I'll be your song when the dance is over

      За лжеокнами Министерства магии стояла глубокая ночь. Амелия Боунс убрала монокль и потёрла пальцами усталые веки. По тускло-рыжим, седеющим волосам мазнули отблески многочисленных свеч. Она убрала руки от лица, открыла глаза и со вздохом потушила большинство из них.       Глава Отдела магического правопорядка, старший аврор в отставке, заслуженная волшебница Визенгамота — она не думала, что все эти регалии однажды перестанут помогать ей на пути раскрытия дел. Она обычно этим вообще не занималась — раскрытием дел. Но Дамблдор никогда ни о чём не просил её дважды. Его едва-едва реабилитировали после обнаружения Волан-де-Морта и истеричной отставки министра, исполняющим обязанности назначили Скримджера, ещё одного боевого льва на пенсии… И тут это дело — дело Сириуса Блэка.       Пока Сириуса Блэка судили в 1981, Амелия Боунс беспробудно пила. Пила так, что не знала, какой сейчас год. Она даже не заметила окончание войны. К Рождеству очнулась, за утро получила все новости сразу. Имя Сириуса утонуло где-то в списке погибших, пропавших без вести, обнаруженных за изменой и осужденных. Да, кажется, она тогда и письмо Александры обнаружила, но отвечать на него было уже поздно, ведь столько недель прошло, а приговор уже вынесли.       А теперь…       — Ну, Эми, думаешь, взялась за безнадёжную работу? — хрипло поинтересовался Грюм. — Уже жалеешь?       Он стоял в её кабинете, опираясь на трость (от учтивого предложения присесть наотрез отказался). Грюм в очередной раз с восемнадцатого июня пришёл к ней с одним и тем же предложением, от которого она уже отказалась.       — Я бы не бралась, если бы не была уверена в своих способностях, — отрезала Амелия Боунс. — Просто не рассчитывала, что, помимо Сириуса Блэка, должна буду объяснить полному составу заседания, почему с тридцать человек участвовали в сокрытии разыскиваемого преступника.       Грюм кашлянул.       — Блэк — не преступник, — понизив голос, произнёс он. Амелия Боунс поджала губы и вернулась к документам.       — Преступник. По крайней мере, пока у меня на столе не окажется живой и невредимый Питер Петтигрю.       — Его ищут.       — Удачи им, — быстро и холодно сказала она. — А я буду заниматься своей работой. И тебе советую.       — Удачи тебе, Эми, — поняв намёк, проговорил Грюм. Он переложил трость в левую руку, опёрся и добавил: — Ты… Подумай всё-таки ещё раз о моём предложении.       — Я уже подумала, — она особенно подчеркнула слово «уже». — Спасибо, Аластор.       Грюм ушёл, и клацающие шаги скоро затихли в коридоре. Амелия Боунс ещё раз посмотрела на отчёты и записи, собранные в ходе заочного предварительного расследования…       Показания обвиняемого.       Истца уже не допросить — год как мёртв.       Показания свидетелей, которых оказалось больше, чем нужно, чтобы дело прошло гладко. Эти люди били себя в грудь, защищая Сириуса Блэка, не зная, что сами обрекают себя на беду. Ладно, Александра, но Минерва МакГонагалл? Кингсли Бруствер? Гестия Джонс?..       Остался ещё один человек — тот, чьи показания смогут, вероятно, перевернуть ход открытого заседания. И Амелия не знала, в чью сторону. С какой-то стороны и хорошо, что дочь Сириуса Блэка, Алиса, признана как временно неспособная к колдовству, и использовать её показания будет незаконно. Вряд ли Алиса хочет обречь отца на длительное, если не на пожизненное заключение.       С другой стороны, вокруг Алисы и её участия в событиях восемнадцатого июня было много белых пятен. Очевидцы в один голос твердили о Тёмной магии, силам которой девочка подверглась, о магическом выбросе, о том, что её вынудили совершить убийство… Конечно, Азкабан ей не светит, но на месте целителей Амелия бы не отпускала её, пока не убедилась в полной дееспособности. Если бы Амелия вела дело Алисы, она бы уже давно освободила её, ограничилась бы показанием к колдомедицинским обследованиям, благо, она попала в больницу в дежурство Вайса, а он своё дело знал.       Но если окажется, что Сириус Блэк виновен в преступлениях, совершённых пятнадцать лет назад, девочку можно будет судить по всей строгости закона. В суде уже есть показания Гарри Поттера, и по ним именно Алиса поспособствовала его побегу из Хогвартса. Сейчас она совершеннолетняя, а на момент предполагаемого совершения преступления она не была под воздействием Тёмной магии. И это всё осложняло.       Амелия Боунс взяла чистый лист пергамента, чтобы написать запрос — последний на сегодня.       «Уважаемый м-р Джексон Вайс!       Прошу направить Отделу магического правопорядка последние данные о состоянии здоровья, включающие исследование состояния магического ядра и способность к магии, пациентки Алисы Кассиопеи Лестер, 1979 г.р., с целью проведения заочного предварительного расследования.       С уважением, Амелия Верити Боунс».       

***

      Приблизился конец июня, когда Алиса решила: с неё хватит.       Вайс называл их текущий период в терапии лаконичным словом «сопротивление». Сопротивление — это было ещё мягко сказано! Алиса опаздывала или просыпала часы терапий, демонстративно отказывалась говорить, провоцировала Вайса на споры. Тот лишь смотрел на неё внимательно и мягко, возвращал к установленным правилам и границам. Алиса хлопала дверью, но потом всё же возвращалась в кабинет… Однажды, когда она хотела войти к нему без записи, чтобы поделиться воспоминанием, которое внезапно захотелось обсудить, он сам за порог её выставил, и пожурил ещё, точно маленькую, на виду у всего отделения. Как же это было обидно!       Он без конца напоминал, что её злость — это злость не на него на самом деле, и Алиса упорно это отрицала. Ну да, есть у неё к маме вопросы, наделала мама странных дел. Но её Алиса любила, беспокоилась о ней. Никто — ни Вайс, ни посетители, которые, словно по щелчку пальцев, стали приходить всё чаще, — не говорил с Алисой про неё. Очевидно, это результат стараний Вайса. Он раз за разом повторял:       — Когда тебя привезли в Мунго, ты почувствовала появление мамы, даже не находясь в сознании. Твоя психика отреагировала как на смертельную опасность. И после этого у тебя случился ещё один, сокрушительный магический выброс. Ты помнишь его последствия? Мы не можем сказать, что ты сделаешь, будучи в сознании, и прежде всего речь о твоей собственной безопасности…       И напрасно Алиса спорила с ним, напрасно напоминала, что на ней браслеты, а это значит, выбросов магии не последует… Но Вайс снова и снова говорил о важности психической устойчивости, которую ещё предстоит добиться, но эти слова для Алисы были пустым звуком. Ей стало казаться, что всё происходящее в больнице с ней — зря. И если её тут держат, чтобы оттянуть тюремное заключение, то могли бы и не тратить средства больницы на дорогостоящую терапию…       Вайс предупредил, что в рамках следствия нужно будет предоставить суду её воспоминания. Алиса тогда небрежно огрызнулась и забыла… А теперь пришла в кабинет к Вайсу, как обычно, со списком претензий и готовностью обороняться… И обомлела.       Она сразу поняла, кто стоит в кабинете Вайса. Он говорил, кто ведёт её дело, да и мама когда-то про эту женщину рассказывала, но видеть её вживую? Это ошеломляло.       Мадам Боунс поразила Алису. Та буквально онемела, увидев её. Высокая, статная женщина покоряла холодной уверенностью. Она была очень красива — ни в одежде, ни во внешности не было лишних деталей. Её стиль был простым, но выдержанным вплоть до мелочей: светло-коричневый костюм-тройка, превосходно сидящий на ней, идеальный даже в швах, в пуговицах. А к жилетке была прикреплена золотистая цепочка для монокля. Мадам Боунс была немолода, но ни в морщинах, ни в ниточках седины нельзя было найти несовершенства. Алиса даже задумалась, видела ли она когда-нибудь настолько красивую седину…       — Добрый день, мисс Лестер, — спокойно сказала мадам Боунс, и по коже Алисы пронеслись мурашки. Такой голос! Низкий, грудной, чарующий… Интересно, поёт ли она?       — Ты можешь присесть, — добавил Вайс со своего места и, слегка улыбнувшись, показал, как пальцами приподнимает подбородок, чтобы сомкнуть челюсти. Так Алиса поняла, что стояла с открытым ртом и, конечно, бесстыдно таращилась на мадам Боунс.       — З-здравствуйте, — тихо пробормотала она, садясь в привычное кресло и краснея от смущения.       Алиса было неловко. «Вайс мог бы и предупредить, я бы подготовилась!»… Она уже с несколько дней пренебрегала больничными рубашками и сорочками, носила старую, местами растянутую одежду, потому что не видела смысла наряжаться в больничных стенах. О глажке, разумеется, и речи не шло. Какая разница? Половина отделения и пуговицы застёгивать сама не может. Всем всё равно.       