Когда звонит колокол

9:48 вечера Динь-динь-динь. Если бы Гермиона еще сильнее хотела спать, — а она, несомненно, уже спала бы, если бы не путешествовала по этим водам вместе с этим парнем, — то звук колокола свел бы ее с ума. Вместо этого она ценит то, как каждый его удар вибрирует в дрейфующей части сознания, которая отказывается сосредоточиться на чем-либо, кроме отсутствия отдыха за последние два дня. Сегодняшний день кажется ей самым длинным за весь год; она тоскует по теплому одеялу и пуховым подушкам. Возможно, даже по пижаме, чашке чая и столу с бумагами. Определенно не по тому черному овалу, в котором даже не угадывается лицо Малфоя, не по косым теням от фонаря и не по темным водам, ведущим их из Азкабана в туман. — Сегодня вечером ты должен поговорить о вербовке новобранцев. — Она плотнее закутывается в мантию, потому что всегда мерзнет, когда устает. — Друзей, людей, которые проявляют интерес и кажутся заслуживающими доверия. Они наблюдательны, но не обладают реальными навыками, чтобы проверить правду. И, очевидно, ты не рискуешь быть пойманным. — Они этого не знают. Большинство из них считают жалкие гроши. Они могут предложить принять Веритасерум. — Это не должно быть проблемой. Он долго молчит, и Гермиона представляет, что он уже наполовину разобрался. Прошлой ночью Гарри упомянул о проблеме коммуникации, и она не сбрасывает со счетов Малфоя, пытаясь придумать способы решения. — И что это означает? — спрашивает он так, как будто это место мрачное, или свет фонаря тусклый, или что-нибудь еще, настолько же очевидное в его существовании, насколько очевидно получить его неодобрение. Она фыркает, наблюдая, как туман клубится в пятнах темноты. Иногда он кажется лицами, смотрящими на нее или застывшими в ужасе, жалости, страхе, горе, сожалении, смерти. В других случаях он похож на птиц. — Я присоединюсь к группе под Оборотным, приняв облик молодого человека лет двадцати. Меня будут звать Чарльз Уитворт… — Это не чистокровное имя. — …отец-Пожиратель смерти, убитый во время войны… — Пожирателями становились только чистокровные. Полукровки были всего лишь частью армии, но… — И все же Волдеморт был полукровкой. И Снейп тоже. Просто статус их крови держали в секрете, или же люди не говорили об этом, потому что уважали их настолько, что на это можно было закрыть глаза. Он замолкает на пять ударов колокола. — Я рассказываю тебе, как все обстояло. Она ерзает на скамейке, снова смотрит на лица, но и на него тоже. — Наша семья была вынуждена скрываться после окончания Первой магической, мы несколько раз изменяли фамилию, чтобы Министерство нас не нашло. Наша истинная фамилия не может быть раскрыта из-за того, что остальная часть моей семьи все еще скрывается, и я не могу рисковать тем, что одного из группы поймают и все выпытают. — Полукровок примут в группу. Это излишне. Кроме того… — А вот и нет. В этой группе нет ни одного полукровки. Хотя меня могли бы принять, им потребовалось бы больше времени и больше испытаний, чтобы удовлетвориться. У нас нет столько времени. Ты сделаешь вид, что узнал мое имя, объяснишь историю о том, как пришлось залечь на дно и изменить фамилию. Скажешь, что не в курсе настоящего имени, но Волдеморт знал Пожирателя смерти, который был известен как Уитмен. Вот и все. — Зачем они тебя посылают? Она ощетинивается от волнения. — За тобой слишком пристально следят, чтобы можно было с нами связываться. За мной следить не станут. Единственным вариантом было послать кого-нибудь еще. Однако, когда высший круг обратит внимание на группу, я уйду. Она не видит лица Малфоя, но все равно представляет его выражение. — И они решили, что ты способна на это? Там… — Я весьма способна… — Обсудить раздирание грязнокровок на части, убийства маггловских детей или то, какой звук издает грязнокровка, когда ее насилуют. Возможно, пошутить над различными криками, издаваемыми при пытках, или… Ее сердце бьется быстрее, но выражение лица не меняется. — Я знаю, что от меня требуется. Я и раньше работала под прикрытием, а теперь… — И чем все закончилось? Ее раскрыли, и он это знает. Волдеморт жил в его доме и рассказывал много историй. — Это Задание, Малфой. У тебя нет выбора. Динь-динь-динь. Она чувствует, как на его стороне лодки нарастает гнев. — Я не собираюсь покрывать тебя, если тебя раскроют. Если это случится и тебя решат пытать, я не собираюсь терять все, пытаясь остановить… — Хорошо. Ты и не должен. И после этого они снова замолкают. 13 июня; 1:18 ночи Гермиона разбирает волосы на пробор, зачесывает набок и смотрит в зеркало. Гарри стоит у нее за плечом и хмуро наблюдает. Она задумчиво морщит щеку, затем слегка встряхивает головой, зачесывая волосы назад. — Я больше не хочу с тобой спорить. — Не знаю, готова ли ты, Гермиона. — Я готова. — Она перестает расчесывать волосы, поднимает к потолку ладонь с растопыренными пальцами, больше не держащими расческу. — Я выгляжу как мужчина и собираюсь попрактиковаться держаться соответствующе. И приму Волюбилис, чтобы изменить голос. Я… — Ты же знаешь, о чем я. Она опускает руки на колени и переплетает пальцы. В зеркале она — молодой человек с черными волосами и темно-синими глазами, безвольным подбородком и кривым носом. Хмуро опущенными бровями и тонкими губами на широком рту. — Война закончилась четыре года назад, Гарри, — тихо говорит она. — Это не имеет значения. — Имеет. Должно иметь. — Гермиона… — Я знаю. — Она проводит рукой по лицу, но все это неправильно. — Знаю. Гарри перемещается у нее за спиной, шурша