I'll be your song when the dance is over

      — Александра.       Джек позвал её осторожно, с другого конца комнаты. Алекс дёрнулась всем телом и подскочила на ноги ещё раньше, чем открыла глаза. Это не прибавило ей грации; ноги запутались в пледе, она оперлась о ближайший столик и едва не повалила его вместе с собой.       Джек не сдвинулся с места, не поспешил на помощь. Он знал её не первый год. Лучше не трогать, пока она такая — может и убить.       — Александра, — повторил он вместо этого. Мягко. Сочувствующе. И от этого Алекс было горше.       — Да? — пробормотала она. Джек дождался, пока она посмотрит ему в глаза. И только потом сказал:       — Твоя дочь приходит в сознание.       Алекс едва не упала опять и, наконец, села обратно на кушетку, где дремала.       — Она…       — На этот раз — уже точно, — добавил Вайс. Его губы тронула осторожная улыбка. — Я думаю, что будет хорошо, если ты придёшь. Сейчас ей будет нужно, чтобы кто-то родной оказался рядом.       На миг ей показалось — разрыдается. Кинется на грудь Вайсу, всхлипывая и подвывая. Но нет. Она сделала глубокий вдох, собралась, подняла подбородок выше и встала.       Алиса ждёт её. Алекс нужна ей. Она — её мама. Она должна быть сильной.       — Я что-то должна сделать? Или сказать? — зачем-то спросила Алекс, хотя прекрасно знала протокол таких случаев. Она сама столько раз приводила родных к выздоравливающим пациентам…       Вайс покачал головой.       — Просто побудь с ней, сколько сможешь.       — Я сколько угодно смогу, — уверенно ответила Алекс.       Коридор, ведущий к палате Алисы, казался бесконечным. Алекс ещё из коридора услышала её голос — слабый, сиплый, с какими-то надрывными нотками. Сердце Алекс сжалось. Ей больно, её девочке. Она так натерпелась… Что она чувствует? Что она помнит? Что с ней будет, когда она узнает про Сириуса?       «Я нужна ей. Я нужна ей сильной. Я приму её любой и помогу», — проговорила про себя Алекс. Вайс нажал на ручку и открыл дверь, впуская её вперёд.       Кипенно-белое бельё на больничной койке, почти такого же оттенка льняная сорочка, и неровные, обожжённые кудри, заслоняющие лицо, падают вперёд волнами. Волосы никогда не были чёрными, летом они могли выгореть до тёмно-русого оттенка, но сейчас кажется, что темнее их нет ничего. Алиса сидела, согнувшись пополам, плечи тяжело поднимались и опускались, лопатки и позвонки проступили под лёгкой тканью. Две целительницы — Нелли и Ирма — стояли с двух сторон от неё, и Нелли привычно ворковала ей на ухо, осторожно держа за плечи. Ирма же колдовала, накладывала крест-накрест охлаждающие…       Ну, конечно. Там обширный ожог и ей больно, маленькой. Такая боль не перестаёт так сразу.       — Сейчас пройдёт, лапушка, сейчас пройдёт, — произнесла Нелли негромко и ласково, напевно. — Посмотри лучше… Мама твоя пришла.       До этого казалось, что дочь едва осознаёт реальность и реагирует на неё, но после слова «мама» Алиса словно очнулась. Медленно подняла голову. Её глаза — словно застывшие, неживые. Два вишнёвых омута на бледном-бледном лице. В груди Алекс всё содрогнулось, но нет, ей плакать нельзя. Она потом поплачет, потом, когда выйдет из этой палаты.       — Касси… — проговорила она и подошла ближе. — Касси, я здесь. Всё хорошо. Я здесь…       Алиса моргала, словно не узнавая её. В её лице происходили перемены. Это была она, её дочка, но совсем другая — раненая, сломленная, прошедшая через ад. Но теперь-то она, Алекс, рядом… Теперь всё будет хорошо, теперь станет легче.       — Касси… — прошептала Алекс, становясь совсем близко, бедром коснулась койки. Протянула руку и коснулась пальцами её щеки. Глаза Алисы расширились…       Одновременно с резким, почти животным криком, палата наполнилась шумом и треском. Нелли попробовала перехватить руки Алисы — и отлетела в сторону, упала, проехалась по полу и врезалась в стену. Алиса забыла про боль, выпрямилась, рывком вскочила, раскалёнными ладонями перехватила запястье Алекс. Она на грани выброса. Она уже в процессе выброса, за секунду разогналась.       Как на вершине вулкана…       — Касси, маленькая, пожалуйста, — прохрипела Алекс, не мигая. Кожа бугрилась от жара там, где Алиса её схватила. Во имя всех Великих, это было больно. Но не так больно, как её девочке. — Прошу…       О чём она её просила?       Её дочь её не слышала.       Вайс ошибся. Её дочь не пришла в себя.       Ладони, которые когда-то были пухлыми, с ямочками, которые когда-то учились нажимать на клавиши фортепиано и строить башенки из гальки и мокрого песка, схватили её за горло и в три шага дотащили до противоположной стены. Алиса не моргала, не сводила с неё глаз, пока дубасила затылком об стену. Вайс попробовал физически оттащить её в сторону; не смог, она только крепче пальцы вцепила…       Ладони Алисы были обжигающе горячие. Ладони, которые когда-то сформировались в её теле, убивали Алекс.       «Может, она убьёт меня», — пронеслось у неё в голове, и эта мысль принесла чудовищно-сладкое облегчение.       Магия. В ней билась невербальная магия. И она захлёстывала так, что Алиса не помнила себя. Алекс уже видела это однажды.       Три перекрёстных заклятия, три разных палочки — только так Алиса ослабела и отпустила её. Правую руку удерживало одно заклинание, левую — другое, а саму Алису — третье, самое сильное, и она стояла, широко раскинув руки, словно на распятье. Лучше бы Алиса убила её, чем Алекс пришлось это видеть… Она же видит, как Алисе плохо и больно…       Алекс стояла, задыхаясь, держась за грудную клетку ключицами. К шее не прикоснуться, вся в пузырях и волдырях. Но что эта боль по сравнению с…       — Касси… — повторила она выжженным шёпотом, и Алиса снова дёрнулась, но теперь в магических путах.       — Александра, выйди. Сейчас, — быстро процедил Джек, разворачивая вокруг Алисы магическую защитную сферу. Заклинания разом отпустили — внутри магической сферы Алиса неопасна. Алиса тут же сжалась в комок, закрыла голову руками, и молнии прорывались из её спины к краям сферы. А ещё она громко кричала.       — Джек, ей же больно! — взмолилась Алекс хрипло, и каждый звук давался с болью в обожжённой гортани, но это её не останавливало. — Дай мне поговорить с ней, я её успокою… Я могу её успокоить… Я её мама…       — Александра, — повторил он. — Тебе надо выйти.       — Я её мама! — попробовала выкрикнуть Алекс, но, как в страшном сне, голос не шёл.              — Да, и поэтому я прошу тебя уйти. Последний раз прошу.       — Не-ет… Касси…       И потом Алекс увидела это… То, как от этого простого слова Алиса дёрнулась, как от Круциатуса, которым её пытали.       Её собственное имя, имя, которое ей дала Алекс, само стало проклятьем.       Когда-то это было и её, Алекс, имя тоже. Алиса услышала, как один из братьев так называет её, повернула голову машинально, подумала, что обратились к ней… И тут Беллатриса сбила её с ног.       А теперь… Из уст родной матери это звучит как проклятье. Как приговор.       — Джек, я должна что-то…       — Ирма, пожалуйста, — сказал Джек, глядя мимо неё. Он присел рядом с Алисой, которая теперь лежала, свернувшись в комок, и её магическое ядро было вывернуто наизнанку визуальной сферой, и не нужно было обладать особыми целительскими навыками, чтобы понимать, что дело очень, очень плохо. Алисе нужно было срочно ограничить магию, иначе не переживёт.       И Вайс, видимо, начал это делать. Но Алекс этого не видела. Её вывели из палаты, и она осталась в коридоре. И боль от ожогов, и слепой, полный ненависти взгляд Алисы — всё нахлынуло на неё, и она лишилась чувств.