Расчёской она тоже пренебрегала. Мэдди в свой визит предложила подстричь её: волосы Алисы так и были наполовину мёртвыми, сожжёнными в результате заклятия. Теперь они едва прикрывали мочки ушей, и короче всего были на затылке. Алиса вспомнила свою сову, Геру, которая однажды упала в миску с водой и была всклочена, как чертёнок — вот на что эта причёска была похожа. Джордж, который держал для неё зеркало, уклончиво сказал, что это очень по-французски. Алиса тогда пожала плечами и притворилась, что ей, вообще-то, всё равно. Волосы пушились в разные стороны, и она ничем, кроме заколок, их не усмиряла, а иногда, как сейчас (как назло!), и вовсе ничем не пользовалась.       Мадам Боунс, не замечая, что Алиса мечтает провалиться сквозь землю, начала говорить ровным, прохладным голосом:       — Я сегодня здесь для того, чтобы провести процедуру забора воспоминаний. Меня интересуют только воспоминания о событиях, произошедших восемнадцатого июня в отделе Тайн, в поместье Лестрейнджей и снова в отделе Тайн. Вам известно, как будет проходить эта процедура?       Алиса покачала головой и заставила себя оторвать взгляд от ковра.       — Вам нужно знать, что заклинание, которое я буду использовать, отличается от заклинания Забвения, — продолжила мадам Боунс. — Однажды вы уже испытали его на себе. Тогда это было против вашей воли, поэтому остались неприятные последствия. Теперь, поскольку вы дадите согласие на магическое вмешательство, вы, вероятнее всего, ничего не почувствуете. Сами воспоминания останутся при вас, я лишь возьму копию. Это нужно для следствия по вашему делу. Вы понимаете, о чём я говорю?       — Да, мадам Боунс. Я согласна на процедуру, — произнесла Алиса, стараясь говорить уверенно и твёрдо. Так же, как говорила мадам Боунс. Та кивнула и протянула ей планшет с прикреплённым к нему листом пергамента и автозаполняемое перо. У Алисы не было времени разглядывать такую диковинку, она быстро подписала лист пергамента в трёх местах и вернула планшет с пером на место.       — Алиса, я буду здесь во время процедуры, — негромко, но неожиданно сказал Вайс. — Я полагаю, ты способна её перенести, но если почувствуешь себя плохо, ты должна сказать. Мы в тот же миг остановимся. Ничего страшного, если придётся перенести процедуру на другой раз.       Алиса же смотрела только на мадам Боунс, и та кивнула, подтверждая слова целителя. Алиса тоже кивнула. Мадам Боунс спокойно обошла небольшой журнальный столик, встала с левой стороны от Алисы.       — Вы готовы? — спросила она тихо, и даже так голос мадам Боунс звучал завораживающе…       — Да, — прошептала Алиса и прикрыла глаза.       — Хорошо. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на событиях восемнадцатого июня. Начиная с того момента, когда вы ощутили, что находитесь не в складском помещении магазина мистеров Уизли…       С лёгким всасывающим звуком, который был слышен лишь ей одной, из разума Алисы потянулись картинки. Но девушка сосредоточилась на моменте чуть раньше: на резкой головной боли и видении. Сначала она увидела папу, которого истязают пытками. Потом — Фреда, который пытался до неё докричаться, и был так бледен, напуган… Потом её вытянуло против воли в Министерство, сама она не трансгрессировала.       На этот раз возвращаться к этим воспоминаниям было не так болезненно. Она смотрела на них словно со стороны — не она, другая девчонка оказалась в руках Лестрейнджей. Не ей, другой девчонке, сказали о сути её магии, о том, что всю жизнь скрывала её мама, зная, как она мучается. Не она, другая девчонка была жестоко избита опытным, закалённым боями и тюрьмой Пожирателем смерти. Не она, точно не она расколошматила всё его поместье, и, чудом, не иначе, выхватив палочку, трансгрессировала в Министерство.       Точно не она спустя час поисков нашла вход в отдел Тайн и увидела битву, увидела всех своих близких людей, которые сражаются под перекрёстным огнём с террористами. Не она пыталась защитить папу… И потом её схватила Беллатриса, наложила на неё чары, сильное древнее проклятие, сделав её собственным живым щитом. Всё, что мама — не её, конечно, — отправляла в Беллатрису, летело в этот живой щит. И режущие, и взрывные. И ещё что-то, пока до мамы не дошло, что она, чёрт возьми, делает…       Алиса плыла в воспоминаниях, точно в подтопленном масле, легко перескакивая с одного на другое, она словно охотно листала перед мадам Боунс страницы в любимой книжке. В детстве, когда она ещё читать не умела, её страшно завораживала тайна символов и закорючек, по которым Римус водит пальцем и рассказывает ей истории. Алиса была прямо-таки возмущена тем, что не может их одолеть! Римус добродушно хлопал её по плечу и говорил: со временем всё получится.       Однажды она взяла у него простой карандаш и написала на полях газеты несколько символов — она брала самые привлекательные, конечно, списывала только те, что ей нравились, поворачивая так, как ей нужно. Римус погладил её по голове…       Это не её бил один магический выброс за другим, и если первые вспышки были искренним порывом защитить близких, они были необходимы, неизбежны, ведь её магию блокировали, и та могла прорваться сквозь защиту только в виде сокрушительной волны. Но потом это стало ответом на боль, на ощущение беспомощности, продолжением крика — она ведь не могла кричать, её заживо подожгли и даже когда потушили, Алиса продолжала задыхаться от дыма…       Примерно в том же возрасте Римус взял её с собой на работу. Так Алиса называла то, чем он занимался — работой, по сути, это и было. Он ездил по лесам Уэльса и собирал маленькие голубые цветы, которые появлялись до рассвета и исчезали, едва роса начинала испаряться. Обычно она оставалась дома, в одиночестве завтракала кашей с молоком, играла с куклами, а потом приходил Римус, принося запахи леса, и все пальцы и ботинки у него были в голубой росе. Она ныла и канючила, чтобы он взял её с собой, никаким отговоркам она не внемлила — не маленькая уже. Тогда он разбудил её ещё затемно, на руках перенёс на поляну, дал холщовую сумку и сказал: «Собирай».       Это не её пытались оградить чарами, чтобы оттащить, безумную, от Арки. Не её грубо перехватили за талию, подняли на руки, и не она вырвалась, поранив кого-то, потому что ей померещились Лестрейнджи. Не она видела вместо знакомых лиц чудовищ, вместо успокаивающих голосов — звериные крики, не она снова и снова ощущала, что её подвешивают на ниточках, как марионетку, и вот-вот ударят… Не её обездвижили и волокли по воздуху, и вокруг было так много шума, вспышек то ли заклинаний, то ли колдофотоаппаратов…       Нужно было собирать только сами цветки, и ими наполнять эту сумку. Цветки были маленькими, а когда попадали в сумку, становились ещё меньше — осыпались по пути, так как Алиса неосторожно сдавливала их, когда отрывала от стебля. Она спросила у Римуса, когда они пойдут домой, тот ответил, что когда сумка будет полна. У него, большого, умелого, с ловкими руками, всё получалось быстрее, и она тоже старалась, но сумка, полная, казалось, невесомых цветков, оттягивала плечо. И всё ещё цветки едва дно прикрывали… Алиса захныкала и запросилась домой, на это Римус ответил, не поворачиваясь: «Надо закончить дело».       — Я больше не могу-у-у! — заплакала она. Он обернулся — все ладони в пыльце.       — Всё ты можешь, Алиса. Ну-ка, давай, — спокойно сказал он. И Алиса, шмыгнув носом, с горем на сердце продолжила собирать цветы…       Её привели в сознание простыми Пробуждающими чарами. Холодный стакан коснулся губ.       — Пей, Алиса.       — Я не хочу…       — Я сказал: пей.       И она открыла рот, позволив влить в себя зелье. Кабинет Вайса постепенно становился всё чётче и реальнее. Пальцы скользнули по привычной обивке кресла. Мадам Боунс стояла чуть поодаль, прокручивая, как плёнку для колдофотоаппарата, серебристую ленту воспоминаний, и изучала её с прищуром. На Алису она не обращала внимания. Зато Вайс смотрел хмуро.       — Мы с тобой договаривались. Стоило сразу сказать, что ты плохо себя чувствуешь.       — Я нормально себя чувствовала, — недоумённо пробормотала Алиса. И ей снова стало стыдно. Простое задание: сидеть смирно и дать взять воспоминания, а не падать в обморок. Она выпрямилась и, борясь с неловкостью, осторожно спросила: — Мадам Боунс… У вас получилось?       Та подняла глаза — воспоминания так и проносились перед её лицом яркой лентой, красиво бликовали в зелёных глазах. И коротко кивнула. Голос её звучал мелодично:       — Да, мисс Лестер. Спасибо за сотрудничество.       И её снова словно окунули в тёплое масло.