одеждой, и тихо вздыхает, скользя по ней взглядом. — Я не могу решить, поможет это тебе или же все усугубит. — Он снова смотрит на нее, и она не утруждает себя повторением уже сказанного. — Если ты передумаешь, в любое время, по любой причине… — Я… — Ты скажешь… — Гарри, я знаю. — Она выдерживает его пристальный взгляд в течение долгих секунд, пока его плечи не опускаются, а затем снова смотрит на парня в зеркале. — Усы? 6:54 вечера Она узнает его по воспоминаниям Малфоя. Он молод, лет восемнадцати, и очень впечатлителен. «Если бы это было серьезно, — сказал Драко, — я бы не стал рассказывать ему о своем плане до момента его осуществления». Парень с таким же успехом мог сражаться с Пожирателями смерти, если встретит кого-то верящего в эти идеи, кто ему понравится или о ком будет достаточно высокого мнения. Он чистокровный, и хотя его семья владеет рестораном, в котором она сейчас сидит, не имеет больших денег или привилегированной жизни, подкрепляющих его снобизм. Он идеальная цель. Гермиона кладет меню на стол, все еще с удивлением глядя на большие ладони с волосатыми руками, несмотря на то, как долго она тренировалась двигаться в новом теле. Она тихонько откашливается, издавая хриплый звук, и смотрит на парня. — Как я понимаю, в наших кругах это уважаемый ресторан. — Это уважаемый ресторан во всех кругах, — говорит он с улыбкой. — Понимаю, — Гермиона скрещивает руки и задирает нос. — Значит, этот ресторан посещают представители всех кругов. — Он хмурится, и она начинает сомневаться в своем подходе. Возможно, ей следует быть более откровенной. — Вы нанимаете людей из разных кругов, мистер Рокфорд? Он перестает хмуриться, понимающе откидывает назад голову, как будто мысленно произносит «ах». — Нет. Гермиона улыбается, стараясь сделать это так же легко, как он. — Значит, никакая грязнокровка не коснется моей еды. — Ни в коем случае. — Он качается вперед, на его левой щеке появляется ямочка. — Мы держим весь мусор в переулке перед применением Эванеско. Гермиона смеется, тихо и коротко, чтобы скрыть напряжение. — Я бы сказал, там, где им самое место. В мусорном контейнере или же просто… — она делает паузу, бросая на него многозначительный взгляд, — нигде. — Он колеблется, оглядываясь вокруг, и она быстро наклоняется чуть ближе. — Последние четыре года я был вынужден… провести вне Англии, так что рад узнать, что не все изменилось. Теперь он полностью сосредоточен на ней, глаза горят то ли из-за поворота тела и освещения, то ли из-за возбуждения, с которым он склоняет голову. — Не все. — Значит, остается надежда что-то исправить, — говорит Гермиона, беря меню и снова глядя в него. — Не хотите ли присоединиться ко мне, мистер Рокфорд? Может быть, посоветуете мне что-нибудь из лучшего и расскажете о том, что я пропустил. Он облизывает губы — нервная привычка, о которой упоминал Малфой, — и оглядывается через плечо. Она наблюдает краем глаза, когда смотрит на нее, обдумывая предложение с улыбкой. — С удовольствием, — отвечает он, садясь напротив; и в груди она чувствует напряжение, на этот раз ее улыбка искренняя. 14 июня; 10:33 вечера Длинные мазки от скулы к подбородку, голова слегка наклонена вправо, а глаза прикованы к каждой новой полоске кожи, открывающейся под бритвой. Малфою пришлось подстричь бороду, прежде чем сбрить ее, так что раковина завалена волосами. Какая-то ее часть счастлива, что борода наконец-то исчезла и теперь можно видеть очертания рта, чтобы судить о его мыслях. Другая ее часть размышляет: каково будет видеть перед собой Малфоя, а не заключенного с половиной лица, покрытой волосами. По правде говоря, она не видела его таким со времен Битвы за Хогвартс, и поэтому третья, более отдаленная часть задается вопросом: всегда ли на его лице были морщины, которые видны сейчас. Возможно, его лицо кажется ей странным, потому что прошло так много времени. Или, возможно, потому что его волосы мокрые после душа и откинуты назад — так он носил их, когда они были детьми, но сейчас перед ней лицо мужчины. — Ты часто брился в Азкабане? — Она всегда интересовалась этим, а вопрос помогает заполнить неловкое молчание. Она не знает, почему так важно, чтобы он не поранился, или припрятать в карман острый предмет, который можно использовать в качестве оружия, раз уж она вручает ему палочку и почти каждую ночь отпускает на свободу. Он смотрит вниз, поворачивает кран и промывает бритву под слабым напором воды. Половина его лица уже выбрита, кожа гладкая и без единого изъяна, за исключением пореза, который он оставил возле уха. Его ярко-красная кровь окрашивает этот порез и тонкой лентой изгибается вниз по лицу, смешиваясь с каплями воды. — Смотря какой был страж, — наконец отвечает он, как раз когда она решает, что он этого не сделает. Он стучит по краю раковины, а затем поднимает бритву, проводя над верхней губой. — Значит, бриться не обязательно, и все зависит от любезности стража. Его левый глаз дергается, и после еще одного движения бритвой пространство между носом и ртом становится чистым. — Или моего нежелания ощущать бритву у горла, пока кто-то рядом. Она на секунду закатывает глаза, изучая изогнутый кусок, который, похоже, вот-вот рухнет. — Страж тебя не убьет. — Им подойдет любая причина для нападения на заключенных, и наказание, что неудивительно, всегда больше заслуженного преступлением. Несчастные случаи происходят довольно часто. — Это люди, которые имеют дело с преступниками… преступниками, которых сажают в тюрьму за то, что они