***

      Алекс знала это отделение, как свои пять пальцев, могла пройти в любое место с закрытыми глазами. Она помнила заклинание-ключ от каждой двери. Вайс (возможно, по этой причине) менял защиту к своему кабинету каждые два-три месяца, но не прошло и пяти минут, как Алекс проникла внутрь. Она равнодушно прошла позади одного из кресел, бесшумно ступая по мягкому ковру, оперлась плечом о стеллаж с открытыми полками и, приложив усилия, сдвинула его с места. Колдовать внутри было опасно — мог сработать охранный оповещатель…       Три, четыре, пять толчков — и вот стеллаж сдвинут, перед ней дверь задней комнаты, в которой Вайс хранил записи и где стояла тахта, на которой он ночевал в суточные смены. На ней же первые двое суток после атаки на Отдел Тайн спала Алекс, пока Вайс довольно красноречиво не выставил её за неоднократные попытки приблизиться к дочери.       Ещё и сделал запрет на посещение. Официальный, с заверенной печатью Святого Мунго.       Словно забыл, сколько она здесь проработала и что некоторые вещи, вроде таких запретов, придумала лично.       Алекс не была дурой, она не собиралась приближаться к дочери. Ей лишь было интересно, как продвигается её терапия. Прошло уже слишком много дней, и любое промедление не играло им на руку.       Она зашла в эту комнату, не закрывая за собой дверь. Окна в этой комнатушке не было, а свет зажигать без палочки не хотелось. Алекс была вооружена обычным маггловским фонариком, с ним она и стала перебирать каталоги с медицинскими картами больных. Вытянула контейнер с картами на буквы «И», «К», «Л», «М»…       — Поставь на место, — спокойно проговорил Вайс ей в спину. — Там ты не найдёшь.       — Сегодня не твоё дежурство, — ответила Алекс, не прекращая своего занятия. Вайс подошёл ближе и забрал из её рук контейнер, задвинул его на место.       — Даже не хочу знать, откуда в тебе уверенность, когда «мои» и «не мои» дежурства.       Он протянул ей руку, чтобы она взялась за неё и встала. Алекс не отреагировала.       — Я видела график за стойкой дежурной ведьмы, — она продолжала светить фонариком, и смотрела на Вайса снизу вверх. — Здесь нет карты моей дочери. Почему?       В темноте было плохо видно, но наверняка Вайс скривился от недовольства. Алекс перевела луч фонарика на него, чтобы проверить. Да, скривился. И поморщился от яркого света.       — Может, потому что это конфиденциальная информация? Понятие «тайна целителя» тебе знакомо?       — Ты знаешь, что мне дела нет до тайны целителя. Если что-то способно повлиять на ход заседания…       Вайс определённо выходил из себя.       — Мне наплевать на ход заседания, и я уже сказал об этом Амелии, которая, как удивительно, как раз за заседание и ответственна, — он говорил быстро и зло. — И она мои слова приняла. Твоя дочь не готова к тому, чтобы в них участвовать…       — Пусть не участвует, — как ни в чём не бывало вставила Алекс, — но её воспоминания могут быть ценны…       — Они неприкосновенны, — отрезал Вайс. — Особенно для тебя. У тебя всё ещё запрет на посещение и… — он посмотрел на часы, — минута до того, как я вызову охрану. И на этот раз, Алекс, они не просто выставят тебя за дверь.       Алекс нарочито медленно поднялась на ноги и щёлкнула кнопкой на фонарике, наконец выключив его.       — Они мне ничего не сделают, как и ты. Мне нужно, чтобы ты сказал, что происходит с моей дочерью и насколько она способна управлять своими силами…       — Я тебя не выношу… — он прикрыл глаза и надавил кончиками указательных и средних пальцев на веки. — Бога ради, почему я всё ещё пытаюсь говорить с тобой, как с коллегой? Может, потому что я тешу себя надеждой, что ты помнишь, каково это, когда неуравновешенные родственники больных вмешиваются в твою работу?       — Её отец может сгнить заживо в Азкабане, если раньше не вздёрнет себя в камере предварительного заключения, — прошипела Алекс, приблизившись к нему совсем близко, — и моя дочь способна на это повлиять сильнее, чем ты думаешь!       Она видела, как от её резкого дыхания качнулись упавшие на лицо пряди волос с проседью.       — Я лечу Алису, а не тебя и твоего бывшего супруга, — медленно произнёс Вайс. — И я не собираюсь способствовать тому, чтобы ей стало хуже.       — Мне даже не надо с ней говорить, просто предоставь мне отчёты… — она обернулась и снова щёлкнула фонариком, чтобы поискать какие-то бумаги, хотя, честно говоря, надежды у неё особой не было. Они не здесь. Вайс бы вёл себя иначе, если бы прятал их в этой комнате. Где они?       Он быстро и безмолвно наколдовал Патронуса (крупного барсука), которого направил прямиком к охране.       — Ты хочешь потерять кого-то одного или их обоих? — негромко произнёс он. — Наверное, всё же обоих, лишь бы убедиться в своей правоте. В этом вся ты.       — В этом вся я, когда дело касается жизней моих близких. В прошлый раз я была права, — она обернулась, и голубоватый огонёк на конце его палочки блеснул в её злых тёмных глазах. — И если бы тогда это признали, Сириус бы не попал в тюрьму. Так что в голове моей дочери и почему ты не можешь снять с неё «недееспособность»?       — Ты хочешь знать? — вкрадчиво спросил Вайс. Он не шевелился.       Алекс пару раз кивнула. У неё подрагивали плечи, хотя осанка была стальной, как и всегда — если рухнут стены и своды этой больницы, она даже чуть не сгорбится.       — За этим я и пришла.       Вайс заговорил одновременно с тем, как в комнату вошли двое волшебников в светло-серой униформе. По одному кивку головы они обездвижили Алекс из-за спины.       — Гриндилоу под кроватью. Твою дочь занимает гриндилоу под кроватью. И пока я не пойму, как он туда попал и как его вытащить, мы не сдвинемся с места. Вернее, теперь, когда я вижу тебя, я могу понять, как он туда попал, — Вайс позволил себе сардонически приподнять уголки губ. Алекс так и не сводила с него взгляда. — А теперь — прошу, проследуй за охраной. И, Бога ради, не выказывай сопротивления, не порти себе жизнь.       Вайс видел по её глазам, что она хочет посоветовать ему сделать с его напутствием, но заклинания действовали сильнее. Когда Алекс увели — судя по звукам, и правда не особо выказывающую сопротивление, — он тяжело вздохнул и покачал головой.       Сегодня и правда было не его дежурство. Алекс словно чувствовала, когда ей надо прийти — в ночь, когда её дочь перевели в надзорную палату.

***

      За двое суток в надзорной палате Алиса научилась делать две вещи: есть всё, что дают, и не шевелиться без лишней необходимости. Она увидела, как кормят тех, кто хоть пару ложек оставляет на тарелке, как следят за теми, под кем лишний раз скрипит матрас. Алиса просто лежала, подтянув колени к груди, и смотрела в одну точку, и часы слепо протекали мимо неё. Можно было бы выспаться, но она не хотела. Боялась, что заснёт и снова будет тонуть. Когда к ней подходил кто-то из дежурных целителей, она осторожно улыбалась и кивала: всё хорошо, с ней всё в порядке.       Алиса не пикнула, когда в палату вошёл Вайс. Она безропотно поднялась с кровати, удивляясь, что ещё может ходить после долгих часов в постели. Так же, как и в надзорной палате, улыбалась и кивала в ответ на его вопросы… И, лишь оказавшись в привычном кресле в его кабинете, смогла расслабиться. Разрыдаться не получилось, но получилось довериться и начать говорить.       Она успела двенадцать раз повторить, что не хотела умирать, не хотела вредить себе, когда Вайс взял её за руку. Она в упор не слышала, что он говорил ей: «Алиса, я знаю. Я знаю».       Она предполагала, что Вайс будет обвинять её в попытке уйти из жизни не в его смену. Но Вайс лишь смотрел на неё с внимательной заботой, смотрел прямо вглубь её. Он верил ей — Алиса это видела. И почему-то его интересовали не мотивы Алисы, а то, о чём она думала. И та легко, удивлённо рассказала, как мелькали воспоминания о море в детстве, об озёрах, о Римусе…       — Детские воспоминания — это регресс, — негромко сказал Вайс. — Помнишь, мы говорили про «якоря» — то, за что можно держаться, когда нет опоры под ногами? Чаще всего это тоже поиск «якоря», попытка зацепиться за что-то надежное. То, в чем ты абсолютно уверена.       — В моём детстве было несколько вещей, за которые я бы могла зацепиться… Хотя нет. Вообще там было много хорошего, — негромко сказала Алиса. — Были добрые люди, которые мне помогали. Я вспоминаю крëстного. Когда я была маленькой, он был мне как… ну, временами, когда мог, он выполнял роль отца. Он спас меня от главного детского кошмара. Теперь это наша общая шутка, хотя это было так давно, что я даже не вспоминаю почти…       Вайс не стал кивать.       — Ты говоришь, что это не более чем шутка или давнее воспоминание, но, тем не менее, монстр, который преследовал тебя в магическом сне — гриндилоу. И ты несколько раз приводила его в пример, когда, допустим, говорила о каких-то внезапных или жутких событиях.              Она длинно выдохнула и негромко проговорила:       — Это то, что я запомнила на всю жизнь. Такая… Хлёсткая метафора.       — Поделишься? — спросил он почти шёпотом.       Алиса подняла глаза к потолку. Она молчала дольше трёх минут, и Вайс её не торопил. Начинать эту историю, наверное, должно было быть очень больно. Но оказалось, что это почти как дышать: если не вдумываться в этот процесс, он кажется незаметным.       — Мне было пять. Мама болела. Ну, я так думала, — отрывисто, делая паузы, заговорила Алиса. — Ей было плохо все время. Она лежала в постели или сидела где-то в доме. Не играла со мной, не разговаривала… Не кормила меня. Я тянула её за руки, чтобы мы сходили в магазин за едой, но она не реагировала. Она вообще ничего не делала… Во-об-ще.       Алиса прикрыла глаза. Сперва, конечно, всё было не так. В самых ранних воспоминаниях Алиса сидела под мириадами огней рождественской ёлки, маленькая и заворожённая. Хлопнула входная дверь, по полу прокатился морозный воздух, и кто-то высокий позвал её. Алиса подскочила, уронив пару игрушек, и побежала, её быстро подхватили на руки и закружили — дух захватило! Папа или Римус — Алиса не знала этого точно, но временами ей хотелось верить, что всё же папа. Он был худой и очень сильный, у него были твёрдые и при этом ласковые ладони. Он целовал её в щёки, потом ставил на землю, поправлял ей хвостики, Алиса капризничала и бежала обратно к ёлке.       Потом ей было три, и она ходила среди больших коробок в новом, незнакомом доме. Он был пустым и белым, а ещё холодным, очень холодным. Алисе не нравилось, она хотела обратно, хотела к папе… Но мама расстраивалась, когда Алиса говорила о папе, так что та перестала. Мама очень долго распаковывала коробки и всё время куда-то моталась, и брала Алису с собой. Она много работала то в одних местах, то в других, иногда и ночью — и тогда Алиса спала где-то рядом с ней на какой-нибудь тахте или на диванчике.       Иногда Алиса засыпала с мамой, а просыпалась одна. Начинала плакать и появлялся кто-то чужой, говорил ей, что мама на «смене», «операции», «дежурстве» — все эти слова были Алисе незнакомыми, и она злилась и капризничала. Как какие-то смены или дежурства могут быть важнее её самой? Постепенно она отвлекалась, и потом, спустя долгие часы, приходила мама, целовала в макушку и спрашивала, поела ли она. О, Алиса голодной никогда не была. С кем бы она ни оставалась, о ней всегда заботились, и в первую очередь кормили.       Алисе было четыре. От мамы пахло чем-то чужим и очень грустным — спиртом, лекарствами, старой одеждой. Так, наверное, пахли все эти дежурства. Когда их стало меньше, Алиса была вне себя от счастья. Мама перестала ходить на работу, перестала таскать её с собой, и они просто были в их новом, холодном доме, она и мама. Алиса очень радовалась. Можно было бесконечно лежать рядом с мамой на её большой, холодной кровати, листать книжки, притаскивать туда игрушки. Иногда мама играла с ней, но чаще — лежала, спрятав голову под подушку. Ей не нравилось, когда Алиса пыталась её оттуда достать. Может, это была её собственная игра?       А ещё мама спала, и тогда играть надо было очень тихо. А лучше — вообще уйти из комнаты, и играть в другом месте… Да вот только везде было грустно и холодно.       Иногда мама просыпалась, спрашивала, голодна ли Алиса, отправляла её в ванну и переодеваться в чистое. Настоящим праздником было, когда они шли в магазин. Мама надевала поверх пижамы кофту и мантию, и Алису приодевала во что-то приличное, и Алиса топала за ней, сжимая в руках любимого игрушечного кролика… Она помнила, что это подарок от папы, но при маме упоминать об этом было нельзя, она снова уходила прятаться под подушку и спать.       Алисе исполнилось пять. Они никак это не отпраздновали, Алиса узнала о том, что стала старше, уже позже. Однажды в магазине мама купила два огромных, во всю тележку для продуктов, пакета кукурузных хлопьев, и теперь Алиса могла сама себе готовить завтраки — черпать миской из этого пакета хлопьев, сколько влезет, и заливать молоком. Она была очень самостоятельной, что нравилось маме, которая теперь вообще не улыбалась, и ей вообще практически ничего не нравилось.       — Мне было одиноко, я очень боялась, но придумала целый мир, где со мной разговаривали мои игрушки, — говорила Алиса. Лицо Вайса выражало сочувствие и тревогу, и это странным образом подкрепляло уверенность. — Там были мои куклы, мы с ними ходили в магазин и пекли пироги, укладывали друг друга спать. И ещë мой большой кролик, Курт. Я его обожала. Он был моим самым верным другом. Я не ходила в начальную школу — мама не водила, и я не просилась. Сейчас я не понимаю, сколько времени мы так прожили… Долго, пожалуй. Может, пару недель или больше.       Я доела всю еду. Были такие огромные пакеты хлопьев, они стояли в углу кухни, я их подъедала. А потом хлопья закончились. Были банки с фасолью. Я их научилась открывать и ела фасоль… А потом кончилось всё. Вообще всё. Я нашла крупу, попробовала ее сварить, но не смогла. Только всё испортила. Сухая она тоже была невкусная… Я пошла просить маму пойти в магазин, а она не реагировала. Она не замечала меня, и сама ничего не ела…       Алиса это прекрасно помнила. Она долго стояла у двери маминой спальни, переминалась с ноги на ногу, беззвучно плакала. Ей не хотелось, ей правда не хотелось тревожить маму. Она думала, что маме плохо от одного её вида, старалась вообще её не беспокоить… Но Алиса была ужасно голодна. У неё болел живот так, словно там поселился какой-то зверёк, и подъедал её изнутри.              И когда Алиса переборола себя, вошла в спальню, стала уговаривать маму встать, трясла её, а та лишь отворачивалась и отмахивалась… Алиса чувствовала, что её мир раскалывается на части. Она не нужна никому, даже собственной маме.       — И что ты тогда сделала? — осторожно спросил Вайс. Алиса открыла глаза. Его глаза были большими и грустными.       — Я ушла к себе в комнату, — негромко ответила Алиса. — У меня болел живот, и я уже понимала, что от воображаемого чаепития не станет лучше. Я решила поиграть в шкафу… Мне нравилось там играть. В доме было холодно (мама же не топила), а в шкафу можно было закрыться, обложиться вещами и игрушками… Это был мой домик… — её взгляд слегка затуманился. — Но в этот раз, когда я открыла шкаф, то, увидела, что там сидел боггарт. Вернее, тогда я не знала, что это боггарт. Я увидела гриндилоу посреди своих вещей и игрушек. Я испугалась так, что не могла дышать… Он полетал вокруг меня и залез под кровать. Под мою кровать.       — Почему твой боггарт обернулся именно гриндилоу? — тихо спросил Вайс.       — А я их боялась больше всего на свете. Ещё до этого, месяцы назад, я нашла мамину книжку про магических существ. Хотела посмотреть на единорогов или подобную ерунду, но там был огромный подвижный разворот про гриндилоу. Я очень испугалась, начала кричать… И долго ещë боялась, и после вот этого случая с боггартом — тоже. Долго… — Алиса поморщилась. — Может, только когда в школу пошла, меня перестало от них коробить.       Вайс коротко кивнул, слегка прищурясь.       — И что было потом, когда боггарт спрятался под кровать?       — Я помню, что мама оказалась на кухне. Она сидела на полу перед открытым пустым холодильником… Я к ней спустилась, попросила помощи, а она не отреагировала. Опять. Она просто сидела на полу.       Она замолчала. Вайс опустил голову.       — И я начала плакать, — продолжила Алиса. — Сначала тихо, потом все сильнее и сильнее… Я кричала. Не на маму, а просто… Мама даже не смотрела в мою сторону — только на холодильник. А потом… Я помню, что прибежал Римус. Магия крёстных тогда сработала, он подумал, что я в смертельной опасности. Он был такой напуганный, а я увидела его и совсем зашлась в криках. Он взял меня на руки, но я не останавливалась. Я рыдала и рыдала… Так рыдала, что меня потом стошнило. Я помню, по крайней мере, что мне было очень плохо. Но он не уходил. Может, потом он дал мне умиротворяющий бальзам, а может, я сама успокоилась. Мы с ним сидели на крыльце, он держал меня на коленях, укачивал, как бы… И я задремала на какое-то время. А он всё время сидел, держал меня, обнимал…       Алиса сглотнула, положив ладонь на грудную клетку. Было легко рассказывать о том, как мама постепенно погружалась в депрессию и отстранялась от неё, как она страдала от голода, но о том, как Римус её спас, говорить было чудовищно тяжело. Может, она до сих пор чувствовала себя виноватой перед Римусом.       — Потом я проснулась, — тихо продолжила она. — Стало холодно, Римус закутал меня в свою куртку. Я ему сказала, что в моей спальне монстр, и он пошëл туда со мной на руках… И я очень боялась, снова заплакала, но он победил его за секунду. Превратил в комок пыли и отправил в окно. Ходил со мной по всему дому, показывал, что больше ни в каком шкафу никаких монстров нет, но я все равно была в панике. Меня всё колотило и трясло. Он понял, что я ещё и не ела ничего, попробовал накормить… Меня опять стошнило. Может, психика так среагировала в ответ на то, что мама от меня отгородилась, — она помотала головой, пытаясь отогнать плохие воспоминания. — Так что… Я поехала жить к Рему.       