Когда звонит колокол

27 мая; 7:05 утра Гермиона защелкивает замок портфеля и отступает назад, поднимает руки в стороны, натягивая пиджак на спине. Она вздрагивает, боковым зрением замечая пурпурную вспышку заклинания, которая движется снизу вверх вокруг ее тела и, достигнув уровня бедер, вспыхивает. Гермиона наклоняется, вытаскивает волшебную палочку и поднимает глаза на охранника. — Придется ее проверить, — хрипло произносит он, хватая перо и подтягивая к себе портфель по поверхности стола. Он хмурит густые брови, глядя то на ее министерское удостоверение, то на лист пергамента, и делает записи достаточно быстро, чтобы предположить, что он давно знаком с особенностями процедуры регистрации палочек. Он протягивает руку, даже не взглянув в сторону Гермионы, и после трех болезненных ударов сердца она роняет палочку ему в ладонь. Смотрит на нее так, словно прикосновение воспламенит его кожу, и останавливает себя от того, чтобы вытереть пот вдоль линии роста волос. Следовало принять больше умиротворяющего бальзама. Она вообще не должна быть здесь. — Мисс Грейнджер? — спрашивает женщина рядом, и Гермиона поднимает глаза, отмечая ее сильную челюсть и твердый взгляд. — Следуйте за мной, пожалуйста. Гермиона забирает со стола портфель, украдкой бросает последний взгляд на палочку и поворачивается к металлической решетке. Раздается громкое жужжание, дверь открывается, и Гермиона, выпрямив спину, неуклюже проходит дальше. Решетка закрывается, и двое охранников определенным образом постукивают по каменной стене; прямо перед тем, как камень отходит в сторону, у Гермионы на мгновение перехватывает дыхание. Проходя по коридору, она замечает следящие за ними четыре пары глаз и сосредоточивается на звуке собственных шагов. Она снова прокручивает в голове план, вспоминая слова Кингсли, кивает охраннику в конце коридора. Четыре палочки постукивают по кирпичам, и она проводит большим пальцем по гладкой ручке портфеля — туда-сюда, — стараясь сохранять дыхание ровным. — Мы проводим вас на пятый уровень, мисс. Гермиона смотрит на два лица, показавшихся по другую сторону стены, и кивает. — Мне нужно на восьмой. — Охранники с таким допуском будут ждать на пятом. — Верно. Гарри говорил что-то подобное. Стена закрывается, когда она проходит дальше, слушая, как звякают по металлу решетки ключи. Она чувствует давление воздуха, уменьшение кислорода в легких и чуть не подпрыгивает от шума, отражающегося от стен. Тюремные камеры. Гермиона поднимает подбородок, не сводя глаз с портфеля, который прижимает к ноге. Это они ждут приговора Визенгамота, уже заклейменные статусом виновных, это их нетерпение и неугомонность приводят к вывозу тел с мест преступления и гневными призывами в залах суда. Гермиона доходит до решетки, запирающей коридор, и тоже чувствует себя пленницей, оказавшейся в такой же ловушке, как и они. Гиканье и крики становятся громче по мере того, как раздается жужжание решеток, открывающих вид на еще большее количество решеток, и другой охранник достает связку ключей, чтобы открыть их. Они проходят через ярко освещенное помещение, в котором стражники болтают за поздним завтраком или роются в папках. Петляют по коридорам, вдоль рядов камер, вверх по лестнице, а потом вниз, вниз, вниз. Постоянный гул, стук, шум, стук. Гермионе кажется, словно она замуровала себя в стены Азкабана, и она представляет, насколько сильной была бы ее паника, не прими она бальзам. Чем ближе она подбирается к месту содержания Пожирателей смерти, тем сильнее бьется сердце. Ей приходится бороться, чтобы выбросить эти образы из головы, напомнить себе, что они под надежными замками, не дать руке потянутся к рукоятке палочки, которой нет. Кто-то отдаленно знакомый кивает в знак приветствия, когда она ловит его взгляд; второй мужчина — с густой, косматой бородой — смотрит на нее. Его взгляд — жесткий — она перехватывает на мгновение, после чего тот отворачивается. Оба охранника что-то бормочут, взмахивая и кружа палочками напротив камней, творя неизвестные ей заклинания. Слово «Истина», вырезанное в стене над строкой на каком-то другом языке, раскалывается пополам, когда открывается проход. Двое охранников стоят молча и неподвижно, пока она не делает шаг вперед, следуют за ней, обгоняют и в свете Люмоса спускаются по крутой лестнице. Гермиона ощущает запах влажной земли и сильной магии, замечает, как темнеют ступени от сырости по мере того, как она осторожно спускается вниз. На несколько панических секунд ее держит в тисках паранойя. Она почти убеждает себя, что стражники — предатели Министерства, уводящие ее, беззащитную и одинокую, в некое заброшенное место. Сердце колотится, желудок сводит, и ручка портфеля скользит в потной ладони. Добравшись до лестничной площадки, она на миг останавливается, наблюдая, как вода стекает по неровным стенам; стражники проходят мимо, ведя ее дальше по темному коридору. Двери плотно прижимаются к каменной стене, и Гермиона замечает две комнаты: в одной висят цепи, по центру другой стоит единственный стул. Она задумывается, для каких целей используется восьмой уровень, но вспоминает вырезанное слово «Истина», и в животе возникает обжигающее ощущение. — Были какие-нибудь изменения в процедуре встречи? — спрашивает охранник — тот самый, которого она наверняка где-то видела. Гермиона прочищает горло, вытирает ладонь о штанину и отгоняет тревожные образы бледных рук, прикованных цепями к стене. — Нет. Он протягивает ей перо, опахалом задевая кожу, прежде чем она