убивали, пытали, насиловали, нападали, издевались. Если один из них нападет на охранника, ты ожидаешь, что тот просто попытается оттолкнуть его, в то время как другие охранники вежливо попросят успокоиться? — Нет. Я жду от них лишь то, что они и делают: пятеро стражей хватают одного человека за что-то столь незначительное, как толчок локтем одного из них, а затем эти стражи еще долго продолжают избивать его, пытаясь удержать или остановить сопротивление, когда в этом уже нет необходимости. — В большинстве случаев это вполне оправданно. — Она не настолько наивна, чтобы верить, что это правда во всех случаях, ведь прочитала достаточно отчетов. — Ты просто не понимаешь, что происходит, потому что ты, вероятно, тот самый человек, который толкнул охранника локтем. — Да, — протянул он, снова открывая кран. — Точно так же, как твоя сторона думала, что атака на них была несправедливой, но на самом деле все было оправданно. — Он смотрит на нее в зеркало. — В этом есть смысл. — В этом нет никакого смысла… — Тогда и ваша теория тоже, но вы настолько ослеплены своей собственной правотой, что не видите ошибки. Теория ошибочна. Даже если не ошибочна — она ошибочна, ошибочна с моей точки зрения, что делает ее верной. — Потому что человек на полу — тот, кто совершил преступление… — За которое он расплачивается своей жизнью, а не избиением без причины. Как ты можешь оправдать приговор человека к тюремному заключению за избиение человека, который не сделал ничего, чтобы оправдать его, а затем позволить охранникам, которые делают то же самое, выйти на свободу? Вы упекли в тюрьму людей за убийство, как будто ваша сторона такого не совершала. Нет никакой разницы в наших действиях, есть только разница в убеждениях или обстоятельствах. Гермиона выпрямляется, ее челюсть сжата, а взгляд горит. — Моя сторона не мучает людей… — Избивать их без причины, заставлять бояться выходить из камеры — это не пытка? Неужели ты совершенно не осведомлена о происходящем в Азкабане, куда вы меня поместили, или же лишь пытаешься притвориться, что восьмой уровень не создан для того, чтобы пытать людей ради информации? — Он пристально смотрит на нее, жестко и холодно, и это каким-то образом действует, несмотря на крем для бритья на его лице. — Не существует ни верного, ни ошибочного — лишь те, кто получил возможность определить это. — Ложь. Я не верю в избиение людей без причины, независимо от того, кто они, и если подобное происходит, это следует прекратить. Но верное и ошибочное определяется тем, что предает нашу собственную человечность. Причинять боль другому человеку, убивать и не обращать внимания на его жизнь, когда это не мешает уже ему причинить боль тебе или кому-то еще, — это неправильно. Не имеет значения, на чьей ты стороне или кто ее определяет. — И все же ты оправдываешь то, что сейчас я мучаю людей… — Чтобы войти в доверенное положение в высшем круге, чтобы уничтожить все Возрождение и положить конец страданиям еще тысяч людей. — Она взглядом скользит по напряженной линии его плеч, а потом видит, как он проводит бритвой по щеке. — Если бы был какой-то другой способ решить вопрос, мы бы выбрали его. Малфой выглядит так, будто собирается что-то сказать — его губы приоткрылись, но тень пробежала по глазам и исчезла. — Разница в том, Малфой, что я встречалась со сторонниками Волдеморта, одна, вооруженная палочкой, а они были безоружны, и я не пыталась причинить им вред. Если бы ситуация была обратной и у них была бы возможность не попасться, я не могла бы сказать то же самое о подавляющем большинстве из них. Они убили бы меня из-за чего-то столь же незначительного для мира, как мое происхождение, которое ни для кого не представляет никакой угрозы. Вот в чем разница. Верное и ошибочное. Добро и зло. И нет никаких слов, которыми ты смог бы меня убедить, что границы более размыты, чем есть на самом деле. Он снимает с душевого рейлинга полотенце, которым вытирался. Горький, чистый аромат мыла и шампуня проносится мимо ее лица, стирая густую вонь плесени и пыли всего за два вдоха. Он смачивает краешек ткани и протирает лицо. — Считаешь, что этих людей следует освободить? Просто… простить за то, что они сделали? Ей важно знать его ответ. Важно, потому что через несколько дней или недель он окажется по уши в дерьме, и ей лучше знать сейчас, распознает ли он их ложь и видит ли в ней смысл. Смотрит ли он на того, кто заставляет невинного кричать от боли, и видит хорошего человека. Малфой выныривает из короткого, колючего белого полотенца, его лицо чисто, поэтому он переходит к шее. Его нос все еще задран вверх, но подбородок выглядит более тусклым, чем раньше, что может быть связано с внезапным появлением сильной линии челюсти. Он похож на самого себя, но выглядит как-то по-другому — старше или более потрепанно по сравнению с образом в ее голове, и в то же время моложе из-за отсутствия бороды. Он все еще выглядит опасным, но в более изящном смысле, чем человек, который может затащить тебя в переулок и задушить. Все дело в острых границах жесткости и расчетливости, думает она. — Не всех, — отвечает он. — Нет. 15 июня; 12:48 дня Гермиона медленно пережевывает салат, стараясь не смотреть на приближающуюся фигуру. Она была почти уверена, что это Рокфорд, поскольку Малфой сказал, что тот подойдет к ней. Малфой не предложил Рокфорду пригласить ее на тот случай, если Гермиона разоблачит себя, — он боролся достаточно упорно, чтобы она отказалась от этой идеи в пользу победы в более серьезных спорах. Возможно, у