не убежишь. Пилигрим уже была готова поклясться в своей бесконечной верности — лишь бы эта мука прекратилась. Вслед за Розье печать наложили рыцарь-лучник, соул найт с рогатым шлемом и Илия. После него Пилигрим не выдержала и вскрикнула. На её глазах выступили слёзы. Всякий раз иглы пронзали её, расчленяли на частицы, из которых создан самый элементарный мир, а затем запирали в такой крошечный чулан, что все кости и даже все ткани, из которых они состояли, ломались разом, посылая вопли о помощи в истощённое сознание. Но Пилигрим уже не могла их принять, а ответить и оказать помощь — тем более. — Немного осталось, потерпи… — прошелестела сладко дева в маске трагикомедии, накладывая свою печать. Ноги Пилигрима подкосились. Она упала на пол. Уткнула взгляд в землю. Ей больше не хотелось смотреть на своих мучителей, даже если бы она могла. Ничего не осталось, кроме темноты. Как бы ярко ни открывала она глаза — перед ней всё равно бушевал густой мрак. Она ничего не слышала, не видела, не хотела и не ощущала, кроме нескончаемой боли… Гигант в синей броне практически впечатал её в землю. Последним был Фауст. Прежде, чем повесить свои вериги, он долго смотрел на Пилигрима и молчал, а когда и его вериги сковали тело измученной страницы, не способной даже встать с земли, он подошёл к ней, насильно поднял голову за подбородок и заставил её посмотреть ему в глаза. Перед пустыми глазами Пилигрима открылся мир страдающих душ, самой густой тьмы и самого жаркого адского пламени, чьи языки тонули в беспросветном мраке. В тот момент, когда Фауст заглянул в её глаза, к ней вернулось зрение и все чувства — и все последствия пережитой муки, сковавшей тело самыми глубокими за её бесконечную жизнь ранами. — Найди Золотого Рыцаря, — чужим, нечеловеческим голосом приказал Фауст. Пилигрим ничего не ответила. Только кивнула едва заметно — настолько сильно качнула головой, насколько позволяла невыносимая боль. Фауст кивнул ей в ответ, удовлетворённый, и отошёл в сторону. — Дело за малым, друзья, — уже своим, как всегда добродушным голосом сказал он. — На этот раз у нас всё получится. Семь демонов ещё долго торжествовали вокруг измученного, полуживого тела, принадлежавшего заблудшему среди миров страннику Рыцарь в золотой броне наблюдал за ними издали. Когда всё кончилось, он лишь вздохнул тихо и тяжело, после чего удалился в неизвестном направлении.