Запомнившиеся дни

Куда б ни влёк его поток, Он смотрит только на Восток.

      В небольшом кабинете, расположившемся на просторах высотного здания, из всей мебели, что подразумевается в подобных помещениях, стояли лишь стол, кресло, стульчик у окна и огромный шкаф, который каждому вошедшему казался лишним и ненужным — всегда пустовал, отродясь там ничего не было. Суровый аскетизм подчёркивал и приглушённый свет, и старенькие обои, и такие же возрастные часы на шкафу, и одиноко висящая над столом фотография.       За окном — глубокий вечер. Большая часть сотрудников, работающих в этом здании, уже разошлась, и лишь в некоторых окнах продолжал гореть свет. Как и в кабинете. За столом, погружённый в свои большие мысли, сидел, глядя в бумагу, громадных размеров мужчина, начинавшийся плечами там, где любой другой уже заканчивался головой. Его седые волосы были зачёсаны назад и тщательно уложены, оставляя открытым высокий лоб, карие глаза пристально разглядывали каждую напечатанную, — на машинке, старенькой «Ятрани», обслуживающей лишь нужды начальника, — секретарём букву через овальные очки, плотно сидевшие на большом носу и прижатые густыми бровями, палец левой руки водил туда-сюда по не успевшим поседеть усам щёточкой. На теле — самое парадное из парадного, коричневый костюм-тройка, полосатая рубашка и огромный цветастый галстук, над которым периодически посмеивались молодые сотрудники и сотрудницы.       Сложив бумаги в кучу, мужчина посмотрел на часы. Назначенное время давно прошло, все насущные дела сделаны, в остатке — бездельничанье в ожидании.       — Опаздывают мафиози, опаздывают. А ещё гутарят, что владеют всем городом, — сказал мужчина и наполнил гранёный стакан водой из стоящего тут же, на столе, графина. Мигом осушил его.       В голове хозяина кабинета выстраивались наполеоновские планы. Некоторое время назад он, сочтённый за самого авторитетного русского представителя, — хотя сам считал своего вездесущего компаньона, неоднократно бывавшего на Дальнем Востоке, таким авторитетом, — заключил с Портовой мафией что-то такое, что компаньон окрестил «договором о ненападении». Как это удалось сделать так быстро, мужчина и вовсе не знал — скорее всего, думал он, сказывались заботы и хлопоты главного восточного знатока, что взял это дело под свой контроль и несколько раз наведывался к мафиози в сопровождении кучки людей в военных френчах. А теперь, когда настала пора ответного «визита», никто не приходил.       Несколько раз уже лезла в голову мысль: нужно ли было вообще о чём-то договариваться с этими бандитами? И каждый раз приходил ответ: да, нужно, ибо без этого плана не выполнишь. Но не решат ли они юлить? И ответ: пусть попробуют, у нас и своих скелетов в шкафу хватает. От такого количества сосуществующих в голове противоречий мужчина лишь улыбался и продолжал водить пальцем по своим усам. Напевалась «Вперёд, заре навстречу», а пальцы правой руки стучали по столу в такт песне. Штык и картечь пробивали путь, путь туда, к заре и большому солнцу. Они же жестоко били врага.       И долго бы ещё можно было так сидеть, погрузившись в приятные фантазии прекрасного мира, если бы вдруг не открылась дверь в кабинет и на пороге не образовался один из тех, кто носил военные френчи. Таковых в приёмной собралось три человека. Под видом некоего собрания они на деле блюли порядок в кабинете начальника. Случись на этом этапе переговоров что-то непредвиденное — все трое готовы были животы положить, но помочь руководству.       — Константин Андреевич, они поднимаются.       Мужчина кивнул. «Боевик», поправив висящее на поясе оружие, кивнул в ответ и, не закрывая дверь, вышел обратно в приёмную. Даже пустой шкаф как-то оживился — послышалось странное копошение. Поправив очки, Константин Андреевич стал всматриваться в коридор — не терпелось узнать личности «эмиссаров», отправленных мафией. Из той краткой информации, что передали, он понял лишь то, что их будет двое. Но Константин Андреевич был из таких, для кого качество шагает впереди количества, и если людьми хорошими он мог наводнить весь дом, то плохого не вытерпел бы и одного. Поэтому так устремлён был его взгляд.       Наконец «посланники» появились, и брови Константина Андреевича вздёрнулись в удивлении. Их действительно было двое. Молодые люди — юноша и девушка. Настолько молодые, что закрадывалось сомнение, точно ли они представляют ту организацию, что тайно контролирует город. Однако внешним видом они показывали серьёзность намерений, и Константин Андреевич даже опустил взгляд в бумаги, чтобы не смотреть так вызывающе — в конце концов, негоже так обращаться с гостями.       