него также был небольшой пунктик не слишком давить на нее своей поддержкой. Он считал, что и так уже сделал слишком много, заявив, что знает это имя, хотя никто из высшего круга не смог бы этого подтвердить. Гермиона утверждала, что никто не станет пристально присматриваться или обсуждать реальность ее истории, когда все так сосредоточены на Малфое, но тот твердо верил, что это риск, на который не следовало идти. Она же заявила, что это было сделано ради предотвращения целого ряда других рисков, но ему все еще не нравилась эта идея — что не имело никакого значения. До тех пор, пока это работает в их пользу. Рокфорд останавливается возле стола, и Гермиона смотрит на него с ухмылкой, которая, как она надеется, больше не похожа на гримасу. — Не возражаешь, если я присоединюсь? — спрашивает он, улыбаясь. — Прошу, присаживайся. Он скользит на стул напротив нее, выпрямив спину и расправив плечи, и быстро оглядывает зал. Рядом с ними пусто, но окраины помещения и другая половина заполнены сморщенными лицами и приглушенными вежливыми разговорами. — Я знаю, что ты интересовался изменениями. — Разумеется. — В общем… — Он наклоняется вперед, широко раскрыв глаза. — А что, если бы я сказал, что некоторые по-прежнему весьма активно придерживаются старых традиций? — Тогда я бы сказал, что мне очень интересно услышать больше. 9:51 вечера Гермиона делает шаг в сторону прикрепленной к стене карты, она стоит так, чтобы видеть и ее, и Малфоя. Она очерчивает маггловский Лондон и смотрит на него, выжидающе подняв брови. Он внимательно изучает круг и другие нарисованные ею линии, переводит на нее взгляд, как будто она — одна часть карты. — Это приемлемо. Она хмурится, закрывая маркер. — Я этого не спрашивала… приемлемо, вот почему я тебе это показала. Я хотела узнать, есть ли у тебя какие-нибудь вопросы. — Если бы у меня остались вопросы после двадцати минут твоих объяснений, значит, один из нас явно идиот. — Верно. Так что, есть? Он переводит на нее взгляд со своих блестящих туфель, и на мгновение в центре его лба появляется морщинка. — Значит, ты считаешь себя идиоткой? — Как я могу быть идиоткой в такой ситуации? — Ты потратила двадцать минут на объяснения, для которых хватило бы и пяти. Если ты что-то упустила в течение дополнительных пятнадцати минут, возникает вопрос… — Может быть, если бы ты не пялился на меня как на глухую стену, я бы поняла, что до тебя доходят мои слова, и прервала бы рассказ. — Твоя неспособность читать людей только лишний раз доказывает мою правоту. — Я очень хорошо разбираюсь в людях. А вот ты ненавидишь тех, кто способен прочитать тебя на раз. Он делает паузу, отряхивая рукава рубашки, но достаточно быстро возвращается к этому занятию, так что Гермиона даже сомневается, была ли эта заминка. — Мне было скучно, Грейнджер. — Он бросает быстрый взгляд на карту, на ее лицо, плечо, руки, на пол, на свой рукав. — Чувство раздражения и беспокойства, вызванное повторяющимся, утомительным, скучным… — Наверное, тебе постоянно скучно наедине с собой. Он расправляет рукава вокруг запястий, приподнимая бровь. — Только когда я оказываюсь рядом с тобой. Гермиона поджимает губы и постукивает по карте. — Этот план ты предложишь в следующий раз, когда они проявят беспокойство. Что должно произойти очень скоро. — Она смотрит на часы. — Как прошла вербовка? — Нормально. Она смотрит на него, вспышка раздражения появляется в животе. Он изучает карту. Руки в карманах и расстояние между ногами — поза намеренно небрежная, но прямые, жесткие линии его тела слишком безжалостны, чтобы она могла в это поверить. — С точки зрения количества, — уточняет она. — Возможно, тринадцать. Вероятно, их число изменилось. Если цифры останутся прежними, то сегодня вечером она войдет в комнату с тридцатью амбициозными Пожирателями смерти. При этой мысли нервно бурлит кровь, и Гермиона перебирает все причины, по которым готова и способна к предстоящему плану. — Тогда нам придется установить что-нибудь рядом с домом на тот случай, если этого им будет недостаточно. Группа уже приближается к сознанию толпы, и все станет только хуже по мере их разрастания. — Обычно она не делится с ним подобными мыслями, но чувствует потребность поговорить, чтобы отвлечься от вещей, о которых не может думать. Малфой молчит, а это значит, что он либо согласен, либо ему все равно. — Почти пора. Он бросает на нее косой взгляд и, нарушив позу, которую держал уже полчаса, снимает со спинки стула мантию. Она открывает портфель и достает палочку из-за четырех флаконов с зельями. Она примет два из них и присоединится к группе через двадцать минут, а две другие будут храниться в потайном кармане ее мантии на случай, если встреча каким-то образом продлится дольше ночи. Она протягивает палочку Малфою, и на этот раз он выхватывает ее быстрее, чем она может заметить. 