берет его. — Постучите по нему трижды, если понадобится наше присутствие. Она кивает, хватаясь за перо как за спасательный круг, когда охранники останавливаются перед дверью. Они занимают места по обе стороны от входа, поворачиваясь спиной к стене, и Гермиона, пытаясь собраться, смотрит на ручку, как будто та объята пламенем. Она уже сто раз проходила через подобную ситуацию после получения назначения на прошлой неделе. Она готова к чему угодно. И вовсе не человек за дверью вызывает напряжение во всем теле, только место. Потому что напоминает ей слишком о многом. Чем скорее она здесь разберется, тем скорее вернется в Министерство и покончит с призраком прошлого, свернувшимся в груди. Она снова прочищает горло, поднимая подбородок. — Я так понимаю, необходимые чары уже наложены. — Да. Гермиона кивает с видом отстраненного холодного профессионализма, тянется к ручке. Быстро оглядывает комнату — размытое пятно более темных цветов, посреди которого по другую сторону стола сидит он. Она благодарна тому, кто посадил его, а не приковал к стене. В противном случае у всего плана было бы еще меньше шансов на успех, плюс она не уверена, насколько хорошо могла бы произнести заготовленную речь с такой сценой перед глазами. Она заставляет себя не обращать внимания на каждое колебание теней от мерцающих факелов, сосредоточившись на сияющей влажности плит под ногами, оранжевых отсветах огня и черноте трещин в стенах. Она чуть не спотыкается о камень, торчащий из неровного пола, и резко втягивает воздух, тяжелый от запаха сырости и плесени. Гермиона поднимает глаза на заключенного, берется за край спинки металлического стула и с громким скребущим звуком его отодвигает. Его руки, обхватывающие одна другую, прикованы цепью к столу. Кажется, что черный комбинезон, который носят все заключенные, высасывает слабый свет из комнаты, так удачно контрастируя с бледностью его кожи и тусклой белизной волос. Волос, которые теперь достигают более широких плеч, более длинного торса, и бороды, делающей его практически неузнаваемым. Насколько она помнит, сейчас он выглядит крупнее, чем при последней встрече... на шестом курсе. Тогда ему было всего шестнадцать. Конечно, он вырос, поскольку пережил скачок юношеского роста и годы войны, а затем — Азкабана. Сейчас ему почти двадцать два, он в самом расцвете сил. Она гадала, в какого мужчину он превратился, и понимала, что скоро об этом узнает. Положив портфель на стол, она быстро осматривается и подсчитывает, насколько далеко он может просунуть руки сквозь металлические наручники и сколько свободы получить. Она толкает портфель в сторону, не давая ему пересечь центр стола, и достает две тонкие папки, пергамент и перо. Она впервые встречается с его немигающим, приглушенным темнотой комнаты взглядом. — Драко Малфой. Он не отвечает на приветствие; Гермиона садится, подмечая, как свет рисует некое выражение на его бесстрастном лице. Она кладет выданное стражниками перо за портфель, тянется к чернильнице и открывает ее большим пальцем. Она не ожидает от него никаких слов. Думает, что в подобных ситуациях Малфой, прежде чем решиться ответить, предпочел бы подождать и увидеть, что в сложившихся обстоятельствах сыграет ему на руку. Гермиона открывает папку, но это лишь для вида, просто чтобы занять руки. Она знает все слова наизусть, они встают перед глазами каждый раз, стоит о них лишь подумать. — Обвиняется в качестве несовершеннолетнего за покушение на убийство, соучастие в убийстве и содействие в незаконном проникновении. Обвиняется в качестве совершеннолетнего за членство в террористической группе, использование Непростительных заклятий, различные военные преступления, включая пытки, похищение людей и удержание их в неволе. Первоначально приговорен к десяти годам лишения свободы, срок продлен за акты насилия и ненадлежащее поведение. Вы отсидели почти четыре года своего заключения, осталось еще восемь лет и один месяц. Считаете ли вы эту информацию верной? Она выжидает паузу в три секунды, поднимает глаза от пергамента. Малфой удерживает ее взгляд, и ее рука скользит вниз к бедру, где она обычно носит палочку. — Меня обвинили именно в этом. — Его голос слегка дрожит, срываясь на гласных, взгляд то и дело опускается к папкам. — После того, как вы отсидите еще шесть лет, состоится слушание по досрочному освобождению на оставшиеся два года, в зависимости от вашего тюремного заключения, психологической оценки и интервью. Вы находитесь на четвертом уровне, самом низком из возможных, на котором бывший Пожиратель смерти может быть заключен. Ранее вас содержали на шестом уровне, где вы получили двадцать три обвинения в насилии и проступках и два дополнительных года к приговору. За последние шестнадцать месяцев в вашем деле не появилось ни одной новой записи. Считаете ли вы эту информацию верной? Она поднимает глаза — достаточно медленно, чтобы заметить движение кадыка, когда он сглатывает — и опускает кончик пера в чернильницу. — В основном. Она выводит буку «М» на первой строчке, смотрит на него. — В основном? — Молчание. — Какую часть вы считаете неверной? — Оценка зависит от разных факторов. — Он бросает взгляд на ее руку и добавляет: — Грейнджер. — Например? Он дергает челюстью и смотрит на нее так, словно глупость намного ниже его понимания. Независимо от того, как сильно изменились его лицо, обстановка или насколько раздражает происходящее, она ценит этот взгляд. Это лучше, чем пустота, которой он нагнетал обстановку, — слишком холодная