Это были очень долгие и грустные дни. Алиса скучала по маме, переживала, что той станет хуже, хотя Римус часто повторял, что ей помогают. Она теперь жила в тепле, спала в уютной постели Римуса (сам он довольствовался хлипким диваном), всегда была сытой, что, собственно, не мешало ей просыпаться с криками и бояться засыпать, просить кормить её, даже когда есть не хотелось — она просто боялась, что еда внезапно закончится. Римус мог кормить её столько, сколько она попросит, всегда показывал, где и какие запасы в его доме хранятся, говорил, что Алиса сама, без него, может взять, что захочет.       А потом приблизилось полнолуние и Римус долго объяснял ей, что не бросает её, а просто оставит на пару дней погостить у Тонксов… Алиса едва держалась, чтобы не расплакаться при тёте, которую не устроили неаккуратно заплетённые косички и круги под глазами, а ещё отсутствие пуговицы на рубашке Римуса.       — Спасибо вам, мистер, — довольно-таки прохладно сказала тётя Андромеда, приобнимая застывшую Алису одной рукой, — но дальше мы сами.       Алиса помотала головой и вздохнула.       — Я часто думаю о детстве в последнее время. Почему это может быть?       — До твоей истории я мог бы высказать предположение, что в детстве тебе было безопаснее и проще, — не сразу ответил Вайс. — Но то, с чем ты поделилась — пожалуй, это история о страшном потрясении даже для взрослого человека, не говоря уже о маленьком ребëнке. Пока твоя мама бездействовала, ты фактически лишилась единственного надëжного, значимого взрослого, лишилась безопасности, пищи, уверенности в будущем. Ты сама о себе заботилась, несмотря на очень маленький возраст, и диссоциировалась от пугающей реальности в играх и фантазиях. Это совершенно нормальный защитный механизм для маленького ребёнка, которым ты и была, но ты была ещё слишком юной для первых физических проявлений магии. Однако ты была связана с крёстным. Твоë магическое ядро сочло, что ты в смертельной опасности, и послало сигнал крëстному. Он спас тебя. Гриндилоу был частью опасного мира, и твоя мама едва не стала частью его тоже. Иногда мы вспоминаем что-то из детства, когда ощущаем похожие чувства. Сейчас ты в больнице, в изоляции, мамы рядом нет. Как ты еë ощущаешь?       — Почти так же, — тут же проговорила Алиса. — Она меня оставила перед лицом опасности. Всë, что со мной случилось — это из-за неë. Она виновата.              — В том, что тебя пытали в Министерстве? — уточнил он.       Алиса сморгнула. Она всё ещё думала о том тяжёлом периоде в детстве, но Вайс умел быстро её «переключать» на то, на что важно обратить внимание.       — Лестрейнджи бы не пришли за мной, если бы не мой магический дар. Они бы никогда меня не достали, если бы мама меня защитила. Я думаю, что она знала о природе моего дара и о моих видениях, и головных болях… Мерлин, да она дала мне своё имя! Сделала меня… мишенью…       — Она родила тебя, — заключил Вайс. — В этом еë вина?       В горле встал ком.       — О, Господи…       — Ведь это она передала тебе и твой дар, и родственные связи с террористами. Это из-за неë тебе приходится страдать. Я правильно рассуждаю?       — Я не имела в виду…       — Она родила тебя, зная, на что тебя может обречь, — спокойно говорил Вайс, глядя прямо на неё. — Если ты говоришь, что она знала обо всëм, что ты переживаешь… Как она должна была тебя защитить?       — Рассказать мне! — выпалила Алиса. — Рассказать мне о том, что меня ждёт, о том, что я в опасности… Я бы… не знаю, я бы была готова. Может, она бы меня спрятала…       — Если бы она тебе рассказала и ты знала о том, что ты в опасности, о том, что на тебя могут ополчиться Пожиратели смерти, от чего бы это тебя защитило?       Вопрос был прямой и очень конкретный. Алиса почувствовала, что её прижали к стене. Ответить ей было, по существу, нечего. Что мама могла бы сделать? Куда бы увезла? Лестрейнджи проникли в её разум и наслали ей лживые видения впервые ещё когда сидели за решёткой, за сотни километров от Хогвартса.       — По итогу… ни от чего, — сдалась Алиса. Она запустила пальцы в короткие, лохматые волосы. — Я бы ещё раньше стала психованной, как сейчас. А они бы нашли способ меня достать, куда бы я ни поехала. И моя магия… всë равно были бы выбросы. Никакого спасения нет…       — Поэтому ты хотела поговорить с Регулусом?       — Я с ним иначе себя ощущала. Безопаснее как будто. Не сразу, но… потом мне стало легче. С ним было легче, чем… чем тут. Мне не было больно.       — Он ведь тоже оставлял тебя. И дразнил, подначивал на разные эмоции.       — Были моменты, когда было хорошо.       — Ты жалеешь, что не удалось его увидеть, когда ты нырнула в ванну? — мягко спросил Вайс.       — Я его увидела. Он стоял вдалеке, а потом повернулся и сказал, что я не должна была приходить…       Вайс слегка нахмурился.       — А… — произнёс он задумчиво. — Он тоже тебя оставил.       — ПЕРЕСТАНЬТЕ! — выкрикнула Алиса, но получилось не так громко и оскорблённо, как ей хотелось бы.       — Почему, как ты думаешь? — не унывал Вайс. Алиса резко выдохнула и встала с кресла, повернулась к двери, потом притворилась, что просто хочет пройтись по кабинету, обхватив себя руками.       — Я знаю, что его на самом деле нет, — проговорила она сухо и быстро. — Он умер больше пятнадцати лет назад. Я знаю. Я просто… — она остановилась перед окном. — Мне нужен был кто-то, кто может мне помочь. Кто-то, кто понимает меня. Рядом никого не было, я сильно устала и расстроилась…       — Тебе нужно было утешение. Нужно было, чтобы тебя услышали… — сказал Вайс из-за её спины, не вставая с кресла. Алиса не оборачивалась. — Без осуждения, без лишних вопросов. Нужно было, чтобы кто-то понял тебя.       — Я не хотела умирать, — она прикрыла глаза. — Я не хотела причинять себе вред. Клянусь, я не хотела. Я просто хотела, чтобы мне стало легче.       — Алиса, я тебе верю. Ты хотела, чтобы тебе стало легче. Но я хочу, чтобы ты постаралась ответить честно, — Вайс сделал паузу. Алисе пришлось открыть глаза и посмотреть на него. — Мне просто нужно знать. Была ли у тебя мысль… может, пусть даже на долю секунды… о том, что ты готова сдаться? Или больше не хочешь бороться?       Алиса отвела глаза — смотреть на терапевта сейчас было почти невыносимо. Он сам по себе был невыносимым со своей добротой и расчётливым рвением разобраться в её случае.       — Я хотела взять паузу, — проговорила она тихо. — Вдохнуть свежего воздуха и утешиться. Но… — она вздохнула и чуть помотала головой, словно отгоняя наваждение. — Да. Я устала бороться. Мне стыдно, что я заставила Римуса переживать. Он второй раз спас мне жизнь — да нет, они все боролись за мою жизнь, пытались меня из Отдела Тайн вытащить, вы меня спасаете, а я ложусь в ванну и глотаю воды… Но я правда очень устала. Мне тяжело. Я чувствую, что мне ничего не помогает — ни наши разговоры, ни просто нахождение здесь. Дни идут, мой папа в камере, мама… — Алиса невесело фыркнула, — да чёрт знает, где мама, но у неё явно не лучшие дни. А я словно в пузыре, и не могу его проткнуть, не могу понять, что мне делать… — она посмотрела на ладони. — И магия… у меня даже её отняли, а раньше я хоть какие-то эмоции могла сублимировать. Да и просто ощущать внутри себя этот тёплый поток и ощущать, что я жива, по-настоящему жива. Когда я с Регулусом была, я не чувствовала этой пустоты. А я тут заперта, во всём ограничена, и, может, и правда будет легче сбежать куда-то — к Регулусу или…       — Или просто из больницы, — негромко заключил Вайс. По спине Алисы пробежал холодок.       — Вы знаете, — сказала она без доли вины. Вайс кивнул с грустной полуулыбкой.       — О том, что происходит в больнице, я всё знаю. Злишься на меня?       — Да при чём тут…       Тут Вайс встал на ноги — Алиса уже успела подумать, что он до конца их разговора будет сохранять дистанцию и сидеть в своём кресле, что бы она ни творила.       — Ну а кто тебя здесь запер? — это не звучало как упрёк. Просто очень точное замечание. — Кто ограничил твою магию и раз за разом заставляет сталкиваться нос к носу с твоей беспомощностью? Кого не было в больнице, когда ты была на грани?       Алиса отвела взгляд. Её плечи напряглись и, конечно, Вайс это уже считал.       — Я не хочу на вас злиться, — едва слышно произнесла она.       — Вообще-то, я думаю, что ты имеешь право. Более того, ты должна злиться. На меня, на твою маму, на правительство… — он чуть наклонился вперёд. — Мало ли у тебя причин?       Алиса помотала головой и отошла в другую часть кабинета, к шкафу с открытыми полками, где стояли книги и какие-то колдомедицинские вещи, похожие на те, которыми пользовалась её мама, набор котелков…       — Я не могу злиться. Нет. Нет… — зашептала она, снова обхватывая себя руками. Вайс не сдвинулся с места.       — Почему?       Это прозвучало тихо, словно осторожное заклинание.       — Потому что когда я злюсь… — она вздохнула и обернулась. В её глазах не было слёз. — Последний раз, когда я разозлилась, я убила человека.       