10:41 вечера — …загрязняет не только наш, но и весь мир. Мы — те, у кого есть власть, кто вынужден разобраться… Гермиона держится совершенно спокойно, несмотря на необходимость двигаться, которая зудит у основания ее костей и доставляет неудобство. На виске собирается капелька пота, но она надеется, что они увидят причину в высокой температуре в комнате и тяжести ее мантии и одежд. — …он бы не победил, если бы не предатели крови… Где Малфой? Его точка светилась здесь за пять секунд до ее прихода, но это не значит, что он не воспользовался знанием ее плана, чтобы что-нибудь выкинуть, пока за ним не следят. Он бы знал о происходящем, о том, что их выстроили в шеренгу и заставили слушать идиотскую болтовню о превосходстве чистокровных, и он бы знал, что она застряла здесь. Если он собирается уйти и что-либо предпринять, сейчас самое время. — …чтобы вернуть наш мир, а потом и весь мир, потому что он принадлежит нам… Если один из них хотя бы упомянет, что Малфой находится где-то в другом месте, это возымеет серьезные последствия и приведет к крайне интенсивному допросу с применением Веритасерума и легилименции. — …Веритасерум, — Гермиона сфокусировалась на молодом человеке, вышагивающем перед шеренгой новобранцев, — для полукровок. Тем не менее стоит оказать некоторое доверие собратьям-чистокровным, и с вами не будут обращаться как со лжецами и преступниками. Только не здесь! Девушка, стоящая рядом, улыбается так широко, что Гермионе хочется зарядить струей воды прямо ей в горло, чтобы та поперхнулась. Она хочет найти способ привести их в маггловский мир с открытым восприятием и показать, как магглы дышат, живут, любят. Она хочет оглушить их и доставить прямо в тюремные камеры Министерства. Но она знает, что все это невозможно и, что бы она ни сделала, для большинства из них не осталось никакой надежды. Парень замолкает, но она не доверяет молчанию, когда знает, что он что-то замышляет. Еще один член группы присоединился к нему в конце очереди новобранцев, но она не может видеть, что они делают. Она мягко качается вперед, мимо волос девушки, рассыпанных веером по плечам, и замечает расстояние между прядями. В руке у парня какой-то странный предмет, и прежде, чем она успевает рассмотреть его, один из новобранцев поднимает над ним палец. Три капли ярко-красного падают в прибор, и тот жужжит. Наступает пауза, а затем оба члена группы продвигаются дальше вдоль линии рекрутов. Гермиона откидывается на спинку стула и забывает о хладнокровии и спокойствии, когда протягивает руку и вытирает пот с виска. Они берут кровь? С какой целью? Она ни за что не станет творить магию крови или пить что-нибудь. Может быть, это какой-то извращенный вид символизма? Однако они останавиливаются. Капает кровь, устройство что-то делает, и они замирают, словно в ожидании чего-то. Она смотрит на членов команды, разбросанных по другой стороне комнаты, почти все их внимание сосредоточено на девайсе, некоторые достали палочки. Рокфорд смотрит на нее, перехватывает ее пристальный взгляд, и она, заставляя себя слегка улыбнуться, ему кивает. Он улыбается в ответ, а затем смотрит на устройство, которое снова жужжит. Он проверяет кровь, думает она. Она даже не знала, что существует прибор, способный на это, но нет никакой другой причины, почему они ждут какого-то сигнала после забора крови. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Ее сердце словно бьется в полости, заполненной сиропом, и она снова вытирает пот, когда ее накрывает волна головокружения. У нее нет чистой крови. Она почти смеется над этой мыслью, но та не покидает голову, пронзительная и напряженная из-за натянутых нервов. Гермиона никогда и представить не могла, что случится хоть одна ситуация, в которой ей потребуется чистая кровь, она не могла об этом помыслить. А даже если и так, она все равно не знает, как ей удалось бы все провернуть: один парень режет палец, второй — держит устройство, вся комната смотрит. Почему Малфой не сказал ей об этом? Он должен был знать об этом раньше, а если нет, то должен был отказаться от этой идеи, когда пришел сюда сегодня вечером. Где он сейчас? — Даете ли вы клятву верности делу и этой группе? — спрашивает первый парень девушку, сидящую рядом с ней. — Да, — отвечает та, и в ее голосе слышится усмешка. Гермиона краем глаза наблюдает, как девушка протягивает палец, а парень поднимает клинок. Может быть, Малфой таким образом ее выгоняет, чтобы не пришлось иметь дело с ней, наблюдающей и оценивающей каждое его движение? Неужели он ожидает, что у нее в кармане окажется пузырек с чистой кровью? Они выгонят ее или сделают что-то еще? Может ли она в одиночку сразиться с двадцатью шестью людьми? Может быть, при помощи огня. Ей придется аппарировать немедленно. Все остальное провалит Задание. Может быть, ей следует отказаться, притворившись, что вроде как всем должно быть известно, что она чистокровная. Произнести речь о… чем-нибудь. Но они заподозрят неладное и все равно потребуют крови. Возможно, устройство неисправно. Она бы наверняка услышала о чем-то подобном, так что сомневается в их способности создать его самостоятельно. Это может оказаться просто тестом, определяющим, согласятся ли они на такую проверку. Двое парней останавливаются перед ней, поднимают глаза к ее вспотевшему лбу. Гермиона делает глубокий, тихий вдох, ее правая рука мягко скользит в прорезь мантии, приближаясь к бедру. Один из парней встречается с ней взглядом, его глаза кажутся почти черными, и только медовое кольцо вокруг радужки выдает темно-карий цвет. — Даете ли вы клятву верности делу и этой группе? — Да, — немедленно отвечает она, ее голос звучит грубо и глубоко. Она прочищает горло, протягивая палец, ее кровь бурлит, а сердцебиение сбивается с ритма. Лезвие уже испачкано кровью, и она отчаянно пытается сохранить нейтральное выражение лица, когда оно прорезает подушечку пальца. Она задерживает дыхание, подносит руку к устройству, поворачивая кисть. Гермиона смотрит, как падают четыре капли, и перемещает правую руку ближе к палочке, когда очередная капля пота стекает по лицу. Жужжание. Один удар тишины, три, пять, а затем двое парней выходят из шеренги. Гермионе приходится задержать дыхание и убедиться, что не выдохнет с облегчением. Рокфорд снова улыбается, но лицо его отвернуто, глаза устремлены в угол комнаты. Гермиона смотрит туда, в тень, ее дыхание дрожит, и, даже не видя доказательств его присутствия, она знает, что Малфой там. Больше Рокфорду не от кого ждать одобрения. Она по-прежнему не выпускает из руки волшебную палочку. 