и подходящая для этого места, в котором вокруг себя она видела лишь маски цвета слоновой кости и зеленые вспышки. Этот же взгляд так знаком. Из жизни до войны. И она цепляется за него, чтобы заглушить осознание того, где они находятся. — Например, если я не соглашусь на твое предложение, каким бы оно ни было. — Он наклоняется вперед, и свет стирает игравшие на лице тени, которые рисовали объем и заостряли черты. — Ведь ты здесь за этим? Чтобы кое о чем попросить. Теперь его глаза ярче. Яркие, искрящиеся, живые, без единого намека на безрассудство в серой буре. В основном она ничего другого и не ожидала. Мало кому удавалось провести в Азкабане несколько лет и выйти — или же умереть — без налета безумия, даже после того, как дементоры перестали охранять тюрьму. Но вот Малфой, и он наблюдательный и язвительный, каким был всегда, с проблеском недюжинного интеллекта в пристальном взгляде. Это сбивает с толку больше безумия. — Как вы пришли к такому выводу? — Его вывод верен, но она хочет знать. Она редко побеждает в борьбе с собственным любопытством, хотя обычно оно служит ей хорошую службу. Он приподнимает бровь, взгляд становится снисходительным. — Во время последнего визита министерских пешек я получил еще два года в этой кишащей крысами адской дыре. На этот раз меня уводят на нижние уровни и заставляют Гермиону, мать ее, Грейнджер войти в дверь. Все просто. Гермиона мгновение перекатывает перо между пальцев, кладет на стол и выпрямляется. — Я здесь с предложением. — Не сомневаюсь. — Цепи звенят одна о другую, когда он откидывается назад, и Гермиона оглядывает их, чтобы удостовериться, что он не сможет освободиться. Но замечает лишь то, как побелели костяшки его пальцев, когда он одной рукой сжимает другую. Его лицо снова лишено эмоций, и она пытается понять, из-за чего вся злость, которую он так старается скрыть. — Согласно досье, вам разрешен доступ к удобствам один раз в неделю. Тренажерный зал, книжные стеллажи, душевые кабины... Как часто вы читаете новости? Он наклоняет голову и не отводит от нее оценивающего взгляда из-за волос. Его лицо так сурово и напряжено от сосредоточенности, что она чувствует учащенное биение сердца и гадает, не освободился ли он каким-то образом от заклинания, которое лишает заключенных беспалочковой магии. Она задерживает дыхание, вслушиваясь в малейшее движение воздуха, которое скажет ей, что она должна пригнуться, постучать по сигнальному перу, атаковать. — Тебе нужна информация. Она колеблется, и он хмурится, отчего на лбу появляются морщины. — Да. Проверенная информация. Две секунды, четыре, и он издает горловой звук, который кажется то ли рычанием, то ли началом слов. — Блядь, Грейнджер! Мне осталось больше восьми лет, но я не хочу тратить их, глядя на твою физиономию. Ближе к делу. Как бы уверена Гермиона ни была в его гневной реакции, она сердится. — Как вы, возможно, читали, многих бывших членов армии Волдеморта арестовали за убийства, пытки, изнасилования... честно говоря, список можно продолжать долго. Они не могут контролировать себя в обществе. Однако Министерство предполагало, что многие из них вели нормальную жизнь после освобождения... пока не обнаружилось, что большинство пропали без вести. Гермиона хватает вторую папку, открывает ее и, развернув к Малфою, продвигает достаточно близко, чтобы он мог прочитать. — Это члены армии Волдеморта, арестованные за хранение темных артефактов. Выделенные голубым были арестованы за преступления против магглов с использованием темных артефактов. Синим указаны те, кому было лет по шестнадцать, а то и меньше. Трое из них были найдены с темной меткой. Самому старшему во время войны едва исполнилось двенадцать. Судя по нашим записям, вы были самым молодым из тех, кто принял темную метку вскоре после шестнадцатилетия. Она наблюдает за тем, как Малфой просматривает имена, и гадает, не ищет ли он знакомых. — Так ты пришла сюда, чтобы расспросить о детях, пытающихся стать Пожирателями смерти? — Нет. Я здесь из-за этого, — она переворачивает пергамент, показывая другой список. — Все молодые волшебники, чистокровные или полукровки, были найдены с измененными воспоминаниями и без малейшего представления о том, где находились последние несколько месяцев. Или еще. Список всех известных Пожирателей смерти, которых не удалось найти после битвы за Хогвартс. Вот здесь все освобожденные Пожиратели и другие члены Темной стороны, которые пропали без вести. Или вот он, Лометт. Последнее использованное им заклинание было темным и изменяющим память — из-за неумелого использования сейчас он под постоянным наблюдением в Мунго, но нам удалось обнаружить несколько вспышек его недавних воспоминаний. В одном из них видно лицо Руквуда, а в другом Лометт убивал маггла. Руквуд пропал еще до финальной битвы. Лометт совершил убийство два месяца назад. Малфой откидывается на спинку стула, глядя на свои руки, потирающие костяшки пальцев. — Вы предполагаете возрождение. Гермиона отодвигает папку, но оставляет ее на середине стола и поворачивается к нему. У них очень мало информации, кроме той, что она уже рассказала Малфою, но ее достаточно, чтобы быть уверенными. В таких вещах, как война и враги, совпадений не бывает. Существует удача, возможно, случайность, но не совпадения. Те немногие, кто имеет доступ к нужной информации, знают это достаточно четко. Даже Малфой догадался еще до того, как она закончила. — Да. Нам известно немного деталей, но мы собрали достаточно, чтобы знать, что они