В кабинете повисла тишина. Вайс не спешил с ответом. А когда заговорил, его голос звучал чуть холоднее, но едва ли от злости на Алису.       — Я всё же позволю себе напомнить, что этот человек изуродовал и едва не убил твою мать, а потом пытался проделать то же с твоим отцом. Он пытал тебя и заставлял смотреть, как страдают твои близкие, — он говорил медленно и отрывисто. — Он втянул тебя в бой, в котором ты не должна была принимать участие, и на войне… иногда приходится это делать. Но сейчас ты не в бою, и здесь нет того человека. И ты злилась всю жизнь, а убила лишь однажды, когда тебя вынудили.       Это было ровно то же, что ей говорили при каждой встрече и Римус, и Тонкс. Но из уст Вайса это звучало иначе и попадало в самое сердце с колдомедицинской точностью.       — Мне показалось, что я её видела, — прошептала Алиса. Её пальцы бесконтрольно теребили браслеты на руках. — В зеркале. Я была в истерике, плакала, посмотрела в зеркало и на какую-то долю секунды мне показалось, что там — она…       — Она — часть тебя, — негромко сказал Вайс. — Той половины семьи, ответственной за твои страдания. Тебе не хочется отождествлять себя с ней. Лучше — с Регулусом. Он безопасный, — Алиса подняла взгляд и слегка нахмурилась. «Что он несёт?» — Он не причинял тебе боли. В отношении родственных связей он стоит со стороны папы, а не мамы — тоже плюс. А ещё я могу предположить, что ты никогда его не видела. По существу, он ничего для тебя не сделал, что даёт тебе простор для фантазии… Весь его образ в твоей голове — только то, что ты придумала.       В горле встал ком. В груди потеплело. О, вот теперь Алиса начала чувствовать ярость. Вернее, теперь она была ощутимой, едва сдерживаемой… А Вайс не останавливался.       — Можно придумать себе идеального родственника — не маму, которая долгие годы молчала, и не папу, которого вечно приходится откуда-то вытаскивать, не крёстного, который, может, и мог бы заменить тебе отца, но не стал… — он чуть склонил голову, как бы пытаясь ещё внимательнее заглянуть в её глаза. — Мне продолжать?       Она нервно выдохнула и кисло улыбнулась, пытаясь защититься. Руки сжались в кулаки — ну и ладно, пускай он видит.       — Вы меня провоцируете, чтобы я на вас разозлилась, — и голос стал остёр, как лезвие.       — Да нет, что ты, Алиса, — Вайс слегка качнул головой. В его голосе не было ни доли иронии или насмешки, только серьёзность. — Это не провокации, это правда. Регулуса нет нигде, кроме твоей головы, и сбегать к нему — безопаснее, чем сталкиваться с реальностью.       Он замолчал. Алиса разжала кулаки. Она тосковала по невербальной магии, как никогда — как бы сейчас было приятно погонять тепло по кончикам пальцев, по ладоням, слегка выпустить пар… Но у неё и это отняли. И Вайс напирает, говоря о самом её драгоценном.       Его голос стал тяжелее.       — Но даже он довольно красноречиво сказал тебе, что не хочет…       Вайс мягко держал её взгляд. Он всегда говорил завершёнными, полными предложениями, а теперь — не стал. Что он не договорил сейчас?       Уже неважно.       Всего несколько секунд. Она со злостью столкнула с ближайшей полки то, что там было — несчастные чугунные котелки, какие-то награды за колдомедицинские открытия, пару книг, которые упали корешками вверх. Потом сделала шаг в центр кабинета и опрокинула стеклянный журнальный столик со всем, что там стояло. Графин с водой разбился к ногам Вайса, а стакан и коробочка с салфетками остались целыми. Мельком мысль: «стакан — это будет слишком», поэтому Алиса схватила коробочку с салфетками…       — Вот так, — спокойно и ровно проговорил Вайс, поймав её взгляд. Он не сдвинулся с места, не вынул палочку. — Именно так. Злость, Алиса. О ней я и говорил. Но давай остановимся и вспомним о соблюдении границ, хорошо?       Она с трудом выдохнула и поборола желание послать его. Коробочка довольно хлипкая, одноразовая, как и салфетки — легко смялась в кулаке.       — Тогда прекратите говорить о Регулусе, — процедила Алиса.       — Хорошо, — согласился Вайс. — Ты можешь кинуть это куда-нибудь в другое место. Кстати, почему не стакан? Он тяжелее.       — Я не хочу, чтобы меня привязали к кровати, — тихо призналась она. — Я и так уже в надзорной палате.       — То, что ты выбрала салфетки, а не стакан, тоже делает тебя непохожей на Беллатрису, — заметил Вайс.       — И что мне теперь? Порадоваться? — съязвила Алиса.       — Кинь это куда-нибудь уже, — Вайс устало кивнул на коробочку в её руках, и Алиса тут же (больше с досадой от разоблачения, чем со злостью) кинула её к его ногам. Вайс кивнул. — Молодец. Что ещё?.. Хм, позволь-ка подумать…       Он поднял с пола книгу, которую она уронила, и дал ей в руки. По его взгляду Алиса поняла, что он хочет, чтобы она и эту вещь бросила.       — Я принимаю здесь, в том числе, и пациентов в самых тяжёлых состояниях. Тут нет вещей, которые были бы для меня ценны. И если ты кинешь её, я починю. Ладно?       Алиса поджала губы, борясь с неловкостью и смущением, но злость ещё клокотала где-то внутри… Так что она развернулась и кинула книгу в другую стену — она снова упала корешком вверх, раскрылась, и из неё вывалилось несколько страниц. Алиса выдохнула и прислушалась к себе. Легче не стало. Она протянула руку за новым предметом, и Вайс вложил туда другую книгу, которая отправилась прямиком к своей приятельнице по несчастью. Потом ещё один предмет, и ещё…       Пока в конце концов Алиса не села, прислонившись к стене, прямо на пол. В её глазах стояли злые слёзы, а браслеты, ограничивающие магию, сейчас особенно сильно впивались в запястья.       — Мне нужна моя магия, — проговорила она, когда Вайс сел рядом. — Без неё я не могу. Мне так больно… И швырять какие-то вещи мне совсем не помогает!       — О, боюсь, ты ошибаешься. Тебе это уже помогает. То, что ты в себе держала, выходит наружу, затапливает тебя…       — И это больно!       — Быть живой — это всегда больно, Алиса, — мягко сказал Вайс. — Это очень трудно. Особенно, когда у тебя была возможность перестать чувствовать боль, но тебя снова и снова заставляют. Твои мама и папа, которые были в Отделе Тайн и были среди тех, кто спасал тебя. Регулус, который отвернулся от тебя… И не дал уйти из жизни.       — Я не хотела убивать себя. Я не хотела уходить к Регулусу насовсем. Мне просто нужна была пауза.       — Возможно, тебе был нужен я. Ты знала, что я на выходном. Будь я на дежурстве, ты бы пошла в этот кабинет?       Алиса всхлипнула и кивнула.       — Я ненавижу эту боль. Я ненавижу… Их всех! Они заставляют меня это чувствовать снова и снова, снова и снова! А я только и могу, что чувствовать, потому что от реальных действий я ограничена! Я не могу предстать перед судом, я не могу помочь папе, я не могу даже себе помочь… Я не знаю, сколько я здесь буду и не знаю, смогу ли колдовать… Если меня не посадят за убийство, если признают, что моя магия была неподконтрольна, я могу остаться здесь навсегда. Навсегда, с этими браслетами… Всю жизнь вспоминать, кем я была и что я потеряла. И это произошло не по моей вине! Я ни в чём не виновата!       Она сильно всхлипнула, прижав ладони к лицу, и какое-то время посидела так, рыдая в ладони. Вайс не шевелился и не говорил ничего, безмолвно давая ей пространство. Прошло не больше минуты, когда Алиса вытерла нос тыльной стороной ладони и со вздохом проговорила:       — Мама тоже не виновата. Тогда, когда я была маленькой и видела того гриндилоу… Она была в депрессии. Потеряла всё, не смогла спасти папу из тюрьмы. Она была как я. Только с ребёнком на руках. Со мной. Может, если бы не я, она бы… решилась на какой-нибудь крупный шаг.       — На какой? Самоубийство? — негромко уточнил Вайс. Алиса пожала плечами.       — Может быть. Она ведь и правда пыталась поначалу для меня, пока не выгорела до основания. Или… сорвалась бы, сделала какую-то глупость и села с папой в тюрьму. А тогда она просто лежала… Если я была голодная, то она и подавно не ела ничего, — её голос сорвался на дрожащий шёпот.       Сквозь разбросанные, кое-где сломанные вещи, Вайс пробрался и принёс Алисе коробочку с салфетками — ту самую, мятую, выброшенную. Это было почти иронично. Но в ней ещё что-то осталось, и Алиса вытянула салфетку.       Она подумала о том, что Вайс крайне редко при ней использует магию, особенно на приёмах. Это добавляет всему какой-то сопричастности. Вряд ли бы Алисе стало хуже, увидь она, как он колдует, но… она поняла, что на самом деле очень признательна за этот маленький жест.       Вайс сел на пол напротив неё, не сильно близко, сохраняя дистанцию, но всё же оставаясь на одном уровне.       — Во всей этой истории про тебя и твою маму ты упустила одну важную деталь. Ты много чего помнишь, хотя то воспоминание — очень разрушительное и травмирующее, и ты проявила мужество, сумев поделиться им со мной… Но ты забываешь одну вещь, которая, как мне кажется, является ключевой.       — И что это? — спросила она слабым голосом.       — Ты спасла её жизнь, — произнёс Вайс, чуть улыбнувшись. Алиса тут же закрыла лицо ладонями и откинула голову назад, но Вайс продолжал говорить: — Да, ты спасла её. Когда ты неосознанно позвала крёстного, чтобы защитить тебя от гриндилоу, ты ещё и просила спасти твою маму от, вероятно, тяжёлой степени депрессии. Ты привлекла к ней внимание и твоя мама получила необходимую помощь. Ещё раньше, когда твоего отца отправили в Азкабан, ты не дала ей совершить, как ты говоришь, какую-то глупость…       — Как я могла это сделать? — промычала Алиса сквозь очередной всхлип.       — Ну, ты просто была. Просто твоё существование, присутствие — это то, чего было достаточно, чтобы уберечь твою маму от худшего. Далее, если говорить про твоего отца, ты его уже спасала. Не один раз. В Визжащей хижине, не дав ему убить Петтигрю, в той истории с маховиком времени… Ты присылала ему еду, когда он жил в пещере. Да и когда он жил на площади Гриммо, ты не раз останавливала его во время приступов мрачности, когда он мог закрыться… И тоже что-нибудь сделать. И ты берегла их обоих — и маму, и папу, — не рассказывая им всего того, что тебе пришлось пережить за этот учебный год. Ты сделала слишком много, Алиса. Дети не должны спасать жизни своих родителей. Ни в три года, ни в пять, ни в семнадцать.       Эти слова были болезненными, но по-странному необходимыми. Это было словно разрешение почувствовать наконец-то всю боль без остатка: да, её родителям может быть хуже, чем ей, но ей тоже больно. И это нельзя сравнивать.       И, может, она больше не хочет чувствовать ответственность за их боль.       — Меня ведь никогда не просили спасать их, я сама…       — Тебя поставили в условия, в которых выбора не было. Ты сделала этот выбор, потому что он был единственно правильным, но правда в том, что вообще разговора о выборе быть не должно было. Ты не должна быть для них героем. И та вина, которую ты сейчас чувствуешь, из-за того, что не можешь помочь отцу… Это тоже откуда-то оттуда. У твоего отца ужасная, некрасивая, чудовищная судьба, и он не заслужил этих испытаний, но ты — не та, кто пришла в этот мир, чтобы как-то на его судьбу повлиять. Твоя собственная жизнь — прекрасна… И у неё иной смысл.       — И что мне сделать? Перестать о них думать? Закрыть глаза на всё то, в чём они оба потонули? Я ведь могу папу никогда больше не увидеть…       — Это может произойти в равной степени и когда ты будешь убиваться, пытаясь пойти войной против Министерства и против самой себя, и когда ты будешь просто жить. Ты уже пережила столько ужасов, что два дня назад — бессознательно или нет — могла перестать быть. Мы сейчас с тобой разговариваем, а ведь тебя могло уже не быть. Но ты смогла спастись. Ты понимаешь это?       Алиса судорожно выдохнула и кратно, коротко закивала.       — Боже… — пробормотала она. И, возведя глаза к потолку, пытаясь проморгаться сквозь бесконечные слёзы, тихо добавила: — Может, я не должна чувствовать, что обязана спасти папу… Но я всё равно хочу. Я всё равно буду пытаться.              — А себя? — негромко проговорил Вайс, и в его голосе сквозила досада. — Много ли кого ты спасёшь, пока сама… здесь?       Алиса снова всхлипнула и отвернулась. Голова уже болела от рыданий, но что она могла сделать? Вихрь эмоций бушевал в ней — это было разрушительно и тяжело.       — Хорошо. Допустим, — сказала она спустя долгую паузу. — Что может меня спасти, доктор?       — Мы можем вернуться к разговору о твоей магии, — неожиданно сказал Вайс, и Алиса подумала, что ей показалось. Она удивлённо моргала в потолок, но Вайс продолжал — и это звучало, как чудо. — Возможно, тебе и правда станет легче, если ты частично, в малой степени обретёшь над ней контроль. Пока у тебя статус магической недееспособности и до суда тебе нельзя будет пользоваться палочкой…       — Она мне не нужна, — быстро сказала Алиса.       — Это да, но твои магические силы не могут составлять и половину той меры, которой достаточно, чтобы ты колдовала при помощи палочки. Мы начнём возвращать к тебе магию очень постепенно и очень медленно, капля за каплей, будем останавливаться на каждом шагу, а продолжать — только если заметим, что это не сказывается на тебе негативно. После пыток и контакта с Аркой смерти твой магический фон был сильно травмирован, и он мог восстанавливаться сам, а мог не восстанавливаться. Может быть, мы начнём снимать ограничения с твоей магии, а у тебя будет сильный регресс и ещё один разрушительный выброс. Возможны стихийные выбросы, возможны сильные коллапсы. Возможно, это сильно скажется на твоём ментальном состоянии. Возможно, нам придётся сделать шаг назад и остановить этот процесс надолго. Я не в силах предсказать, как это будет происходить… Алиса, может правда случиться всё, что угодно.       Его голос звучал осторожно, предупредительно, но Алиса — высушенная после рыданий и мысленных скачков в самые болезненные воспоминания — уже ничего не боялась. В ней была странная вера в то, что этот доктор, который сидит напротив и не отворачивается от неё, несмотря ни на что, ей поможет.       — Надо просто попробовать. Это лучше, чем ничего не делать. Мне кажется, я готова.       — Я рад это слышать. Тогда мы начнём с завтрашнего дня, хорошо?

***

      Поллиана Флекли, двоюродная тётушка Оливера Вуда, теперь жила с Алисой в одной палате. Она наотрез отказывалась избавляться от лишних глаз, убеждая всех окружающих, что вполне довольна открывшимся ей «прозрением», а в остальном была довольно милой женщиной, не доставляющей хлопот.       Казалось, её не смущает общество соседки с серо-бурыми синяками под глазами и впавшими скулами, с короткими ломкими волосами, которые она нечасто приводила в должный вид. Не смущали её также и браслеты, ограничивающие магию, бормотания под нос, возня посреди ночи. Конечно, Алиса старалась быть очень незаметной, проводила много времени на своей терапии, а тётушка Полли (так она просила называть себя всех, даже колдомедиков) учтиво не задавала лишних вопросов.       А Алиса ждала, когда ощутит хоть что-то. Под присмотром Вайса ей каждый день на каплю ослабляли ограничения в магии и после этого чутко наблюдали за её состоянием. Не менялось ровным счётом ничего: Алиса так и ощущала глухоту и пустоту, и была готова изнывать от отчаяния. Даже жалкие искорки она не могла собрать кончиками пальцев, она вообще ничего не могла сделать. Вайс смотрел на неё внимательно и говорил, что на самом деле прогресс уже есть, а Алиса сдерживала желание послать его. Ничего совершенно она не чувствовала, и спать стала плохо, что списывала на постоянное напряжение в ожидании магии.       Потом, неделю спустя, сняли по одному браслету из трёх. Алиса и боялась того, что её накроет огромной волной тепла и магии… Но ничего не изменилось. Что-то чуть кольнуло в центре ладоней и на этом всё. Алиса ухватилась за это ощущение и, осознав, что больше не может ничего почувствовать, беспомощно разрыдалась.       — Иногда магии нужно время, — негромко произнёс Вайс. — Как и тебе.       — Она была такой сильной! Я была сильной! — в отчаянии восклицала Алиса. — Я могла делать то, с чем никто другой не мог справиться! Что, если она пропала навсегда?!       — «Навсегда» — едва ли, — осторожно сказал Вайс. — Но всё может быть очень индивидуально.       — На сколько лет индивидуально? Пять? Двадцать?       И она отвернулась, боясь, что поймает немое согласие с этим страшным предположением в его взгляде.       Дни казались невыносимо долгими. Алиса никого не хотела видеть, и всех сквозь зубы просила уйти, а когда пришёл Фред с каким-то неожиданным букетом цветов, Алиса просто расколошматила его о стену, едва тот ушёл. В ней было много злости. Много физической силы. Но не магии. Только не её.       Она снова и снова просыпалась от каких-то внутренних толчков. От кошмаров, в которых её кто-то преследует, и она хочет обороняться своими магическими силами, но не может. Ей казалось, что в грудной клетке что-то шевелится, но не чувствовала никакого прилива тепла, не могла создать ни одну, даже самую маленькую искорку.       Алиса думала, что готова к непростому возвращению магии, но мучительно ожидать её и не видеть никакого результата было мучительнее всего. Вовсю шёл июль, и она осознанно запрещала говорить в её присутствии об отце и матери, и о судебных заседаниях — по существу, Алиса не знала, шли ли они или их поставили на паузу, или её отцу уже вынесли приговор, каким бы он ни был. Может, Сириус уже в камере Азкабана, может, уже мёртв. Лишь допуская подобную мысль, Алиса начинала задыхаться и бесконтрольно рыдать. Вайс отказывался давать ей успокоительные зелья, говоря, что сейчас что угодно может сбить прогресс.       Но никакого прогресса не было. Не было вообще ничего, кроме всплесков эмоций и невнятных пробуждений.       