16 июня; 3:21 ночи Динь-динь… — Откуда вы взяли идею устройства? — спрашивает она, ее голос хрипит из-за магии, что всю ночь делала его более грубым. Она смотрит на черные воды, затем на Малфоя и чувствует тяжесть его взгляда. — Поговаривали, что новобранцы хорошо себя зарекомендовали. Это простые чары. — Где-то над туманом трепещут крылья, и он достает руки из рукавов и складывает их на коленях. — На этом интервью закончено? — он растягивает слова. Динь… динь-динь-динь… ди-и-инь. 11:40 вечера В Малфое есть что-то такое, из-за чего трудно отвести взгляд, когда он оказывается в центре внимания. Когда он был младше, казалось, что он устраивал шоу. Слова были драматичны или должны были вызвать драму, жесты столь же экстравагантны, как и самодовольное выражение лица, и создавалось впечатление, что он всегда верил, что в мире нет ничего лучше, чем смотреть на то, что он делает. Теперь он другой, но его присутствие все еще приковывает внимания, даже когда он находится на расстоянии. Она пытается определить, что это такое, но не знает. Возможно, именно то, как он почти беспечен, когда стоит в стороне, как будто у него есть дела поважнее, вовлекает всю группу — как будто все они на подсознательном уровне отчаянно хотят быть достойными его интереса. Но только не Гермиона, и она думает, что в этом может и состоять расчет, когда он глазами обшаривает комнату или когда он чередует моменты напряженности, нагнетая обстановку. Может быть, дело в том, насколько он непроницаем, и в том отчетливом впечатлении, которое она порой получает: любые слова, которые он говорит, — это лишь кажущийся несвязанным путь к молчаливой конечной цели эгоизма. Может быть, дело в том, как легко он входит в роль лидера, не заботясь о высшем интеллекте в группе, с которой он сталкивается сегодня, по сравнению с той, которую он возглавлял в Хогвартсе. Или, возможно, в том, как он смотрит на людей и держится с ними, в каком-то оттенке его личности, который другие находят опасным. Что бы это ни было, Малфой требует внимания даже в своем молчании. Гермиону это нервировало, когда она наблюдала за его изложением плана на ночь. Остальная же часть группы, казалось, была предана его притяжению. Даже сейчас они следуют за ним, как будто у него за спиной веревка, которая тянет их в любом направлении, куда бы он ни двинулся. Он подходит ближе к другой стороне улицы, и вся группа делает то же самое. Он резко поворачивает налево, и все они спешат повторить. Две молодые девушки и парень над чем-то смеются, и Малфой заставляет их замолчать, накинув капюшон. Это ее отталкивает. Безмозглые овцы следуют за потенциальным массовым убийцей, как если бы он был светом, который приведет их к месту, где дарит добро. Если бы захотел, он мог бы создать из них целую армию, и единственная причина, по которой это ее не пугает, заключается в том, что она знает — ее сторона полна независимыми умами, которые вместе образуют более сильную армию и все еще самостоятельны как хорошие и способные бойцы. Малфой останавливается через дорогу от дома, о котором он помнит все подробности — и это радует. Группа погружается в глубокую, беспокойную тишину, которая прерывается быстрыми вздохами, спешными шагами и потоком возбужденного бормотания, когда Малфой дает отмашку. Гермиона бежит вперед вместе с остальными, но достаточно медленно, чтобы держаться позади. Они пролезают через разбитые окна, и половина из группы проходит прежде, чем снесут входную дверь с петель. Внутри дома мелькают темные силуэты, слышится звон стекла, треск дерева и пластика. Ей снились кошмары, подобные этим: он — единственный, кто остался стоять рядом с ней, окруженной в ночи ужасными, быстрыми тенями и повсеместным разрушением. Звучит смех, низкий и хриплый, но набирающий силу, и она уже ожидала этого. Воспоминания о ночных кошмарах просачиваются сквозь щели в коробках, в которые она пытается их запихнуть и спрятать, напоминая, что смех не заглушить. Она хватает что-то тяжелое и металлическое с кофейного столика, который едва видит, и швыряет это в телевизор. Группа считает, что это дом чистокровного, который начал бизнес по распространению магически измененных маггловских предметов в волшебном мире. Это часть большого плана, сказал Малфой, и никто не усомнился в его словах. Комната наполняется странным запахом гари, а затем Гермиона видит вспышку заклинания, проносящуюся по стене, выжигающую слова на краске и дереве. Она поворачивается и бежит через столовую, кухню и коридор. За ней раздаются шаги, подбираются все ближе и ближе, пока она не сворачивает в коридор, убегая от них. «Они вычислили меня убейте меня задушите меня запустите проклятие в спину вырвите лодыжки швырните на землю задавите меня сломайте мне кости разбейте череп я не могу здесь умереть». Гермиона ударяется о стену, сердце болезненно колотится, и она поворачивается с палочкой наготове. Люди проносятся мимо дверей и разбегаются по комнатам, разбивая вещи о пол и срывая предметы со стен. В коридоре всего два человека, они снимают портреты и выжигают на картинах угрозы. Она делает глубокий вдох, достаточно глубокий, чтобы