***

      Алиса теперь чаще проявляла интерес к жизни отделения и выходила из палаты, общалась с другими пациентами. Многие из них были в худшем состоянии, чем она, и почти всех держали на зельях, от которых они были спокойны и сосредоточены на маленьких занятиях. На раскрасках, лоскутном шитье или плетении браслетов…       Одна из пациенток, немая женщина с большими тёмными глазами, подарила ей браслет из бусин. Алиса тепло поблагодарила её и убедительно сообщила, что будет носить не снимая. Женщина радостно замычала и завязала его так плотно, что, не порвав, снять его и правда стало невозможно. Так что у Алисы появилось занятие, которое, как заметил Вайс, может отвлекать в тяжёлые моменты. Она чуть оттягивала браслет от запястья и скручивала бусины — леска недолго держала их, а потом бусины возвращались в прежнее положение. Они стучали друг о друга, но в отделении это точно никого не беспокоило. Тут все шумели и все были друг к другу терпеливы.       Вот и сейчас она сидела за стенкой кабинета доктора Вайса, подслушивая его разговор с мадам Боунс, и крутила бусины.       Технически Алису никто не отправлял в палату. Просто убедились в том, что она окончательно пришла в себя, и сказали, что она свободна.       — Воспоминания очень ясные и целостные, — говорила мадам Боунс, и её низкий голос был отчётливо слышен. — Подмены или искажения невозможны, поскольку её магия сдерживается, а вы, целители, наблюдаете за ней круглосуточно. Это ценный материал для следствия…       — Цинично звучишь, — заметил Вайс. В разговоре с мадам Боунс он звучал совсем по-другому, не так, как с Алисой — другой темп речи, другие интонации.       — Да, цинично, — спокойно согласилась мадам Боунс. — Я вижу вместо людей материалы дел и статьи закона, ни к кому не привязываюсь и никому не сочувствую. В моей сфере деятельности это самый верный подход.       — Хорошо, что мы такие разные, — ответил Вайс помягче — вероятно, уловил долю самоиронии и расслабился. — Понадобится ли тебе ещё Алиса, например, для личной беседы? Я думаю, к этому стоит готовиться заранее…       — Нет, нет. Не пока она в больнице. Как долго ещё, кстати, она будет здесь находиться?       Алиса успела шесть раз дёрнуть браслет и, не спеша, понаблюдать за тем, как бусины раскручиваются и встают на место.       — У нас нет никаких временных рамок. Алиса будет находиться здесь столько, сколько нужно для её окончательного восстановления. Я, как лечащий специалист, сам несу за это ответственность и сам принимаю все решения касательно её здоровья и статуса дееспособности.       Повисла пауза. Алиса скручивала и раскручивала бусины.       — Это так, — было очевидно, что мадам Боунс с ним не согласна. — Но дело в том, что идёт время, а мы не можем тянуть с открытыми заседаниями…       Вайс перебил:       — Прошу прощения, Амелия, но меня это совершенно не касается.       — Возможно, она могла бы находиться здесь в формате дневного стационара, посещать терапию… — мадам Боунс понизила голос. — Мы оба знаем, что её статус дееспособности…       — А по вечерам ходить по судам, чтобы ПТСР у неё стало комплексным, — мрачно произнёс Вайс, снова перебив. — Я понимаю: в стране неспокойно и есть процессы, которые нужно решить в срочном порядке, но это не про дело Алисы. Ты видела, что с ней случилось от простого заклинания забора воспоминаний.       — И сколько это может занять?       — Может быть, месяцы.       — У нас нет месяцев.       — Меня это совершенно не касается. Вы судите девочку за неправомерное использование магии, хотя вы знаете, что на неё напали и она защищалась. Слава Мерлину, у неё есть уникальный дар, который жизнь ей спас. Мы выпустим её сейчас, снимем браслеты, а в суде произойдёт откат, потому что острая фаза травматизации ещё не закончилась. И если её магическое ядро снова среагирует, произойдёт магический выброс, кто-то пострадает, она снова попадёт в беду — кто будет её вытаскивать? И кто гарантирует, что на этот раз никакого суда и следствия не будет?       — Не надо меня демонизировать. За неправомерное использование магии девочке ничего не грозит. Я довольно чётко понимаю всю историю и не собираюсь отправлять её в Азкабан. Но она проходит по ещё одному делу, делу её отца, и здесь наше время достаточно ограниченно. Мы и так увязнем надолго с делом Сириуса Блэка…       — На данный момент Алиса не готова к выписке и участию в любых судебных процессах. Точка.       — Если затянем, меня просто сместят, а Сириуса отправят за решётку, если раньше он не погубит себя заживо. И эту семью будет судить кто-то не такой добросердечный, как я.       — Это выбор, кого спасать: отца или дочь? Ты ставишь меня перед этической дилеммой, Амелия?       Что мадам Боунс ответила, Алиса уже не услышала. Она вскочила на ноги. Браслет порвался и рассыпался по полу, и бусины стучали, подпрыгивая, так громко, что наверняка и Вайс, и мадам Боунс слышали…       Перед глазами плыли пятна. Дыхание снова сбилось, словно в груди поселился яростный зверь, и живот скрутило…       Папа, который смотрел на неё в отблесках пламени в пещере и улыбался её подростковой наглости, папа, который пел рождественские оды, папа, который с ума сходил, когда у неё был приступ аллергии.       «Если раньше он не погубит себя заживо…».       Папа. Ему плохо. Ему так плохо, что даже мадам Боунс об этом знает.       Задыхаясь, Алиса побежала по коридору по направлению к лестнице, обогнула дежурный пост, где никого не было. На узкой лестнице она едва не снесла пару портретов и не смогла разминуться с толстой колдуньей, которая что-то заворчала ей вслед. Алисе хотелось кричать, но она не могла, даже если бы постаралась.       «Ты же была совсем маленькой для такого длинного имени — Алиса Кассиопея. А теперь ты вот такая… Замечательная».       Он с трудом говорил после долгих лет молчания в изгнании, но с ней говорил бережно и ласково. Всегда.       Не будет она дожидаться выписки из больницы — папа из Азкабана сбежал и в пещере жил, чтобы к ней поближе быть, и она сделает всё, чтобы навестить его, чтобы сказать, что надежда не потеряна…       «Когда в следующий раз почувствуешь, что тонешь, попробуй найти якорь», — сказал ей на одной из сессий Вайс. Но сейчас никаких якорей не было, и никакие техники не работали. Даже браслет её порвался.       Первый этаж больницы был залит ярким полуденным светом. У стойки привет-ведьмы было оживление: воскресенье, вот-вот начнутся приёмные часы. Даже если к ней кто-то придёт — плевать, на всё плевать!       Шум и яркий свет оглушили её. Да, на пятом тихо никогда не было, но… Все соблюдали негласное правило: если можно говорить негромко, делали это. «Тихо и споко-ойно, лапушки мои», — ворковала дежурная целительница с особо буйными пациентами, и те переставали гулить и выть. И свет всегда был приглушён занавесками или тюлем пастельных тонов.       А тут… Громко, ярко, невыносимо! И что все эти люди, которые толкаются у стойки с пакетами и корзинками с едой для своих близких, знают, о её горе?.. Нет, ей нельзя здесь оставаться, нельзя!       — Мисс! У вас посетители? Вам нужно вернуться в отделение! — донёсся до неё пронзительный голос дежурной целительницы — не той, ласковой, а другой, противной. Алиса ускорила шаг… Надо успеть потеряться в толпе…       Бам! Столкновение с одним из навещающих было сильным — неужели его грудная клетка железная? Алиса отскочила, буркнула под нос извинения и попробовала продолжить путь ко входной двери, но высокий волшебник, с которым она не разминулась, решительно взял её за плечи, заставив посмотреть на себя.       Вид у него был недовольный.       — Воу, воу. Мисс, вы явно… — он осëкся и приподнял брови. Он отпустил её плечи, выглядя обомлевшим. — Ч-чёрт возьми. Алиса?       