реформируются, вербуют и совершают кое-какие групповые нападения. Разумеется, некоторые данные получены от детей, которые, как мы думаем, не принимают серьезного участия в реальных группах. Но это лишь вопрос времени, когда их внедрят в свои ряды и объединят с остальными силами. Если этого уже не случилось. — Ты сказала, что требуется проверенная информация. — Он смотрит на папку, потом поднимает глаза на Гермиону. — Я ничего не знаю. — Пока. — Он смотрит на нее тяжелым взглядом, и ей приходится сдерживаться, чтобы не съежиться. Она видит в нем того самого Малфоя, которого помнит со школьной скамьи, но теперь в нем есть что-то еще. Все безвозвратно изменилось в ходе войны, тюрьмы и взросления. — Мы готовы сократить срок заключения. Как вы заметили об оценке факторов — мы оба знаем, насколько маловероятно, что вас освободят раньше положенного, когда происходит череда убийств и возрождение Темной стороны. К тому времени, когда ваше дело попадет на рассмотрение, ситуация только усугубится. Если бы она говорила об обычных заключенных, осужденных за мелкие преступления, то, возможно, сочла бы подобное несправедливым. Но речь шла о Пожирателях смерти. Она знакома с их преступлениями. Она по-прежнему видит их в своем сознании, они по-прежнему мешают спать по ночам. Однажды мама сказала, что Гермиона может вместить весь мир в своем сердце и все его знания — в своей голове. Несмотря на то, что на несколько месяцев это породило в ней комплекс из-за размера головы, Гермиона всегда этим гордилась. Быть той, кем она является. Но она все еще не может заставить себя простить сотворенное Пожирателями: кого и что они украли у нее, ее друзей — весь ее мир — без сожаления или сострадания. За годы, прошедшие с окончания войны, она научилась понимать мотивы лишь немногих людей. Это заняло несколько лет и еще больше интервью с заключенными во время ее работы в Отделе магического правопорядка, но она знает, что человек перед ней настолько далек от зла большинства Пожирателей, что кажется почти нормальным. Время дало ей некоторое понимание его выбора — время и несколько бесед с Гарри и Кингсли за месяц до того, как последний впервые привел ее в свой кабинет, завалив досье, воспоминаниями и стенограммами судебных заседаний. Но она все еще начеку. Она все еще не доверяет ему ни на йоту, не согласна с ним, не испытывает ничего похожего на жалость за те годы, что он просидел в Азкабане. Молодой, впечатлительный, отчаянный и неспособный на убийство. Вот кем он был раньше. Одному богу известно, кто же сейчас сидит перед ней. Возможно, во время войны и в преддверии ее он чувствовал, что у него не было выбора. Она прочитала все о том, что стояло у него на кону. Пусть он не был злодеем, пусть попытался не опознать их в своем доме, пусть делал лишь достаточное для того, чтобы избежать угрозы своей собственной жизни или жизни членов семьи. Но он не просто трус. Его трусость и убеждения — каковы бы ни были их причины или могли ли они измениться — все еще вредили или забирали жизни. Его место здесь, по крайней мере, на некоторое время. И одному богу известно, о чем он думал все эти годы. Победившая сторона не поприветствовала его с распростертыми объятиями за то, что он не смог сделать. Его осудили и отправили в Азкабан за то, что он смог сделать, за то, что он пытался сделать, с более мягким приговором, чем у остальных. Без сомнения, он злился. Еще больше он злился, когда его обвинили в насилии уже внутри тюрьмы. Волдеморт заставлял его делать то, чего он не хотел, угрожал ему и его родителям, но он никогда не запирал Малфоя — по крайней мере, не в соответствии с протоколами судебных заседаний и копиями воспоминаний в комнате доказательств Министерства. Насколько известно Гермионе, последние четыре года Малфой просто кипел от злости. Убеждая себя во всем, чему его когда-либо учили, становясь все более убежденным по отношению к геноциду людей, которые посадили его сюда, и не отпустив расизм и высокомерие, даже если теперь он весь в грязи. Кингсли сказал, что это единственный способ получить информацию. Это единственный человек, которому они могли бы хоть немного довериться, пока устанавливают правильные ориентиры, барьеры и стимулы. Гермиона — после просмотра всех его файлов — согласилась. В ней по-прежнему нет ни доверия, ни симпатии к происходящему, но это их единственный путь в стан противника, который может сработать и сработать быстро. Малфой долго молча смотрит на нее. Она может сказать, что он пытается понять все без лишних вопросов, но волнение от того, что он не справится, заметно по напряженно сжатой челюсти. — Чего ты от меня хочешь? — Примите участие в возрождении. — Прямолинейно, просто, четко. Он смотрит на нее, недоверчиво произнося: — Предлагаешь стать шпионом. Она кивает. — Да. Мы получим от вас информацию, накроем их штаб и доставим всех в Азкабан. Он открывает рот, колеблется, а затем наклоняется вперед. — А я получу?.. — Министерский запрет с Малфой мэнора снят, поместье передано вашей матери. Вы получите свободу, без ограничений. — Еженедельные проверки скорее относились к требованиям, а не ограничениям. — Свобода, — сухо повторяет он и сердится на ее кивок. — А дальше? — Дальше? — Он не может рассчитывать на что-то большее. — Подвох, Грейнджер. Не оскорбляй мой интеллект, притворяясь, что его нет. — Он смотрит на папку, как будто ждет, что она снова перевернет страницу и раскроет какой-то злой план против него. Она ерзает на стуле, разглаживает складку на рукаве. — Вас