тело задрожало в попытке расширить легкие до предела и более, а затем делает резкий, подобный удару, выдох. Она подпрыгивает от звука шагов над головой и смотрит вверх, хотя ничего не видит ни в темноте, ни сквозь потолок. Она не знает, насколько прочны полы в доме, который Министерство сочло нужным разрушить, и поэтому бежит вперед. Ей нужно выбратьсявыбратьсявыбраться на воздух, в пространство и на свет. Стекло резко разбивается под ее кроссовками, и Гермионе приходится уворачиваться от людей, заставляя себя сопротивляться инстинкту заколдовать врагов. Ее шаги по кухне звучат как удары барабана по металлу кастрюль и хруст керамики — бам, бум, плинкплинк, крч, бумбум! — а затем она почти падает на спину, когда спотыкается о ножку стола в столовой. Содержимое дома разлетелось на куски, и стая фигур в капюшонах разрывает стену в гостиной, когда Гермиона замедляет бег. — …забудь о неверных, — говорит Малфой, когда она врезается в упавший край стола. — Остальные дома могут принадлежать чистокровным или полукровкам. Аппарируйте обратно, когда закончите. Как только он замолкает, люди с грохотом спускаются по лестнице, которую она раньше не замечала, и те, кто находится в гостиной, поворачиваются к двери, когда от нее отходит Малфой. Она поднимает на него глаза и видит, что он смотрит в ответ, и в этом взгляде есть что-то такое, что заставляет Гермиону попытаться скрыть свое выражение, когда она вытирает пот с лица. Но затем масса людей заслоняет слабый лунный свет, и Малфой теряется в темноте. 17 июня; 10:38 вечера Малфой смотрит в окно, в ночь, хотя Гермиона думает, что он наблюдает за ее отражением. Похоже, так оно и есть. Она стоит в другом конце кухни и смотрит ему в спину. Бросает взгляд на часы, понимая, что до их отъезда осталось еще два часа, и снова пристально смотрит на него. Шурша материалом блузки, она скрещивает руки на груди, и снова наступает тишина. 18 июня; 11:59 вечера На втором этаже у Финча жарко. Ночь не принесла желанной прохлады, кажется, никто не стремится использовать охлаждающее заклинание по некой причине, которая совсем не очевидна для Гермионы, и количество присутствующих в комнате лишь ухудшает ситуацию. Она видит их кожу, скользкую от пота, и с каждым вдохом ощущает тяжелый мускусный запах. Все ее тело как будто покрыто слоем пота, одежда прилипла к коже, а лицо, должно быть, блестит, как будто Гермиона окунула его в воду. Короткие пряди ее волос — или его волос — прилипли к голове. В такой духоте Гермиона не может ясно думать, и именно это она винит в том, что не поняла, к чему приведет потасовка в углу, когда та началась. Все, о чем она думала, — неудачные заклинания, случайные проклятия и человек в углу, который продолжает на нее смотреть. — Почему мы практикуем проклятия друг на друге, когда должны практиковать их на подонках? Гермиона слишком отвлечена вспышкой паники и попыткой скрыть реакцию, чтобы изобразить радость, когда все головы поворачиваются к Малфою, доказывая, что каждый член группы признает его лидером. Малфой не торопится оторвать взгляд от газеты, которую читает, как будто эта группа — его самый низкий приоритет, на который он должен обратить внимание. Он кажется непогрешимым, что, несомненно, является частью привлекательности для этих людей. — Кто-нибудь из вас действительно хочет применить чары к своим врагам и быть униженным, когда вы потерпите неудачу? — Он выгибает бровь, закрывая газету. Два пальца сжимают край и бегут вниз по длине, разглаживая складку. — Тогда на магглах. Они ничего не узнают. — Они ничего не поймут. — Я знаю много заклинаний. — Это лучше, чем проклинать друг друга. — Мы должны использовать эту грязь. Видимо, ему еще предстоит стать бесспорным лидером. Вероятно, они привели рекрутов слишком рано, изменив динамику прежде, чем Малфой полностью занял ведущую позицию. Он должен будет доказать свои способности, пока они у него есть, а затем показать угрозу, чтобы никто не посмел пойти против него. Сейчас мало возможностей отсюда выбраться. Не существует никаких резервных планов, на которые он мог бы переключить их внимание, не существует никаких очевидных причин, почему они не должны этого делать — по крайней мере, для них. Если Малфой откажется от этой идеи, его будут донимать еще больше. И если высший круг услышит, что даже группа детей не принимает его в качестве лидера, это уничтожит любую возможность принятия Малфоя этим самым кругом. — Было бы мудро для всех вас изучить проклятие Круциатус. — Малфой кривит губы, и сердце Гермионы сжимается, она тянется к мантии, зажатой между ее спиной и диваном. — Приготовиться. Она шарит по ткани, когда комната наполняется возбужденным гомоном, и, найдя карман, засовывает в него руку. Тычет пальцем в блокнот, чтобы открыть его, а другой рукой пытается нащупать рукав. Она проталкивает руку и, схватив перо из-под блокнота, тянет его к странице, которая, как она знает, будет пустой. Оглядывает комнату, наблюдая за вихрем одежды и движением, и начинает писать. Слова появятся в записных книжках, связанных с ее блокнотом, оставляя ее страницу пустой, так что авроры будут в курсе. Она лишь надеется, что кто-то из них еще не спит и увидит яркий свет из книжки или случайно уснет с ней на кровати. Она не сомневается, что Гарри так и делает. Она полностью натягивает на себя мантию, ее движения неуклюжи из-за паники и прилипшей к потной коже ткани. Ноги наливаются свинцом, когда она встает. Никто не умрет сегодня ночью, если единственное, что они применят, — это