Однажды ночью она проснулась и попыталась отрезать волосы ещё короче, чем они сейчас были, и тётушка Полли неожиданно по-мудрому отговорила её от этой идеи. Может, Вайс поселил их вместе специально — она посмотрит на Алису и всё же согласится удалить магическим способом лишние глаза. А за Алисой будут приглядывать, чтобы она не полезла опять в ванну.              Конечно, в какой-то степени она была благодарна. Но притворяться нормальной и давить эмоции в подушку, чтобы не пугать лишний раз сердобольную женщину, было тяжело. Алиса снова и снова просыпалась по ночам, и постепенно перестала надеяться на то, что однажды её разбудит прилив магии.       Так было и в ту ночь…       Часто Алисе было сложно уснуть в этой палате, потому что в коридорах и соседних палатах было шумно. Этот шум и ночью не прекращался, но сегодня его не было. Темно и тихо, как в норке зверя.       Темно. Это не помешало ей ощутить присутствие кого-то ещё — не тётушки Полли, не дежурной целительницы. Кто-то стоял в изножье кровати и осторожно касался её колена поверх больничного одеяла. Белая рука поверх серого, короткие волосы оттеняются на фоне окна.       Она поднесла палец к губам, всё ещё касаясь ноги Алисы другой рукой. Та быстро села, и пружины старой кровати не скрипнули, как обычно. Знакомый парфюм, знакомое масло для кожи. Алиса тяжело вздохнула и собрала в пригоршни складки одеяла.       — Тебе же нельзя сюда, — пробормотала она, удивившись, что в этой наглухо пронизанной Оглушающими комнате ей ещё оставили возможность говорить.       Она едва слышно усмехнулась, присев на край кровати.       — Нет ничего, что я бы не могла сделать, если бы захотела. Особенно когда речь о тебе.       Она отпустила колено Алисы, потянулась было к её руке, но остановилась. Алиса не была уверена в том, хотелось ли ей, чтобы её взяли за руку. Последний раз, когда Алекс до неё дотронулась, Алиса её едва не убила. Она этого не помнила, но ей хватило одного короткого рассказа Вайса, чтобы впечатлиться на всю жизнь.       — Зачем ты пришла? — прошептала она.       — Хотела спросить, — так же тихо ответила Алекс, — не нужна ли тебе помощь в том, чтобы убраться отсюда.       Глаза Алисы расширились, а сердце сжалось. Голос Алекс звучал мягко, почти ласково, и всё же Алиса могла считать беспрекословную расчётливость. Если эта женщина что-то задумала, она не остановится, пока не дойдёт до конца. Это было слишком быстро, это было просто безумие… Может, это очередной сон?       — Я не знаю… — пробормотала Алиса и опустила голову, чуть качнув ей. Теперь она цеплялась в больничное одеяло сильнее, чем до этого. — Я не в порядке. Я сильно не в порядке, и моя магия…       Её голос сорвался на последнем слове — отчаянный, жалкий полустон.       — Сейчас все вокруг не в порядке, Алиса, — вкрадчиво произнесла Алекс. — Но мы не можем больше ждать. Наша семья в опасности, Сириус в опасности… И мне правда нужна помощь, моя девочка.       Алиса подняла голову. Она смотрела ей в глаза пронзительно и тяжело.       — Мам…       Ей хотелось о стольком спросить Алекс, но та начала говорить быстрее, почти не делая пауз:       — Я знаю, я подводила тебя тысячи раз и подведу ещё столько же. Ты можешь ненавидеть меня. Ты оказалась здесь только по моей вине, но я хочу всё исправить. Я хочу попытаться. Я знаю, что целители напортачили с твоими ограничениями в магии, я знаю, что ты еле держишься, чтобы не сорваться… — она коротко сглотнула. — Я знаю про ванну. Я знаю, что ты хочешь помочь спасти своего папу.       Алиса посмотрела из-за её плеча. Тётушка Полли лежала совсем неподвижно. Так не бывает.       — Есть один способ… — Алекс говорила тихо, почти с отчаянием. — Я бы ни за что, никогда бы не стала тебя просить, поэтому я лишь спрашиваю, а не требую…       — Мама… перестань, — перебила её Алиса, ощущая, как растёт в груди горячий и липкий страх. Что-то идёт не так. Что-то очень сильно идёт не так. Это неправильно… — Ты предлагаешь мне сбежать отсюда? Сейчас, с тобой?       — Не сбежать, а лишь…       Алиса отодвинулась назад, спустила ноги с кровати. Металл холодных браслетов лишний раз кольнул кожу.       — Называй это как хочешь, но что ты вообще задумала? — она встала на ноги и пристально посмотрела на соседку. Спящие не лежат так неподвижно и не дышат так поверхностно, словно им что-то мешает вдохнуть полной грудью. — Ты что, оглушила половину больницы, чтобы сделать меня своим оружием?       — Почему ты… — Алекс нахмурилась. — «Оружием»?       Это слово легло между ними, словно тяжёлая завеса.       — Да. Я не знаю, что ты задумала, но это что-то незаконное, верно? Что-то против твоих братьев? Против Министерства? — Алиса быстро распалялась, меряя шагами палату. — Мне хватило одного раза в Отделе тайн, я больше не хочу ничего подобного!       Её голос звенел в этой пронизанной чарами комнате. Алисе даже чудилось, что она видит эти нити заклинаний — плотные, как сплошная ткань, крест-накрест поверх друг друга. А она безоружна…       — Ты действительно злишься, — констатировала Алекс. Она так и сидела на краю кровати, следя взглядом за дочерью, и по её лицу нельзя было прочесть ровным счётом ничего.       — Зачем ты пришла? — спросила Алиса, остановившись у постели тётушки Полли и резко обернувшись. Теперь она хорошо могла рассмотреть лицо Алекс, обращённое к ночному свету из окна.       — Потому что ты нужна мне, — ответила та мягко. — Я не прошу тебя ни о чём сверхъестественном. Ты можешь дать показания в суде. Рассказать о том, как любишь отца, и какой он для тебя, как много для тебя значит. Рассказать, что видела Петтигрю живым и рассказать, в каких обстоятельствах он скрылся.              Её голос звучал ровно — слишком ровно — и Алиса почему-то не верила ей.       — Меня не станут слушать, — отозвалась она нервно.       — Станут, — Алекс приподняла уголки губ, словно стараясь приободрить. — Амелия Боунс оттягивает заседание неделю за неделей из-за нехватки показаний, но когда ты выберешься отсюда, у нас появится шанс.       Алиса помотала головой и тяжело выдохнула.       — На мне дело о непреднамеренном использовании магии. Я убила человека в процессе стихийного выброса, а доктор Вайс… Он делает всё, чтобы меня здесь не трогали. Он пытается вернуть мне мои силы, так, чтобы я больше никому не навредила. И я не выйду отсюда, пока не буду уверена, что… Что не убью никого больше.       «Как чуть не убила тебя», — хотелось добавить ей, но она вовремя прикусила язык.       Алекс приподняла брови и чуть отвернулась, и серебряный свет подчеркнул бледные пятна на лице, у висков — следы от проклятий Беллатрисы. Когда-то мама стеной стояла за эту больницу, защищая её от Пожирателей, а теперь сама прорвала оборону и всем рискует, чтобы вытащить отсюда дочь. Ради чего?       Алекс выдержала долгую паузу, её взгляд стал мрачнее.       — Никого ты больше не убьёшь, — негромко заключила она. — А вот твой отец…       Она напряжённо вздохнула, опустила плечи. Не стала договаривать.       — Что — мой отец? — нетерпеливо спросила Алиса.       — Ничего, — медленно, нарочито медленно ответила Алекс. — Сначала было терпимо, он справлялся. А теперь ему мерещатся дементоры там, где он находится. Он в особо охраняемом отделе Министерства, никаких дементоров там и в помине нет, но он не может спать уже много дней, — она повернулась к дочери. Теперь её взгляд был насквозь ледяной. — Знаешь, он измотан. Очень измотан. Ему было плохо ещё до того, что случилось в Отделе тайн, а теперь… Дело не в неделях и не в днях, а в часах. Может, когда ты образумишься и решишь выйти отсюда и подать голос, спасать будет некого, — она оперлась ладонями о колени и встала на ноги. — Если он сойдёт с ума, ты сможешь жить со спокойной совестью?       Конечно, от каждого брошенного слова Алису подтряхивало. Она живо представила себе отца, который сходит с ума в особо охраняемом отделе Министерства… Может, говорит сам с собой, может, оборачивается псом чаще, чем человеком. А может… может, он вообще ничего не делает. Алиса никогда не спрашивала его, как именно он справлялся с особо паршивыми днями в Азкабане.       Но она легко могла поверить в то, что сам риск возвращения, даже само ожидание может стать для него пыткой.       Однако Алиса заставила себя отбросить эти мысли и посмотреть в глаза Алекс.       — Ты хочешь, чтобы я не только выступила в суде, — негромко сказала она, обняв себя руками. Алекс медленно, словно нехотя, кивнула.       — Да. Есть кое-что, что ты могла бы сделать, — она сделала паузу. — Но для этого надо уходить — и лучше прямо сейчас.       В ушах зашумело.       — Я не могу, — прошептала Алиса, мотнув головой, отчего внутри неожиданно раскатилась боль. — Я… я не смогу.       Алекс нетерпеливо всплеснула руками, подошла ближе, сократив расстояние за три секунды.       — Почему не сможешь, Алиса? — в её голосе звучали истерические нотки. — В чём дело? В браслетах?       Алекс вынула палочку…       «Нет, нет, НЕТ!»       — В том, что ты ворвалась сюда, как безумная! — воскликнула Алиса, отшатнувшись. — Ты вообще… — она хотела отступить к окну, но быстро сообразила, что окажется в ловушке, и стала отходить куда-то в сторону. Алекс пошла за ней. Это было уже по-настоящему страшно. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Что ты сделаешь, если я откажусь?       — Ты не откажешься, — тихо сказала Алекс. Сейчас, идя за ней, глядя на неё тёмными глазами, Алекс походила на обоих братьев сразу. На холодного, расчётливого Родольфуса и на упрямого до своих принципов Рабастана. В ней кипел коктейль из всего, что она унаследовала от Лестрейнджей.       Сейчас она смотрела на Алису не как мама, а как бывший мракоборец, которому иногда приходилось идти на действительно плохие вещи, чтобы добиваться поставленных целей.       Алиса знала, что не пойдёт за ней. Вероятно, Алекс считала это в её глазах, сделала шаг, резко протянула руку…       — Не трогай меня! — выкрикнула Алиса так, что задребезжали стёкла.       Она вырвалась, как от ожога, лишь на миг ощутив прикосновение к себе. Рванула руку так резко, что потеряла равновесие, и стёрла кожу о неровный край металлического изножья кровати. У неё на руке осталась длинная, широкая ссадина.       — Остановись, пока ещё сильнее не поранилась, — проговорила Алекс хрипло.       — Тогда уйди отсюда! Оставь меня в покое! — с отчаянием выкрикнула Алиса.       Никуда Алекс не ушла.       Алисе хотелось сбежать из палаты, позвать на помощь, но она прекрасно понимала, что бежать некуда, звать некого. А ещё что-то ей шепнуло, что Алису-то она не поранит, а кого другого, кто вдруг захочет за неё вступиться, атакует с лёгкостью. Алекс сейчас на всё способна.              А из-за неё, Алисы, уже слишком многие пострадали.       В один миг запястьям резко стало легко и жарко — и следом Алиса услышала глухой звон о пол четырёх оставшихся браслетов. Она глянула на свои руки, не веря, и увидела, что теперь те стали совсем голые, без тонкого металла, который Алиса сначала ненавидела, потом долго к нему привыкала, а потом осознала, что он был невидимым и надёжным барьером, защищающим её, Алису, от самой себя. Защищающим её от новой боли.              Но Алекс лишила её и этого. Внутри Алисы всё забурлило — магия просыпалась… Но не сейчас, она же совсем не готова…       — Нет, нет, нет, что ты делаешь?! — воскликнула она, падая на колени и пытаясь собрать сломанные браслеты, надеть обратно. В груди сдавило, в груди стало очень жарко, Алиса не была готова к тому, что магия прорвётся наружу, только не сейчас, не здесь…       — Освобождаю тебя. Ты уже готова, — холодно произнесла Алекс, вставая над ней. — Пойдём. Ты ведёшь себя как маленькая.       Алиса замерла, тяжело дыша. Она вдруг почувствовала всё сразу… Как тонкие, острые кончики волос касаются ушей и шеи. Как касается кожи ткань одежды, где-то лежит вплотную, где-то отстаёт. Как мокрые от пота ладони собирают мелкую пыль с дощатого пола, пытаются охладиться о сломанные браслеты, которые сейчас напоминали просто гнутые куски проволоки.       В груди собралось то тепло, которое Алиса ждала и о котором мысленно призывала. Если бы всё пошло по плану Вайса, магия бы вернулась постепенно, без боли. Но сейчас каждый новый вдох запускал внутрь боль, заставлял гореть каждое нервное окончание.       Алиса дёрнула головой слишком резко — хотела мотнуть, но не смогла сделать это гладко. Потом отпустила сломанные браслеты — те отлетели в сторону. Поднялась на ноги.       — Я никуда не пойду, — проговорила она негромко. — А вот тебе лучше уйти.       Она встретилась взглядом с Алекс. Та так и протягивала к ней руку.       — Тебе нечего бояться, дочь, — спокойно ответила та. — Я помогу тебе вернуть всё, как было. Мы вместе сможем спасти Сириуса, и я буду рядом…       — Если б я могла спасти его, мама, я бы давно это сделала, — процедила Алиса сквозь зубы. Она сжала кулаки и длинно выдохнула. — И я… не хочу… чтобы ты… была рядом. Ты опоздала. Понимаешь?       Челюсть Алекс стала жёсткой.       — Не стоило спрашивать. Ты пойдёшь со мной — и точка. И я больше не буду тебя уговаривать…       — Уйди.       Алиса прикрыла глаза, намеренно стараясь дышать глубоко и медленно. Магия затапливала её, кипела. Она пыталась концентрироваться на чём-то другом. Спокойная морская гладь в Портстьюарте. Высокая трава у дома Римуса. Яркие, мелкие звёзды в августе возле Норы. Первый апрельский дождь с грозой в Хогвартсе…       Алекс схватила её за плечо. Алиса сжала губы, пытаясь вырваться, не открывая глаз.       — Уйди, — повторила она тише и напористее.       Алекс лишь усилила хватку.       Долгий выдох… Потрескивание огня в камине, воздух тёплый-тёплый, на золотистой коже Фреда целая россыпь родинок и веснушек. Он низко и счастливо смеётся. Он кидает её в кучу ярко-жёлтых листьев каштана под её возмущённые крики, а потом падает сверху, заставляя визжать и хохотать до хрипоты, и их фотографирует Кэти Белл. Он целует её в лоб в полумраке Гриммо, это декабрь, Рождество, пахнет хвоей и омелой, и её уже давно преследуют сны-видения про Азкабан, но она в доме папы и рядом Фред, и ей чуть меньше страшно.              Она гнала Фреда каждый раз, когда видела, потому что он смотрел на неё так же, как в ту секунду, что она переместилась из склада «Вредилок» в лапы Лестрейнджей. Он съедал себя заживо виной, и каждый раз пытался просить прощения, ему было так плохо, что Алисе становилось ещё хуже. Она сделала ему больнее всего, может, они больше никогда не смогут быть друзьями, как она надеялась.       И всё из-за этой женщины.       Алиса открыла глаза и резко скинула руку Алекс со своего плеча, а потом шагнула вперёд и толкнула её в грудь сильными, горячими ладонями. Дело было не только в ударе ладоней… Алиса увидела вспышку золотого света, который создался под её кожей и исчез, как пламя потухшей спички. Теперь Алекс лежала у противоположной стены, у приоткрытой двери в ванную. Её рот был приоткрыт, лицо искажено гримасой боли. Она тяжело опиралась на локоть, другой рукой держалась за грудь. Она не так уж и сильно получила, Алиса это видела, но что-то ей подсказывало, что Алекс всё поняла с первого раза.       — Ты сама-то ведёшь себя как взрослая, мам? Правда? — язвительно и горько усмехнулась Алиса, быстро отворачиваясь, чтобы та не успела увидеть ни дрожащих губ, ни слёз. — Не ходи за мной. А то убью, правда. Мне уже всё равно.       И она вышла из палаты, и звуки шагов её босых ног казались тяжёлыми, как удары набата.       Это крыло пятого этажа было парализовано оглушающими заклинаниями. Алиса поняла это ещё из палаты, ощутила кожей силу и масштаб чар, но видеть это вживую было… непросто. На неё однажды уже накладывали несколько оглушающих сразу. Интересно, как Алекс умудрилась сделать так, чтобы Алиса осталась неуязвима?       Она мотнула головой, быстро проведя ладонями по лицу, потом громко выругалась — звук отскочил от окутанных чарами стен и потолка, как хороший квоффл. Ладони всё ещё были горячими. Запястья были голыми и лёгкими, слишком лёгкими. Это слишком рано. Слишком опасно. Ей не должны были снимать браслеты сейчас.       Но, с другой стороны… Ничего плохого Алиса не сделала. Она защищалась. Никто не пострадал. Ей удалось сдержать лавину. Может, терапия была не такой бесполезной, как она думала.       Две дежурные целительницы лежали пластом — одна у стойки, другая в коридоре. Обе дышали, на лицах зловещее умиротворение. Алиса сглотнула и постучала (зачем-то) в кабинет доктора Вайса.       — Доктор Вайс? Док? Вы там? — позвала она негромко, подрагивающим голосом. Ей хотелось, чтобы он ответил. Глупая, напрасная надежда. Алиса подняла глаза к потолку, шумно выдохнула, надув щёки, и нажала на ручку, потянула дверь на себя.       Он лежал лицом вниз, распростёртый на своём письменном столе. В кабинете валялись вещи, его палочка лежала на полу прямо под открытой ладонью, свисающей с края стола. Алиса быстро подбежала и подобрала её. Прохладное, гладкое дерево отозвалось нехотя, но она была упорна. Слой за слоем — каждый тоньше прозрачного жабьего пузыря — она снимала заклинания. Сначала с этого кабинета. Потом со всего остального крыла.       Доктор Вайс приходил в себя медленно и тяжело. Он был ранен; Алисе нельзя было видеть его таким, это нарушало всякую терапевтическую этику. Сперва потянулся к затылку, очевидно, ушибленному. Потом попытался приподняться, оттолкнувшись обеими ладонями от стола, и не смог. Не сразу.       — Кто здесь?.. — сдавленно пробормотал он лицом в столешницу. Он словно опасался ещё одного нападения. Сердце Алисы сжалось.       — Доктор Вайс, — позвала она его осторожно, мягко тряся за плечо. — Это я, Алиса. Я здесь… Я могу вам помочь. Просто попытайтесь встать ещё раз, для меня. Пожалуйста…       Она продолжала что-то говорить, подбадривать, одной рукой тормошила своего целителя, другой повторяла одно и то же движение палочкой. Магии в ней теперь много, должно хватить, чтобы снять чары. Столько, сколько нужно, чтобы пришли в себя другие волшебники и пришли ей на помощь. Может, получится не сразу. Алиса давно не практиковалась.       Но Алекс не могла быть сильнее неё.

КОНЕЦ ШЕСТОЙ ЧАСТИ