не выпустят, пока не выполните задание. Он слегка прищуривает глаза, а может, это обман, создаваемый светом факелов. — А если это займет больше времени, чем мой приговор? — Не думаю, что это займет больше восьми лет. Мы не ожидаем, что вы найдете каждого Пожирателя — лишь причастных, только если они не разбегутся по одиночке. — Он тяжело вздыхает и откидывается назад. Она ждет, пока он прожигает взглядом наручники. — Я знаю, что у вас были проблемы с Пожирателями, и вряд ли вас легко примут. Отчеты о вашем побеге из Азкабана и список проблем в тюрьме, включая попытку восстановления группировки Пожирателей, помогут. Они решат, что тюрьма вас закалила. Что и определило ваше решение. Он обращает на нее яростный взгляд, и она снова тянется к бедру, но все же останавливается. — Рисковать жизнью ради досрочного освобождения. — На восемь лет раньше, если не больше. Вы также получите надлежащую плату за помощь. — Она уверена, что он поймет всю суть и без ее объяснений. Малфои могли восстановить репутацию, сделать такой, какой она была до Второй магической войны. Люциус все еще клянется, что находился под властью Империуса, Нарцисса солгала Волдеморту о смерти Гарри, а Драко помогал в попытке возрождения? Они вернут приемлемое положение в обществе, которое необходимо для удержания в нем какой-либо власти. Мысль об этом вызывает жжение в ее груди. Малфой открывает рот, на губах появляется усмешка, но он колеблется. Взгляд бегает по столу, как будто он читает любую пришедшую в голову мысль, и его челюсть сжимается. Секунда тишины, затем еще четыре. — Я так понимаю, это знание лишает меня еженедельного доступа к удобствам и отправки писем, чтобы я не смог никому рассказать. — Если вы откажетесь... от предложения. — Она собирается сказать, что они, скорее всего, зачаруют его, лишая возможности говорить или писать об этом, но если хоть что-то поможет убедить его присоединиться, она это использует. — Также вполне вероятно, что вы будете отбывать весь оставшийся срок, хотя это решение будет зависеть от совета, с которым вы столкнетесь во время оценки, и будет иметь меньше общего с тем решением, которое вы примите здесь сегодня. — Сегодня, — медленно повторяет он. — В течение недели. Официальный ответ мне нужен к понедельнику. Он барабанит пальцами по столу, изучая ее. — Как мне это делать из Азкабана? — Никак. Вы будете покидать тюрьму рано утром и возвращаться ночью. Для вас будет устроен дом на случай, если Пожиратели проявят любопытство или вам по какой-либо причине придется ночевать за пределами Азкабана. В такие ночи рядом окажутся авроры, которые будут в курсе миссии. Его рот кривится в легкой усмешке, и он выглядит именно таким, каким она его помнит. «Они». Она заметила это в протоколах суда над Малфоем. Он всегда говорил о Пожирателях смерти «они», «их». Почти все остальные говорили «мы», «нас». — Вы ведь окклюмент? — Он пристально смотрит на нее и слегка кивает. — Мы поместим в ваш разум фальшивые воспоминания, созданные лучшими силами Министерства. Никто не заподозрит никакого подлога или манипуляций... — Утешительно, — бормочет он. — Вы поймете разницу. Они — нет. Просто убедитесь, что они увидят только поддельные. Еще примем контрмеры против Веритасерума. У вас будет «украденная» палочка. Вы будете носить подвеску-портключ, который может быть активирован вами или мной. Кроме того, мы используем заклинание… — Тобой? — Да, — говорит она, чувствуя кислый привкус на языке. — Мной. — Ты... что? Мой связной? — Неприязнь, с которой он произносит последнее слово, очевидна, но Гермиона удивляется, не обнаружив на его лице и следа злобы. — Я буду вашим куратором. — При этом слове он медленно приподнимает бровь, и Гермиона, возможно, немного ссутуливается. — Буду заниматься всеми коммуникациями, перемещениями… — Ты будешь рядом, пока я буду это делать? — его тон очень серьезный и мрачный, как будто ее ответ окажется тем самым, что решит все за него. — Не буквально. Он пристально смотрит на нее, пальцы пробегаются по трещине в столе и сжимаются в кулак. — Ты будешь отслеживать меня. Через подвеску. — На вас также будет наложено заклинание для определения местоположения. Как для вашей, так и для нашей безопасности. — Он не может ожидать, что они просто позволят ему уйти, не зная, где он проводит время. Они доверятся ему настолько, насколько смогут, а дальше — будут использовать магию для собственной защиты. Только так все сработает. Он откидывается на спинку стула, царапая наручниками столешницу. Пристально смотрит на Гермиону, и там, где другие могли бы искать доказательства правды или чести, он упорно прожигает в ней дыры. — Полагаю, ты что-то вроде испытания. Убедиться, что с моей стороны не последует никаких... — его ноздри на мгновение раздуваются, уголок левого глаза слабо подергивается, — ...