Во имя всех Великих волшебников…       Алиса замерла, во все глаза глядя на молодого мужчину, которого сбила плечом. Плечо болело. Он был мускулистым и сильным… Всегда таким был. Алиса так и застыла: рот приоткрыт, на щеках слёзы, дыхание дрожащее и рваное…       — Ты в порядке? — спросил он настороженно, медленно шагнув к ней. Она испуганно зыркнула на него, и он поспешно приподнял ладони, показывая, что не хочет ей вредить. — Ладно, ладно. Я замер. Видишь? Могу уйти. Я вообще шёл на второй этаж. Моя тётушка пострадала от неосторожного колдовства, и я хотел бы навестить её. Пойдём вместе?       Еë глаза чуть расширились.       Почему он зовёт её с собой?       Он, наверное, прочёл этот вопрос в её глазах и поспешно осёкся.       — Э-э-э… Или можем пойти в буфет. Угощу тебя чаем. С сахаром. И каким-нибудь тортиком. К орехам нормально относишься? У тебя же были аллергии на всё на свете…       — Что ты тут делаешь?.. — прошептала она, всё ещё ощущая, как сильно и беспорядочно бьётся сердце. Тут, вежливо, но решительно расталкивая других людей, к ним подошла дежурная целительница.       — Сэр, вы навещаете эту девушку? — поинтересовалась она неодобрительно. Алиса, сама от себя не ожидая, спряталась за его плечом, а он поспешно закивал.       — Ну конечно! Она беспокойная у нас, не так ли? — уверенно усмехнулся он и приобнял Алису одной рукой — крепко, как медведь.       — Посещения разрешены только в комнате для посетителей на этаже вашего отделения, — пробрюзжала медсестра, хотя выглядела она уже почти убеждённой.       — И в буфете! — приподнял брови он, чуть настойчивее прижав Алису к себе. — Вон там у вас написано, — он указал на объявление над стойкой.       Дежурная целительница поджала губы и удалилась.       Он тут же выпустил Алису из объятий, и та выдохнула с облегчением.       — Не можешь ты без приключений, верно? — хмыкнул он, но как-то невесело; разглядывал Алису он с подозрением.       — А что ты тут делаешь? — повторила свой вопрос Алиса, и её голос звучал неожиданно отчаянно.       — Пришёл навестить тётушку, — медленно и вкрадчиво произнёс он, глядя во все глаза. — Её зовут Полли, она немолодая и никак не может с этим смириться, всё пытается выиграть премию журнала «Трансфигурация сегодня» за инновацию в изобретении новых заклинаний… Мне сказали, у неё выросли новые пальцы и глаза. Пальцы — ерунда, с ними-то можно в больницу не ходить, но глаза… Глаза — это другое. Ей, понимаешь, нравится, что у неё теперь есть глаз под подбородком и ещё один на теменной кости. Зачем они ей? Даже не спрашивай… — он вдруг замолчал и чуть прищурился. — А ты что тут делаешь, солнышко? В каком ты отделении? Тебе вообще можно сюда спускаться?       Старое прозвище словно дёрнуло Алису за невидимую струну.       — Мне можно выходить, — соврала Алиса. — Почему из всех людей… именно ты здесь?       — Бывает. По теории вероятности мы однажды должны были встретиться так или иначе. — он склонил голову чуть вбок, глядя на Алису с улыбкой — так, как прежде, вечность назад, приподняв уголок губ. — Можно, обниму? Пожалуйста. Мне кажется, это нужно. Я, конечно, не берусь за тебя говорить, ты смотри сама…       И Алиса, сама от себя не ожидая, кивнула и через пару мгновений прижалась к широкой и крепкой груди Оливера Вуда. Он всë болтал и болтал — про тëтушку, про своë изумление, про десерты в больничном кафетерии, и Алиса понимала, что он говорит это, чтобы еë успокоить.       И она успокаивалась.

***

      Вуд как-то легко отказался от идеи задавать Алисе вопросы, хотя та видела, что у него они есть. Он вёл себя свободно и уверенно, усадил Алису за один из столиков подальше от входа, подсуетился и принёс чайничек, две чайные пары, а потом ещё и за десертами сходил.       Неожиданное воспоминание: когда-то (определённо, уже в прошлом столетии) они вместе с Гарри, Гермионой и некоторыми из Уизли сидели здесь вскоре после нападения на Артура Уизли, пили чай и думали, как бы сказать миссис Уизли, что Фред и Джордж полетели забирать Мэдди из Хогвартса, и при этом не шокировать её…       Но теперь Алиса была здесь совсем по иной причине — и во все глаза смотрела на Оливера Вуда. Он и изменился, и не изменился совсем. Он стал шире в плечах, болтал быстро и много, пытаясь заполнить паузы, которые она создавала в изобилии.       — Отыграл с «Паддлмирами» полтора сезона, а зимой, на товарищеском матче в Боливии, получил травму, — бодро говорил Оливер, подливая ей чаю. — Думал, обойдусь. Выпил костероста и выяснилось, что у меня непереносимость. Семь раз ломал кости и пил это зелье, а на восьмой вышла осечка. Целители промыли мне желудок и покачали головой: ничего не поделаешь, десять недель в гипсе, как у магглов заведено. Тëтя — эта самая, тëтя Полли, — пыталась подсунуть какие-то оздоравливающие травки, но я отказался. А к тому моменту, как гипс сняли, мне давно нашли замену… Милосердно предложили посидеть на скамье запасных, а я пришёл на тренировку и понял: а я вообще не хочу возвращаться на поле. Даже в раздевалку заходить не стал — развернулся и ушёл.       Здесь Алиса, при всём желании, промолчать не смогла.       — Ты бросил квиддич? — хрипло спросила она. Оливер и кивнул, и пожал плечами.       — Не совсем. Просто не соглашаюсь на меньшее, чем место вратаря в команде.       — Ну конечно… — тихо протянула Алиса.       — В настоящее время работаю спортивным журналистом, — продолжил Оливер, не обратив внимания на её комментарий. — Моя бабушка была главредом «Ежедневного Пророка», сейчас на пенсии, но смогла замолвить за меня словечко. Не буду говорить, что меня взяли по блату. Я и правда хорошо пишу. Эмоционально и подробно.       Она слабо улыбнулась.       — От низкой самооценки ты никогда не страдал.       — И не вижу в этом совершенно ничего дурного, — легко сказал Оливер. — Зато девушка счастлива, что я больше не расшибаюсь в лепëшку.       Алиса приподняла брови.       — Моника?       — Кто такая… — начал он, а потом вспомнил, и его лицо чуть помрачнело. Оливер покачал головой и потянулся к нагрудному карману. — А-а, нет. Не она. Её зовут Уна. Ведëт колонку ясновидения в «Ведьмином досуге».       Он протянул через стол карточку, сделанную в аппарате для быстрого фото. Девушка с каштановыми волосами, обнимающая и целующая Оливера в щёку, казалась счастливой.       — Она милая, — честно сказала Алиса, возвращая карточку на место. Оливер кивнул.       — Да… А у тебя кто-то есть?       — Нет. Я планировала поступать в ВМА, уезжать в Калифорнию с концами, какие там отношения…       Алиса замолчала, и горькое осознание прорезало разум — она не уедет в ВМА, она туда не поступит, напрасны были долгие месяцы изнурительной подготовки. Она уже пропустила вступительные основной волны, а во вторую волну её не возьмут, потому что посадят раньше того. Беспокоиться из-за какого-то поступления, когда были проблемы посерьёзнее, было очень глупо, конечно, но Алиса не могла не горевать по упущенной мечте.       — Там тоже можно кого-то найти, — заметил Оливер, приподняв брови. — В Калифорнии, я имею в виду.       — Я никуда не поеду, — тихо сказала Алиса.       — Передумала?       Она даже не моргнула.       — Да.       — Ну и ладно, — ободряюще хмыкнул Оливер. — Тебе сколько — семнадцать? Восемнадцать? Необязательно думать, что сразу после школы надо начинать новую жизнь и строить планы. Ты можешь начать заново хоть тридцать раз… Посмотри на меня.       Алиса ничего не ответила. Откуда Оливеру было знать, что единственная её перспектива — это остаться в больнице в статусе магически недееспособной или попасть в тюрьму? Что ей его проблемы со сломанной ногой и сменой карьеры, когда её отец погибает, сидя в камере и ожидая заключения?!       Возможно, на её лице отразились эти мысли. Оливер посерьёзнел и придвинулся чуть ближе.       — Знаешь, ты можешь мне не говорить, — сказал он тише. — Но я вижу, что ты в беде. И я плохо обошëлся с тобой тогда, два года назад. Я чувствую себя виноватым.       — Да перестань… — Алиса прикрыла глаза. Мельком пронеслись кадры событий с её пятого курса: если и был неприятный осадок, то сейчас она ничего не чувствовала. Когда-то она тряслась от ярости при одной мысли, что может случайно увидеть Вуда на улицах, а сейчас вот, оказывается, случились события, которые своей силой смыли прошлое. — Забыли.       Он покачал головой.       — Нет, вот я не забыл. Я совершенно ничего не забыл. Ты была такой хорошей, доверчивой девочкой, а я разбил тебе сердце. Я не мудак и я хотел бы всё исправить. Поэтому с меня весь этот обед… — он показал на стол, где стояли нетронутые десерты, — и любая твоя просьба. Я открыт.       — Любая? — она аж усмехнулась. — Ты правда готов выполнить любую мою просьбу?       Если бы он только знал, о чём она мечтает! Если бы он знал, что грозит ей, её отцу! Милый, наивный Оливер Вуд — как же ему извернуться придётся, чтобы помочь ей!       Алиса засмеялась, не отдавая себе в этом отчёта, и Оливер покраснел.       — На свидание не позову, уж прости, — смущённо произнёс он. — А вот всё остальное — пожалуйста.       — Всё остальное… — она облокотилась о стол и наклонилась чуть ближе. Теперь она не прятала глаз. Теперь ей стало весело.       — Да, — твёрдо сказал Оливер. Изменение настроения Алисы для него было летящим прямо в лоб квоффлом — он готовился отражать атаку. — Удивляй.       Она посмотрела в разные стороны. Ближайший к ним занятый столик — за три от них.       — Во-первых, — заговорила она, понизив голос. Алиса смотрела на дежурных целительниц. Те сидели у входа и сплетничали между собой с работником буфета. — Я бы хотела, чтобы ты перестал притворяться, что не знаешь, почему я здесь. Ты работаешь в грёбанном «Пророке». Тебе неизвестно, что случилось с моей семьёй?       Алиса перевела взгляд на Оливера и заметила, как тот побледнел. Он невольно сжал пальцами кружку с остывающим чаем.       — Я не хотел поднимать эту тему, пока ты сама не заговоришь, — негромко сказал он. — Три разных журналиста, включая Скитер, пытались пропихнуть статьи про… про твоего отца, но их взяли за горло. Об этом, как и о смене министра, практически не пишут.       Алиса дёрнула губами.       — На министра мне всё равно. А вот моему отцу нужна помощь.       — Твоему отцу? — переспросил Оливер, и Алису взбесило, что он пытается оттянуть время. Боится ли он говорить о нём, не хочет ли… Неважно.       — Как ты знаешь, он сидел в Азкабане, приговорённый к пожизненному заключению, — сухо проговорила она. — Три года назад сбежал. Теперь его поймали. И хотят судить.       Ей было бы жалко смотреть на Оливера, если бы речь шла о чём угодно другом.       — Чем я могу помочь? — спросил он осторожно — так, словно собирается сбежать.       — Мой отец не виноват, — прямо сказала Алиса. — Он никогда не был виноват. И его посадят второй раз, и он этого не перенесёт. И мне нужно, чтобы у этого дела была максимальная огласка. Я хочу, чтобы все знали о том, что происходит, в деталях. В прошлый раз он сел без суда и следствия, и его голословно объявили преступником… Сейчас, как ты говоришь, в газетах тишина, и я знаю: его следствие оттягивают… — она запнулась, едва не сказав «из-за меня». — В общем, чем больше времени проходит, тем хуже. Высок риск проиграть дело…       — А он не преступник? — негромко произнёс он. И его вопрос, несмотря на очевидную растерянность на лице Оливера, звучал весьма дерзко.       Алиса глубоко вздохнула и покачала головой.       — Нет. Он никогда не убивал тех магглов и Питера Петтигрю. Он не Пожиратель смерти. Я знаю, как это звучит, но… — она сглотнула и заговорила тише: — Даже если ты не веришь мне, мне нужно, чтобы ты просто привёл журналистов на заседание. На все заседания. Их будет много. И нужно, чтобы всё это публиковалось. У них не будет шанса посадить его просто так, если это дело будет широко освещаться…       Он слегка покачал головой в смятении.       — Алиса, я же не глава газеты… У меня лишь спортивная колонка, да и то я там не главный. Я лишусь карьеры.       — А я — отца, — желчно отрезала Алиса. — Я всю жизнь прожила без него и это было чертовски трудно. Может, я искала его во всех, кто был рядом со мной, может, я и с тобой-то начала встречаться, потому что хотела кого-то постарше… Я была чёртовой сломанной куклой, у которой половина ниточек отрезана… — она опустила остекленевшие глаза и вдруг невесело фыркнула: — А другая половина не работает как положено. Но потом я познакомилась с ним. В то лето, когда мы с тобой расстались, — Алиса снова посмотрела на него, слабея против желания. — Оливер… Он не убийца. Он лучший человек из всех, кого я знаю. Он хороший человек. Его просто подло подставили.       — А я не сказал, что ничего не буду делать, — он неловко протянул руку, увидев, что она плачет, и Алиса поспешно помотала головой, быстро вытирая слёзы. — Ли-ис… Я сделаю всё, если для тебя это важно. Я что-нибудь придумаю.       Она коротко кивнула. Было бы хорошо, подумала она, если бы он что-нибудь придумал.       — Это может спасти ему жизнь, — пробормотала она, чуть дрожа.       — Ответь мне на один вопрос, — тихо сказал Оливер. — Он невиновен? Ты уверена в этом?       Она прикрыла глаза и пару раз глубоко вдохнула и выдохнула. Под сомкнутыми веками резало.       — Поверь мне, — прошептала она с комом внутри. — Пожалуйста.       Оливер ответил не сразу. Голоса других пациентов и тех, кто их навещал, казались слишком жизнерадостными и весёлыми, отчаянно чужими — да они просто издевались.       — Я хочу верить тебе. Но ты же понимаешь…              Она опять вздохнула и часто заморгала, возведя глаза к потолку. Конечно, чёрт возьми. Всё она прекрасно понимала. Её обязывали к этому всю жизнь.       — Да, — с нарочной небрежностью отмахнулась она. — Даже Уоррингтон сказал, что я не заслужила всего этого дерьма.       — Ты общаешься с Уоррингтоном?! — сморщился Оливер. Алиса не сдержала ироничной усмешки.       — Сейчас мне кажется, что это было сотню лет назад.       Он смотрел на неё прямо, уже без страха и смятения. И Алиса на него смотрела, пока дорожки слёз остывали на щеках. Вечность целая прошла с тех пор, как они расстались. На что она вообще рассчитывает, обращаясь к нему? Может, ещё про свою магию рассказать? Про то, что она человека убила и ей колдовать запретили? Про то, что если верить подслушанному разговору, её держат тут под выдуманным предлогом?!       — Ещё раз повторяю, я постараюсь что-нибудь придумать, — тихо сказал Оливер. — Ты не чужой человек… А помогать своим — это принцип спортивной психологии.       — Твою мать, Вуд, — процедила сквозь зубы Алиса. — Хоть в этот раз можно без разговоров про квиддич?!       — Ладно, давай тогда так: это гриффиндорский принцип. Лучше?       — Намного. Спасибо.       Она впервые за разговор взяла в руки чашку и отпила немного чая. Вкусный. Земляничный.       — Что, всё-таки, произошло с тобой? — негромко спросил Оливер. — Ты ведь не просто так оказалась в больнице. И твои волосы…       Губы сами изогнулись в полуулыбку — защитную, наверное. Алиса попробовала усмехнуться, но получилось похоже на вздох. Оливер смотрел сочувствующе, без давления.       Она ошиблась, он стал совсем другим человеком. Но можно ли ему довериться? Можно ли довериться себе — и тому, что воронка воспоминаний не захлестнёт её с головой?       Ей нельзя давать себе слабину, нельзя делать глупостей… и доводить себя до плохого состояния. Алиса глядела на Оливера и понимала: она хочет отсюда выбраться, она должна. Надо перестать спорить с Вайсом. Надо сделать всё, чтобы поскорее стать участницей следствия. Но как избавиться от душащих воспоминаний? От голоса Родольфуса в голове?..       Нет, невыносимо ясным и радостным был этот чёртов воскресный день.       — Я попала в беду, Оливер, — тихо проговорила она. — В большую беду.       Он чуть склонил голову и вилочкой отломил кусочек торта. Но есть не стал.       — Так я и понял.