Круциатус, но и это будет достаточно ужасным. Сейчас мало что может заставить ее произнести проклятие. Она изменит движения палочки, неправильно произнесет его, потому что она отказывается его применять. Гермиона и так несет достаточно вины за свое участие в задании, которое требует не мешать причинять боль людям, поэтому она проводит границу для своих собственных действий. Они уже в маггловском Лондоне до того, как она успевает взглянуть на блокнот, и надежда смешивается со страхом на границе шара света от фонарного столба. Гермиона быстро пробегает взглядом по названиям улиц и описанию на бумаге, а затем засовывает блокнот обратно в карман, прежде чем кто-нибудь успеет оглянуться на нее. Так. Ладно. Она идет быстрее, приближается к середине группы, пытаясь придумать способ рассказать Малфою. Оглядывается, осматривая улицу, и на секунду закрывает глаза, чтобы не отвлекаться от вида качающихся капюшонов. Она прочищает горло, смотря на парня рядом, чьи глаза широко раскрыты, а руки нервно теребят пуговицы. — А куда именно мы идем? — спрашивает Гермиона достаточно громко, чтобы услышал Малфой. Она просто надеется, что он помнит звук этого голоса, помнить, что это она. — Просто налево, направо, налево, налево. Почему не… — Мы идем туда, где сможем кого-нибудь найти, — отвечает девушка. — Да, пока еще не попался никто, кого можно было бы проклясть. — Не знаю, как вы, друзья, а я думаю, что одного будет маловато. Малфой оборачивается, и она издает дрожащий вздох облегчения — так вздыхают, когда впереди еще дюжина препятствий на пути жизненно важного выбора, прежде чем сумеешь достичь финала. Уизли, Гриффиндор, любовь, кровь… кровь, кровь, кровь. Правда, она не знает, свяжет ли Малфой это с ней — она не очень-то доверяет его способности складывать все воедино. Она оборачивается через плечо, оглядываясь назад, а затем делает еще один шаг влево, сворачивая в сторону от двух членов группы, идущих позади. Она проводит по лбу влажной ладонью, а затем костяшкой указательного пальца — над верхней губой. «Как его зовут, как его зовут, как его зовут? Су… А… ба… ку… ду-да-э-фу-гэ…» — Знаешь, Гэвин, когда я впервые зашел к Финчу, то правда решил, что ты Уизли. — Она не знает, будет ли этого достаточно, но так точно лучше. — У-у-у, — кричит кто-то, после чего все замолкают. — Мы нападаем на грязь, а не друг на друга. — Все в порядке, — говорит Гэвин. — Каждый раз, заходя к Финчу, я все еще думаю, что ты уродливый ублюдок, Уитворт. — Ты ведь слышал, что он принял тебя за Уизли, верно? — спрашивает Эндрюс. — По сути, он уже это сказал. — Их дом мы должны сжечь следующим. Гермиона уничтожит их прежде, чем они приблизятся к Норе. Департаменту правопорядка придется послать отряд целителей и обливиаторов. Все замолкают, и Гермиона не видит поверх высоких мужчин перед собой, как бы ни напрягалась. Она придвигается ближе к группе, ее спина напряжена, парень рядом прерывисто дышит. Она должна была бы почувствовать облегчение оттого, что в записной книжке были указаны именно те две рыжеволосые женщины в зеленых пальто, но не испытывала никакого облегчения. Улица пуста, и все магазины закрыты. Только эти двое у фонарного столба и около тридцати пяти честолюбивых приспешников Тьмы. Одна из рыжих бросает на них косой взгляд, прежде чем переключить внимание на подругу. — Ты это видел? — раздается резкий шепот от кого-то в группе. — Давай, — приказывает Малфой, и Гермиона втягивает воздух, когда слышится шелест одежд и все достают волшебные палочки. Два аврора, скорее всего, приняли обезболивающее или вызывающее онемение зелье, прежде чем появиться здесь, но даже они не могут полностью блокировать боль от Круциатуса, не говоря уже о нескольких разом. Гермиона отчаянно надеется, что это не Гарри. Слышится шипение неудавшегося проклятия, так и не сорвавшегося с конца чьей-то палочки, сопровождаемое короткой вспышкой розового света. — Ты это сделаешь? — Она едва слышит тихий вопрос и видит, как Малфой поворачивает голову к мужчине рядом. — Магический след. — Может, их связать, пока не сбежали, — шепчет один. — Боишься, что они тебя выловят? — спрашивает другой у Малфоя. Малфой поворачивается на свету так, что Гермиона видит его ухмылку и вздернутый нос, и кто-то произносит проклятие достаточно четко, чтобы вспыхнул яркий красный свет. Два аврора оглядываются, смущение и удивление проявляется на их лицах. — Я ничего не боюсь, — тихо произносит Малфой с предупреждением в голосе. — Я просто предпочитаю, чтобы это место не кишело аврорами, ищущими меня, когда я еще не могу остановить их всех. — Вряд ли они тебя поймают, — говорит кто-то. — Эй! Что ты творишь? — Аврор слева делает два шага в их сторону, и тусклый красный луч попадает на аврора справа. Гермиона задерживает дыхание, когда тот падает, его тело содрогается — в ответ на это одни смеются, а другие выкрикивают поздравления. Конвульсии прекращаются через несколько секунд, проклятие ослабевает, и первый аврор начинает кричать. — Ты не считаешь, что сможешь убежать от кучки грязнокровок, Малфой? Малфой вытаскивает палочку, и глаза Гермионы мечутся между ним и бегущим на них аврором, но она слишком боится любого из результатов, чтобы перестать метаться между ними. — Если бы я знал, насколько чертовски плохо вы все управляетесь с темной магией, я бы позволил вам сначала попрактиковаться друг на друге, чтобы избежать последствий вашего идиотизма. — Он целится в рыжую, находящуюся всего в четырех шагах от них. — Круцио! И он не шутит.