бесчувственных замечаний или попыток насилия. Она не может сказать, что он не прав. Они думали, что она окажется самой справедливой, но также и наиболее вероятной причиной сломить любую попытку игры в вежливость, пока на самом деле он замышляет месть. — Они используют такое освещение для устрашения. Ты же просто выглядишь как ребенок. — Он взглядом скользит по ее лицу и волосам, поджимает губы, но больше ничего не говорит. — Недооцененные обычно побеждают в битвах. — Ясно. Так... — Он наклоняется вперед, медленно тянется к краю стола. Плечи Гермионы напрягаются, пока она не чувствует натяжение в позвоночнике. — Ты переоцениваешь мои силы, чтобы вырваться из этих оков и перепрыгнуть через стол. Или засунуть большие пальцы тебе в горло и перекрыть дыхание. Но вместо этого можно толкнуть стол, врезая в тебя край и ломая ребра, у тебя же есть план… Гермиона так резко вскакивает со стула, что с громким ударом роняет его на пол, и ей кажется, будто ее притянула сюда некая сила. Жгучее сожаление расцветает внутри, когда Малфой поднимает на нее глаза, нахально ухмыляясь. Он вынудил ее... вряд ли бы он так поступил, если бы предложение и увеличение тюремного срока ничего для него не значили. Впрочем, это был естественный порыв. Более неудержимый, чем прилив крови или ускорившееся сердцебиение. Опасность, реакция, выживание — эта система укоренилась в нем. Гермиона же не настолько привыкла к психологическому давлению. Он заплатит за это. Как-нибудь. Гермиона свирепо смотрит на него, а затем задирает нос, небрежным, невидящим взглядом окидывая его лицо и скованные руки. Собирая папки и вещи обратно в портфель, аккуратно складывает их, чувствуя, как от тишины покалывает затылок. Застегивая портфель, она окидывает Малфоя холодным взглядом, который ничего не говорит о ее неровном пульсе. — Каждый вечер до понедельника один и тот же человек будет приносить вам ужин. На подносе будут лежать бобы. Если и когда вы согласитесь на наше предложение, съешьте их. Я вернусь в тот же вечер. Если не съедите их до понедельника, предложение отменяется. Перед уходом она смотрит на него еще секунду: его губы плотно сжаты, а взгляд снова прожигает в ней дыры. 30 мая; 9:18 вечера Невозможно аппарировать прямо в квартиру Гермионы, избежав расщепления. На здании установлено слишком много оберегов и чар, которым всегда требуется время, чтобы узнать ее, пока она проходит через каждую линию защиты. Тот, что сразу после точки аппарации; тот, что у двери; тот, что перед следующей дверью; и последний из защитных заклинаний прямо перед лестницей. Рон всегда говорит о своих параноидальных мыслях о том, что на него в любой момент могут наброситься и разорвать на куски. Гермиона называет это абсурдом, но припоминает каждый раз, проходя через собственную защиту. Оказавшись у двери своей квартиры, она использует два ключа для замков, мощное отпирающее заклинание, снимает еще четыре заклинания и задерживает дыхание, пока остальные чары узнают ее. Немногие здания позволяют использовать так много защитной и охранной магии, владельцы боятся, что она помешает другим жителям или маггловским технологиям. Вот почему она выбрала именно это жилье, а не более просторное рядом с Министерством. Она закрывает за собой дверь, наблюдая, как по коридору несется котенок и сталкивается с проемом гостиной, решая резко свернуть в сторону. Этот котенок ее ненавидит. Он психованный, раздирает все подряд и смотрит на нее только издали. Он совсем не похож на Глотика, но спустя два одиноких года в этой квартире на пороге появился Гарри с этим маленьким комочком нервов, и она не смогла устоять. У нее не хватило духу вернуть Пеппера — по любым меркам совершенно неоригинальное имя, но Гарри настоял на нем, когда животное провело три месяца как «кот». Гермиона закрывает дверь, возвращает всю защиту и дважды проверяет, надежно ли та заперта. Расстегивает пальто, осматривает гостиную, столовую, кухню и кладовую. По пути в противоположный конец коридора она снова заглядывает в гардероб, потом в туалет, кабинет, спальню. Удовлетворившись результатом, направляется к рабочему столу и, обходя стопки книг на полу, снова напоминает себе, что нужно приобрести еще один книжный шкаф. Толкнув портфель через стол, она перебирает стопку пергаментов под красным стеклянным пресс-папье — тем самым, под которым хранятся записки, заметки и письма, предлагающие новые пункты в расписании, — и достает из верхнего ящика ежедневник. Разворачивается к календарю на стене и, открыв маркер, вычеркивает дату и хмурясь смотрит на запись «Открытие коллекции Ветти, 7 вечера», которая внесена плотным почерком прямо под зачеркнутым пунктом. Она отодвигает кресло, удобно устраиваясь на вмятинах от своей задницы и изгиба плеч на мягкой обивке. В тишине квартиры звук расстегивающегося замка на портфеле напоминает раскат грома, шелест бумаги — ливень, а ее тяжелый вздох — ураган, все набирающий и набирающий мощь. 1 июня; 9:21 вечера Малфой читает, плотно сжимая челюсть. Магический контракт очень короткий — три с половиной страницы, написанные членом Визенгамота, который в данный момент уже и позабыл, что принимал в этом участие. Но он сложный. В нем столько юридических формулировок и оговорок о лазейках, тесно переплетенных между всеми законами договорного права, которые потребовал министр. Когда Гермиона просмотрела все бумаги с их совещаний, была уверена, что контракт Кингсли займет по меньшей мере два десятка страниц. Она перечитала то, что он вручил ей сегодня вечером, ожидая, что наткнется на нормативные пробелы и «серую зону», но он оказался идеален. Она пытается сглотнуть, ей нужна вода, но она не доверяет ничему в этом месте настолько, чтобы выпить. — И поэтому вам не разрешается вступать в контакт ни с кем, кроме меня и предполагаемых членов возрождения, разве что с моего или министра согласия. Днем вы будете спать на восьмом уровне, чтобы вас не видели сокамерники. Все воспоминания, созданные во время выполнения задания, и полученная информация должны быть предоставлены добровольно… — Заклинание можно обнаружить? Она бросает короткий беспокойный взгляд из-за того, что ее прервали, несмотря на то, что