***

      Немая (так про себя Алиса называла ту пациентку, что подарила ей браслет) сидела в общей комнате отделения на своём привычном месте: прямо на полу, за низким столиком, и кто-то из целителей подложил под неё подушку. Она с увлечённым видом разрывала фантики на мелкие кусочки, раскладывала их рядом друг с другом на столе. Цветные квадратики были для неё чем-то особенным; в них был целый мир. Когда Алиса подошла ближе, она обильно слюнявила пальцы и придавливала ими кусочки фантиков к картону.       Алиса нервно улыбнулась и поборола дрожь брезгливости. Ерунда. Она почти привыкла.       Она по-своему любила эту женщину. Да и Вайс только приветствовал её попытки общаться с другими пациентами. Те, что были разумнее, держались отстранённо — они понимали масштаб беды, в которой оказались, и справлялись с этим по-разному. А вот такие, как эта женщина… С ними было просто. Наверное, как с детьми.       — Привет, — тихо сказала Алиса — так, чтобы не напугать женщину, но и так, чтобы та услышала.       Та подняла голову и заулыбалась во весь рот. Она, вообще-то, очень красивая. Что же с ней случилось? Возможно ли её выздоровление?       — Ммм! — произнесла женщина, показывая творение: кусок картона и беспорядочно наклеенные кусочки фантиков. Пальцы ее были мокрыми. Алиса сдержанно улыбнулась и заставила себя сесть рядом.       — Как красиво, — осторожно сказала она. — Это дерево?       Честно говоря, в аппликации, которую женщина выкладывала, не было никакой логики и композиции, но Алиса попыталась. Женщина мотнула головой — дерганно, коротко, можно счесть за тик, но Алисе хотелось верить, что это «нет».       — Ладно, — Алиса улыбнулась. — Ты продолжай делать, а я поугадываю, ладно?       Женщина улыбнулась и снова обслюнявила указательный палец.       Алиса сидела рядом с этой женщиной довольно долго. Та никуда не спешила. Казалось, она созерцала во время своего занятия. Она лежала в палате тех, кто лечился длительно — а это значит, хоть всю жизнь. Была в отделении девочка, Аделин, бесформенная, тяжело переваливающаяся с ноги на ногу. Она была единственной, у кого было больше браслетов, чем у Алисы — четыре. Ходили слухи, что она здесь с рождения. Её круглое, заплывшее лицо было почти как у младенца. Вряд ли она намного старше Алисы.       Наблюдая за этой женщиной, Алиса понимала: она очень хочет поскорее отсюда выбраться. Она больше не будет сопротивляться лечению. Она больше не будет убегать… Хорошо, что ей Оливер Вуд встретился. Ну убежала бы она на улицу, попала бы в Министерство, а дальше что?! Разве это поспособствовало бы её выписке?       Она поможет папе, если не будет делать резких движений. Теперь Алиса поняла, о чём говорил Римус: надо оставаться здесь, пока целители считают это необходимым. Надо искать то, что помогает ей выдержать шторм. Надо прислушиваться к советам Вайса…       Жаль, у него выходной. Алисе так хотелось сказать ему, что она готова сотрудничать!       Она резко моргнула и выпрямилась. Ей вдруг стало понятно, что в этом месиве из кусочков фантиков пытается выложить пациентка напротив неё.       — Я поняла, я поняла… Это человек. Мальчик! — воскликнула она. Женщина закивала и радостно замычала. Алиса ахнула. Аж мурашки по коже побежали: она действительно угадала! — Ты просто молодец! Это так похоже на мальчика…       К ним подошла дежурная целительница, наклонилась над работой женщины и улыбнулась.       — Алиса, ты так замечательно поработала, — ласково сказала она. Женщина замычала, поднимая работу, чтобы показать поближе, и целительница продолжила говорить комплименты. Алиса недоумëнно приподняла брови… А потом поняла — целительница обратилась не к ней.       Женщину напротив неë звали Алиса Лонгботтом. И пока Алиса, другая Алиса, сидела как громом пораженная, мама Невилла — Мерлин, это и правда была она - что-то радостно пыталась объяснить целительнице, не размыкая губ.       Её бросило в жар, и она ощущала каждую капельку пота на коже. Отвратительно. Так не должно быть…       — Ты хочешь, чтобы мы отправили это сыну? — медленно и отчётливо говорила целительница, не прекращая тепло улыбаться. — Напишем ему письмо? Конечно, я тебе помогу, дорогая. Завтра утром, договорились? После завтрака мы напишем замечательное письмо…       Она хлопотливо подняла на ноги и увела миссис Лонгботтом в палату. Было уже поздно; пациентов на длительном лечении разводили и укладывали спать расторопные и внимательные целители. К Алисе никто не подходил — они знали её статус и понимали, что сама уйдёт. Им было о ком позаботиться. И хорошо.       Алиса не была готова ни с кем разговаривать. Та радость, та готовность действовать — всё исчезло, словно смытое водой, и осталась лишь болезненная пустота. Алиса почти задыхалась.       — А что же ты, лапушка? — мягко спросила дежурная целительница. — Ты пойдешь отдыхать?       Она вздрогнула и подняла голову. И поспешно кивнула, но не поднялась на ноги сразу.       — Я… — язык заплетался, в груди рос ком. — Я просто знаю сына этой женщины… Я училась с ним одновременно. И мама рассказывала, что она, миссис Лонгботтом, была замечательным мракоборцем…       Привычная улыбка целительницы точно треснула, уголки губ глубже врезались в кожу. Она вздохнула.       — Я понимаю, девочка. Война принесла много боли… И новая война еще больше принесет, — целительница положила тёплую ладонь ей на плечо. — Но сегодня Алиса сделала открытку. Завтра мы напишем письмо, а потом, может, она сделает что-то еще.       — Она даже не помнит, кем была… — прошептала Алиса в ужасе. — Не понимает, что с ней случилось… Она хоть помнит про мужа, сына? Помнит, что была мракоборцем?       — Нам пришлось стереть память о войне и её карьере. А вот про семью… Временами, — негромко сказала целительница, и Алиса не сдержала тревожного вздоха.       Она и раньше ужасалась, задумываясь, каково это — из обычного, здравомыслящего человека превратиться в глуповатого и улыбающегося обитателя больницы святого Мунго, но теперь, понимая, какая личность стояла за одним из них, ей было дурно.       — Да, милая, — грустно улыбнулась целительница. — Такова судьба у этих людей. Наша задача быть к ним благосклонными, словно к малым детям…       — Я бы не смогла здесь работать, — честно сказала Алиса. — Не представляю, как вы справляетесь…       — Каждый день как новый лист. Я уверена, что завтра Алиса забудет про письмо для сына. Пойдет вышивать. Нам тяжело об этом думать, но зато она не помнит о боли, которая сделала её такой. Она по-своему счастлива. Рядом с такими людьми начинаешь по-особенному любить жизнь, не так ли?       Алиса кивнула.