это даст ей шанс собрать слюну. Она чувствует себя так, словно несколько часов с открытым ртом стояла на ветру, сухом, как зимний воздух, заставляющем язык неметь. Кажется, Малфой почти не обращает внимания на ее состояние, небольшая морщинка появляется на его лбу, когда взгляд достигает конца предложения или абзаца, а затем возвращается к началу. На этот раз он чистый. Она наложила на контракт чары, чтобы грязь с его пальцев не испачкала пергамент, но это оказалось излишним. Заключенным позволен один душ в неделю, и она догадывается, что он намеренно ждал до сегодняшнего дня. Он не хотел показываться перед ней грязным, даже если все еще одет в комбинезон из Азкабана, а руки прикованы к столу. Она не понимала, каким грязным он был в прошлый раз, — ее зрение было немного снижено из-за мерцающего света факелов, — но теперь она может сравнить. Его кожа более гладкая, волосы более светлые, и под ногтями нет грязи. В комнате пахнет землей и сыростью, но в воздухе витает горьковатый запах мыла. Это полностью противоречит всему, что ее окружает. Ей требуется мгновение, чтобы сообразить, о каком заклинании он говорит, — достаточно долго, чтобы раздражение заставило его рот напрячься, а мышцу на виске подергиваться. Гермиона тратит лишнюю секунду, чтобы ответить, хотя бы потому, что он заставил ее ждать до воскресенья, чтобы подтвердить встречу. С последнего визита выражение на его лице осталось неизменным. — Только со стороны Министерства. Его сможет удалить лишь тот, кто накладывал. Действие магии проходит, но я буду наносить его снова каждый вечер, когда буду приводить вас отсюда в дом. Портключ в кулоне может быть активирован мной, вами, министром и тремя аврорами, которые знают о миссии. Это мера предосторожности. При необходимости мы вас защитим. — Конечно, — он произносит слово так, словно узнал обычную ложь, которую слышал сотни раз, и понимал, что с ней в любом случае придется согласиться. — Может показаться, что мы не заботимся о вашей безопасности по причине вашего прошлого, но в данном случае мы все используем друг друга ради желаемого. Если вы не верите, что мы защитим вас по какой-либо другой причине, верьте, что мы сделаем все возможное, чтобы защитить миссию, в которой вы будете самым крупным игроком. Кажется, этому он верит; прежде чем его внимание возвращается к папке, в глазах на мгновение сквозит понимание. — Я смогу защититься сам? Именно по этому вопросу Министерству было труднее всего достичь согласия. В конце концов, мало кто доволен тем, с чем приходится работать. — Если это необходимо, чтобы оставаться под прикрытием, можете использовать магию. Использование смертельного проклятия разрешено только в целях самообороны — если вы убьете кого-то вне экстремальной ситуации, будете преданы смерти. Его словно перемкнуло, и если бы он уже не был настолько призрачно бледен, она бы ожидала, что с него сойдут все краски. — Смерти? Она кивает, вздернув подбородок. — Предлагаю никого не убивать, если только это не будет стоить вам жизни. Мы знаем, что ваше... отсутствие желания совершить убийство хорошо известно в вашем кругу. Если они захотят проверить вашу лояльность и приверженность делу, требуя кого-либо убить, мы приняли меры, чтобы это выглядело достоверно. Я объясню подробнее после соглашения. Он снова смотрит на контракт, но взгляд прикован к одной точке, и она понимает, что сейчас он использует документ только как предлог. В тот момент, когда она впервые вручила ему бумаги, он едва взглянул на них и сразу же потребовал законного представителя. Даже показать контракт — а значит, и информацию в нем — кому-либо другому было несоблюдением контракта. В течение короткого времени, которое показалось гораздо более долгим, она была уверена, что Малфой собирается отступить. Но он вернулся к чтению еще до того, как она углубилась в размышления о том, какими словами заставить его. Она металась между осознанием того, что он собирается отказаться от сделки, и тем, что он определенно ее примет. В любом случае, на карту поставлено очень многое, но если он справится, то сможет добиться того, на что у него могут уйти десятилетия — или бесконечность, — если он не согласится. Риск есть, но за ним — поддержка Министерства. И Гермионы. И, несмотря ни на что, она чтит жизни, вложенные в ее руки. Гермиона глубоко вдыхает, чувствуя давление каждым нервным окончанием. Она сжимает пальцами колени, борясь с желанием вытереть пот с линии волос. Знание того, что она должна защищать жизнь Малфоя, так же нервозно и противоречиво для нее, как и для него. Не то чтобы они не оказывались в подобном положении раньше, но никогда друг с другом. Малфой звенит цепями, возвращая контракт на стол, и поднимает на нее глаза. Его брови слегка приподняты, взгляд суров, костяшки указательного пальца белеют, когда он с нажимом тычет на один из абзацев. — Пожизненным? Она знала, что он до этого доберется. — Если вы расскажете Пожирателю смерти или кому-либо из его окружения о людях, связанных с Министерством, или о планах Министерства проникнуть, атаковать или найти их, или поделитесь любыми знаниями, предоставленными вам Министерством, как определено в контракте. Кроме того, если вы попытаетесь подвергнуть опасности любого сотрудника Министерства или саботировать задание, ваше заключение станет пожизненным. Если вы поделитесь какой-либо информацией о вашем задании с кем-либо за пределами Министерства или круга Пожирателей смерти, предпримите попытку сбежать или скрыться, вы получите минимум десять дополнительных лет к первоначальному сроку. Она могла бы даже во сне пересказать ему все условия контракта — прошлой ночью это ей снилось. Выражение лица Малфоя становится пустым частично из-за ее пояснения, он напоминает ей старую каменную стену — прямую, ровную и прочную, когда она должна быть накрененной и разбитой. — Я хочу изменения контракта. Гермиона чувствует, как расширяются ее глаза. — Там… — Я уже рискую своей жизнью. Бывают ситуации, когда… — Если вы не собираетесь что-либо делать, то это ведь не проблема? — Она внимательно смотрит на него, быстро перебирая пальцами по перу под столом. — Вероятность того, что это случится… — Это все еще возможно, и поэтому я хочу, чтобы контракт изменили. Или ты забыла о военной тактике, празднуя победу последние четыре года? Все, что она делает, так это помнит о военной тактике. В горле поднимается напряжение, оцепенение сковывает грудь. Она не может решить, пытается ли давление заставить выплюнуть или проглотить ответ, но она чувствует потребность наколдовать сотню предложений, которые разобьют его стену и заставят накрениться. — В подобной ситуации, — начинает она настолько далеким голосом, что едва себя слышит, — дело будет… — И откуда мне знать, что это не какой-нибудь хитроумный способ засадить меня в Азкабан на более долгий срок? Чтобы убедиться… — Вы действительно думаете, что мы приложим для этого столько усилий? Если бы вас отпустили и вы не проявили никакой преданности их стороне, то здесь вам безопаснее, чем снаружи. Зачем нам вообще беспокоиться? — Ей приходится стиснуть зубы, чтобы не назвать его безумцем. Это вряд ли помогло бы прогрессу соглашения, и она не может сказать, серьезен он или просто вещает о высоком, чтобы удовлетворить свои низменные потребности. Если он серьезен, его паранойя смешна, но сработает им на руку, когда потребуется. Он напряжен, спина вытянута, пальцы сжаты. Она кладет руку на край стола, мысли путаются от просчитывания всего, что он может сделать. — Вы ожидаете, что я буквально откажусь от своей жизни, но не позволяете мне проверить факты… — Вам не нужно проверять факты. Министерство больше не работает на вашей стороне. — Возможно, это кажется перебором, ведь она пытается заставить его работать на них, но гнев душит логику. — Мы не коррумпированы… Он издает звук, что-то среднее между цыканьем и выдохом. — Это политика, Грейнджер. Либо ты сошла с ума, либо война так и не избавила тебя от наивности. Сердце колотится от давления в груди, и она чувствует, слышит, как оно грохочет в ушах. — Это не политическое мероприятие. Мы делаем это, чтобы предотвратить новую войну. Это… — Я отказываюсь подписывать контракт до тех пор, пока не будет добавлен пункт о том, что я могу изменить свое мнение об участии и в таком случае контракт будет аннулирован. Он говорит спокойно и ясно. Его спина и плечи все еще напряжены, но выражение лица ничего не выдает. Гермиона пристально смотрит на него, втягивая воздух сквозь пересохшие губы, и ощущает на языке горечь его мыла. У нее отчетливое ощущение, что ее только что разыграли, хотя она и не знает, как именно. Она прищуривается, глядя на Малфоя, и его левая бровь слегка дергается. — Вы не в том положении, чтобы выдвигать требования, — говорит она. — Это и есть предложение… — Уверяю тебя, я именно в том положении. — Он сжимает губы и натягивает цепи, когда швыряет контракт через стол. Гермиона свирепо смотрит на него, он смотрит в ответ, ничуть не смущаясь. Он неподвижен, и она знает, даже не пробуя еще раз надавить, что он не собирается уступать. Он серьезен. Но согласие с его требованием означало бы, что они могут находиться в нескольких шагах от успешного завершения миссии, когда он решит отступить. Это означало бы, что он мог отступить, не придись ему по вкусу еда, окажись дорога немного ухабистой, не выполни они его следующего требования. Проклятье! — Опять же, это наше предложение. Если вы не примете его сейчас, на этом все, Малфой. Он пристально глядит на нее в течение трех, четырех ударов сердца, а затем кивает в сторону двери. — Тогда зови охрану. С меня хватит. Он поймал ее на блефе с небрежностью, которая ранила каждый нерв. Она чувствует потребность выплюнуть слова ярости, бросить что-нибудь в него или с его же небрежностью уйти. Есть вероятность, что он лжет, но если это не так, попытка очередного блефа может дать ему слишком много времени в принятии решения вообще ничего не подписывать. Проклятье! Она сжимает кулаки до тех пор, пока ногти не впиваются в ладони, делает глубокий, наполняющий легкие вдох и медленный выдох. Конечно, начало не могло быть легким. Конечно. Гермиона сгребает со стола свои вещи и медленно засовывает в портфель, лишь бы не выдать расстройства. Она отказывается смотреть на него, зная, что это быстро превратится в попытку выжечь ему глаза без применения силы. Ей бы хотелось, чтобы Азкабан сломал его. Тогда было бы легче подготовить его к выполнению задания, чем иметь дело с ним таким образом. Драко Малфой знает, как получить желаемое, когда кому-то что-то от него нужно, — этого у него не отнять. Она встает и ничего не говорит, предпочитая позволить удивлению охватить его. Возможно, когда она вернется, он изменит ответ, но лучше не пытаться выдать желаемое за действительное. Она шмыгает носом, забирает со стола портфель и идет к двери. Оба охранника поворачиваются, когда она выходит и плотно закрывает за собой дверь. — Я требую немедленной связи с министром магии и Гарри Поттером.