***

      Войдя в свою палату, она дала волю чувствам. Алиса практически вбежала в уборную, думая, что её вывернет наизнанку, но обошлось. Кожа горела, словно обожженная сотней огненных саламандр. Алиса сжала ладони на холодной раковине, тяжело дыша. Спазмы давили грудь, и она попробовала разрыдаться, но не выходило — только гулкие, воющие звуки… Хорошо, что в еë палате отдельная ванная, и ей разрешают прикрывать двери.              Словно еë снова вывернуло Круциатусом: мнимая, но ощутимая боль на миг поразила нервные окончания. Алиса дëрнулась, сжала веки до красноты перед глазами и лишь угрожающий звук, который издала пошатнувшаяся раковина, вернул еë в чувство. Алиса резко втянула носом воздух и открыла глаза. Пятна плыли, пришлось проморгаться, а прямо напротив стояла Беллатриса.       Короткий вскрик и резкая тишина. Алиса сама себе зажала рот ладонями и ощутила, что прижимается спиной к стене. Она заставила себя сделать несколько вдохов и выдохов, пока не убедилась, что стоит напротив зеркала.       У Беллатрисы и близко не такая причëска. И рост, и фигура. И глаза — они тоже были тëмные, но не такие запуганные.       — Это не ты, — прошептала Алиса. — Ты мертва.       Её отражение повторяло всё точь-в-точь. Даже на саму себя смотреть было невыносимо.       Алиса наконец всхлипнула и скользнула спиной вниз, подтянула к себе колени. Плача, она несколько раз стукнула ладонями о пол. Она с ума сходила. Она не справлялась. Вайс будет только завтра… Почему, почему, почему?!       «Постарайся найти якорь».       Какие якоря? Она сомневалась, что может дышать спокойно. Она уже отражения боится.       Алиса прикрыла глаза и положила ладонь себе на грудную клетку. Провела другой ладонью по кафельной плитке. Холодная, гладкая, с маленькими трещинами. А еë пижамные штаны — тонкие, мягкие, с катышками. Кожа левой руки — тëплая, на запястье выступают вены, а на ладони — старые шрамы…       Ещë один глубокий вдох и выдох. Алиса соединила запястья в замок. Может, «якорь» — это она сама?       Пальцы задели металлические браслеты. Дëрнули раз, другой, третий — смысла нет, а на коже остались розовые полосы. Она шумно вдохнула и выдохнула. Магия — еë якорь. Сильный и самый настоящий.       Но у неë отняли магию.       «Скажем так, меня окружали люди, которые знали, что со мной делать».       Алиса вздрогнула. Голос Регулуса звучал ясно, словно тот был где-то за спиной.       Она снова глубоко вдохнула и выдохнула. Видение — Беллатриса, скалящаяся ей в лицо — почти исчезло. Регулус улыбался ей сардонически, и он был похож на еë папу. Больше, может, чем он сам думал.       С ним не было больно. И не было страшно. И она не ощущала браслеты на руках.       «Мы в твоей голове». Она представляла то, что хотела видеть. В еë голове были пустыня и море. Море, которому не нужны были якоря, море без штормов, без гроз, без боли…       Она почти два года не была в Портстьюарте, не видела моря, у которого выросла. Но то море было тем, что питало её жизнью. Ей нужно туда.       И к Регулусу — он знал, что ей сказать. Тогда она ничего не соображала, но сейчас ведь она над собой поднялась! Он сможет ей всë объяснить…       Она вытерла слёзы и снова вздохнула. Решение очень простое.       Алиса поднялась на ноги и подошла к ванне, повернула ручку и заткнула ванну пробкой.       Вайс упоминал когда-то: «сенсорная депривация». Алиса некоторое время парила в воздухе, пока находилась в состоянии магического сна, но сейчас ей физически невозможно это повторить. А вот вода может помочь… Ей нужно будет лишь минуту пробыть под водой. Ну, может, полторы. Без звуков, света, без воздуха. Она выплывет, когда дойдёт до предела, но раньше… Она успеет поговорить с Регулусом. Она успеет спросить его, как ей продолжать жить.       Во время сенсорной депривации время воспринимается иначе. Она успеет.       Алиса даже улыбалась, скидывая с себя одежду прямо на пол и забираясь в ванну. Вода не горячая, горячей тут никогда не было, и поначалу её тело сопротивлялось… Но Алиса заставляла себя сидеть и привыкать. Море тоже холодное. Ничего страшного. Дышать в холодной воде было труднее, лёгкие горели, словно готовясь к чему-то очень плохому, но Алиса не переставала повторять про себя: всё будет в порядке. У неё отличный план.       Всего несколько секунд — и она сможет поговорить с Регулусом как следует. За несколько секунд здесь пройдут минуты там, а может, и часы, если ей повезёт.       Она легла в ванну, громко выдохнув, вытянула ноги, пока не уперлась стопами противоположную стенку, прислонилась спиной к холодному бортику…       Нужно привыкнуть, и получится представить, что это прекрасная, тëплая вода. В далëком детстве Алиса до ужаса боялась глубины, а теперь жалела, что ванна была такой маленькой.       Она давно не принимала ванну… В Хогвартсе были только душевые кабинки, а ванной на Гриммо Алиса предпочитала не пользоваться дольше, чем это предполагали необходимые гигиенические процедуры.       Она опустила голову так, что уши скрылись под водой, осталось только лицо…       Как это было в прошлый раз?.. Она определённо не ценила.       Она блуждала по пустыне и звала Регулуса, пока тот не появился и не напоил еë водой. Он вывел еë к морю, а потом отпустил.       С водой было связано много важных воспоминаний из её жизни. Римус показывает на горизонт и Алиса внимательно следит за пузырьками. «Гриндилоу никогда не выходят на берег. Всё, что от них видно на суше — это пузырьки, видишь, какие маленькие?».       «А в море они живут?» — её голос совсем детский, наивный. Она смотрела на Римуса с доверием. Он ни за что не даст её в обиду. Римус покачал головой.       «Нет, только в озерах. Солёная вода для них точно яд».       Дядя Тед запускает визжащую Тонкс в озеро, и она с громким плюхом уходит под воду, а потом всплывает, и еë глаза полны восторга. Тетя Меда мажет плечи Алисы кремом. Она недовольна, Алиса тоже. «Раз не хочешь купаться, нужно защитить кожу от солнца». «Это о-о-озеро! Я не буду в озере!». «Почему?». «Там живут гриндилоу, тëтя!». «Мерлин, это тебе тоже твой крëстный рассказал?». «Он всегда правду говорит!».       Потом было море. Яркие блики, чайки… Она никогда не купалась рядом с домом, кроме одного лета, когда жара стояла нестерпимая, и даже в Портстьюарте море достаточно нагрелось. Фред и Джордж были в шоке, что она не умеет плавать, а она брызгалась в них и смеялась, стараясь отвлечься от глушащей душу боли. Отец сбежал из Азкабана считанные дни назад, и ей надо было нырять, чтобы не утонуть в ужасе.       Нет… До этого было другое море, Средиземное. Мама повезла еë в Грецию — сумела накопить и выбраться с дочкой на отдых. Они ходили по садам и изучали древности, и каждый день ели мороженое, и мама была такой счастливой, её всю веснушками обсыпало… Она так много, так интересно рассказывала о Греции, можно было никаких гидов не брать.       «Род моей мамы — оттуда», — так говорил Родольфус.       Теперь понятно.       Но ещë одно море было в пустыне. Туда Алиса и хотела отправиться. Ненадолго. Совсем на чуть-чуть…              Она задержала дыхание и наконец окунулась с головой. Пришлось поглубже опуститься, только колени из воды торчали, но что делать. Одной рукой она зажала нос, другую положила на грудь, заставляя себя лечь на дно.       Море было чёрным, а звëзды — маленькими, ледяными. Алиса упрямо смотрела прямо в них.       — Мама, я не вижу!       — Подожди… Последи за моей рукой.       Она нарисовала палочкой в воздухе линии, соединяющие звëзды. Алиса нахмурилась.       — И все?! Это — Кассиопея? Глупая закорючка… — она надулась и обиделась.       — Не совсем, милая, — поспешно сказала мама. — Посмотри ещë…       Под сомкнутыми веками светлело, и вместо шума в трубах Алиса слышала, как шуршит песок под ногами. Она шла, и ее стопы были в приятном тепле — хотелось зажмуриться от того, как хорошо. Она и шла, улыбаясь, к берегу, и море было светлее неба, и дымка вдалеке. И Регулус был там же, где она его видела в последний раз. Он обернулся к ней издали, и Алиса открыла рот, чтобы что-то сказать…       — Я же просил не приходить, — донеслось до неë. Тихое, разочарованное. И потом он отвернулся…       Потом песок ушёл из-под ног, море исчезло, чьи-то крики ворвались в её сознание. Алиса резко открыла глаза и попробовала вдохнуть, когда чьи-то руки подхватили еë под мышками. Она глотнула воды и ударилась головой о бортик, но еë уже вытащили из ванны и резко положили на кафельный пол на бок. Было очень холодно: и воздух, и пол были ледяными. Она кашляла и сжалась, плача и пытаясь дышать. Потом она ощутила кислородный пузырь у лица и крупное больничное полотенце, укрывшее еë туловище…       — Доктор Вайс на выходном, надо сейчас же сообщить…       — Бедная девочка… Ей не стоило говорить с той мадам, она сегодня чуть на улицу не выскочила…       — Сэр, а как вы… Как вы узнали?       — Алиса, давай… Дыши, прошу тебя…       Наконец, не самым приятным способом из нее вытекла вода, которой она наглоталась, и Алиса, закашлявшись, продолжала лежать на полу. Она подтянула колени к подбородку, пытаясь согреться под тонким полотенцем. Яркий свет резал глаза, и было холодно, и обидно. Она бессильно плакала и дрожала всем телом. Волосы липли к щекам и лбу, кто-то убрал их бережным движением…       Это была дежурная целительница, та, с которой они разговаривали меньше получаса назад. Она склонилась над Алисой с печальным видом.       — Бедная девочка, ты так нас напугала.       Сквозь холод, стыд, дрожь и разочарование она болезненно осознала: все эти люди думают, что она пыталась покончить с собой. Её губы задрожали, а рыдания усилились. Целительница положила ладонь ей на плечо и заговорила что-то утешительное, но Алиса беспорядочно бормотала:       — Я не хотела… Я не хотела…       Кислородный пузырь убрали, и Алиса подняла голову, чтобы понять, кем был тот, кто вытащил её — она ведь отчётливо слышала мужской голос, а здесь были одни женщины…       В комнате, не глядя в еë сторону, стоял Римус Люпин. Рукава его потертого джемпера были мокрые до локтей, с них и сейчас стекала вода, а он словно не замечал…       Мерлин. Новая волна стыда окатила Алису и та на миг пожалела, что не захлебнулась. И он тоже думает, что она пыталась умереть.       Еë попробовали усадить, но она вырвалась, дрожа, и стала спешно вытираться. Над ней стояли три колдуньи-целительницы, и запоздало Алиса смутилась.       — Мне надо одеться, — тихо сказала она, прикрываясь полотенцем.       — Там нет ничего, что может нас поразить, — довольно прохладно ответила незнакомая Алисе целительница.       Стараясь быть быстрой и ловкой, хотя этому мешали дрожь во всем теле и головокружение, Алиса кое-как вытерлась и быстро натянула одежду. Потом поднялась и босыми ногами прошлëпала обратно в палату, села на кровать. Её так и трясло. Римус всë ещë стоял спиной, его плечи тяжело поднимались и опускались.       Мерлин…       Две целительницы похозяйничали в ванной и вышли, вполголоса переговариваясь, а третья, которая называла Алису ласковыми прозвищами, села на край кровати. Вид у неë был обеспокоенным.              — Я сейчас же должна сообщить доктору Вайсу, милая. А ты собери вещи. Мы переведём тебя в надзорную палату — за тобой нужен глаз да глаз.              — Можно мне зелье для сна? — прошептала Алиса. — Пожалуйста…              — Если доктор Вайс разрешит. Позволь, я… Сэр! — целительница обратилась к Римусу. — Вы присмотрите за ней? Недолго, всего несколько минут…       — Разумеется, — хрипло и сухо отозвался Римус. — Пусть хоть несколько минут побудет под настоящим присмотром, как и должно было быть с самого начала.       — Римус… — умоляюще прошептала Алиса. Целительница поджала губы и вышла, её удобные тапочки быстро шаркали по полу.       Она осталась одна с Люпином в палате, и это было просто ужасно. Алиса отчётливо слышала, как с его рукавов капает — звук, казалось, эхом от стен разносится. Не поворачиваясь к ней, он тихо процедил:              — Скажи на милость, о чëм ты только думала?       — Я не хотела умирать! — воскликнула она, и её голос почти сразу сорвался. Она слишком долго плакала сегодня. — Я не хотела топиться…       — Тогда для чего это всë было устроено?       — Мне была нужна сенсорная депривация. Клянусь. Только ради этого.       — Да что ты говоришь…       Его голос звучал… почти жестоко. В её грудь словно врезались острые спицы и ножи для масла — один за другим. Алиса вскочила на ноги, борясь с дрожью.       — Не хочешь, не верь! — хрипло выговорила она. — Не надо здесь устраивать…       Он наконец обернулся. На его лице была глубокая тень, морщины врезались в кожу, точно расщелины в скалах. Взгляд был совершенно испепеляющим.              — Это Я устраиваю?       Она закрыла лицо руками. Волосы были мокрыми, вода так и стекала на шею и за ворот пижамной рубашки. Гусиная кожа не сходила. Она подхватит воспаление лёгких, не меньше.       — Как ты вообще понял… — прошептала она.       — Магия крëстных, — тихо ответил Римус, и ей послышалось, что его голос дрогнул. Но потом он прочистил горло и заговорил сухо, как прежде. — Я почувствовал, что ты умираешь, и примчался. Заметь, этого не было ни разу за… много лет.       Он пересёк палату стремительными шагами и взял Алису за плечи. Та лишь сильнее вжалась лицом в ладони.       — Твое магическое ядро подало сигнал бедствия, сочтя это смертельной опасностью! Сколько… сколько времени ты не дышала?! Чем ты, во имя Мерлина, думала?!       — Боже… — она всхлипнула. Губы дрожали и самопроизвольно вытягивались в гримасу, и ей стоило усилий говорить. Алиса отняла руки от лица и посмотрела на крёстного, пытаясь сморгнуть слёзы. — Римус… Римус, прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя пугать… и умирать! Клянусь!              Он шипяще выдохнул и коротко покачал головой. И Алиса увидела: это не ненависть и не злость, это боль сидела глубоко в нём. Он боялся её потерять, он думал, что она умирает.       — Представь себя на моем месте, — пробормотал он, но поздно: Алиса уже представила.       — Нет… Нет! — она громко зарыдала. — Не-е-ет!       Вихрь истерики подхватил её, и Римус обнял её, мокрую, дрожащую, худую, обеими руками. Он беспорядочно целовал её в макушку и что-то говорил, а она лишь рыдала и подвывала, как маленькая, до смерти перепуганная девочка. Ей она сейчас и была: однажды, давным-давно, Римус примчался, когда её главный детский страх воплотился в жизнь. Он спас её, защитил. Магия крёстных подсказала ему: пора.       Эта магия не подавала Римусу сигналов, когда Алиса падала с метлы посреди Запретного леса и ломала кости, когда на неё пыталась совершить покушение околдованная Стимптон, когда её пытались изнасиловать… И когда Лестрейнджи похитили её — это магия молчала.       Спешно вернулась дежурная целительница, и вместе с другими они без особой борьбы влили в Алису зелье. Та была лишь рада избавиться от внутренней боли, и лишь всхлипывала, припав к Римусу, пока целители собирали её вещи. Они переселили её в палату для особого наблюдения: там лежали самые тяжёлые пациенты, там никогда не запирались двери, каждая кровать была оснащена магическими приборами для наблюдения, и круглосуточно дежурили целители. Здесь вечно жила Аделин, тучная, занимающая две кровати сразу, и спала она под облаком магического сна. И Алиса, занимая свою новую кровать, думала, что, может, никогда не выберется отсюда. Никогда не спасёт отца.              Всё пропало.       Римус помог ей улечься в постель, передал принесенное целительницей зелье для сновидений.       — Выпей его и засыпай, — он говорил шёпотом; другие обитатели этой палаты уже глубоко спали. — А я здесь побуду.       Алиса кивнула и послушно проглотила положенную дозу зелья. Оно было сильнее — такие отключают часов на двенадцать, не меньше. Слабеющими руками она потянулась к лицу, чтобы вытереть слёзы, и Римус быстро опередил её — извлёк из кармана чистый платок и промокнул щёки, помог высморкаться.       — Римус… В прошлый раз, когда ты спас меня… Был гриндилоу под кроватью… — прошептала она, засыпая.       — Да, — тихо ответил он. — Тебе было пять.