Вошедшие сами закрыли дверь в кабинет, и Константин Андреевич машинально налил себе воды в стакан. Пить не стал. Лишь перевёл взгляд на гостей. Перед ним — юноша в длинном чёрном плаще и девушка-блондинка в офисном костюме. А перед ними — он, староватый мужчина огромного роста со смешным галстуком на шее. Молодой человек смотрел прямиком на Константина Андреевича, а глаза девушки гуляли по кабинету, словно пытаясь найти в нём что-то необычное… или даже опасное. Таковым показался только шкаф, и девушка, прищурившись, посмотрела прямо в щель между дверцами. И — она готова была поклясться! — на секунду даже показалось, что там кто-то сидит и подсматривает за всем процессом. Она бы сделала шаг и открыла дверцы, если бы вдруг не подал голос хозяин кабинета:       — Приветствую. Меня зовут Константин Тренёв.       Константин Андреевич встал с кресла, и теперь вошедшие вынуждены были смотреть на громадного мужчину снизу вверх. Тренёв хотел подать руку в знак приветствия, однако что-то отговорило его от этого жеста, и рука лишь прошлась по уложенным волосам.       Молодой человек сделал шаг вперёд к Тренёву, и бровь мужчины вновь удивлённо вздёрнулась, а глаза снова прошлись оценочным взглядом. Прежде, даже пару раз заглядывая к мафиози, Константин Андреевич никогда его не видел, а сейчас его, незнакомого, отправляют засвидетельствовать готовность к сотрудничеству. Тренёв не знал его, однако вполне предполагал, что его вездесущий компаньон может рассказать много интересного. А послушать старому человеку очень хотелось. Перед ним стоит жутко бледный юноша в страшном чёрном плаще и смотрит на него таким взглядом, будто ничего интересного он, Константин Тренёв, объявленный большим авторитетом, не представляет. «Привыкли жировать, а мы, голутьва, всё на своём горбу…» — думалось Тренёву. Тогда ещё старик не знал, насколько ошибочной окажется эта мысль.       — Я Акутагава Рюноскэ, — произнёс молодой человек, — а это — Хигучи Ичиё. — Последовал лёгкий кивок в сторону девушки.       Тренёв кивнул пару раз, а в голову забежала резвая мысль: «Забыл опять, что у них фамилия наперёд имени идёт». Продолжая смотреть на вошедших со здоровой долей недоверия во взгляде, Константин Андреевич заметил, что уж очень странно представленная ему девушка смотрит на шкаф у стены. Ещё чуть-чуть — и сама туда залезет. А делать этого совсем не стоило.       — Вашу спутницу смущает мой шкаф? Поверьте, в нём нет ни-че-го интересного. Совсем ничего, — сказал Тренёв и покачал головой, словно подтверждая, что лезть туда совершенно не стоило.       Но пустой, непримечательный шкаф, видимо, очень хотел, чтобы ему было уделено внимание, и отозвался очередным копошением. И тут же произошло следующее: Хигучи потянулась к припрятанному оружию, а Тренёв, хорошо знавший, что и как можно прятать, раскрыл глаза в лёгком испуге. Палить по шкафу — портить мебель, палить по людям — создавать шумиху, а демонстрировать собственные способности Константину вовсе не хотелось. Он уже был готов кинуться вперёд, отбросив в сторону старость, и не дать девушке выстрелить, если бы в дело не вмешался Акутагава.       — Стой! — рявкнул он и, схватив спутницу за руку, отшвырнул её так, что она благополучно снесла стоящий у окна стул и ударилась головой о стену.       Внешне спокойный, в душе Тренёв обрадовался нескольким вещам: цел шкаф, цело окно, цела фотография, которая начала качаться от удара, и цела сама девушка, а значит, ему не придётся никому объяснять, почему у него в кабинете один представитель мафии пришиб другого. На секунду приоткрылась дверь в кабинет — и показался один из «боевиков», сидевших в приёмной, но одним взглядом Константин Андреевич убедил его скрыться прочь.       — Простите, — прошептала девушка, устремив взгляд в пол. Боль ушла на второй план. Вперёд — осознание очередного просчёта.       — Ничего, — ответил Тренёв. Сам старик до сих пор поражался тому, как эти мафиози могут обращаться друг с другом. Он никогда бы не подумал поднять руку на подчинённого. Впрочем, один вид громадного Константина Андреевича мог решить многое. Сейчас же не решал ничего. — Честно говоря, я удивлён, почему ваше начальство не отправило никого из тех, с кем я уже встречался… Хотят познакомить меня со всеми?       Старческий вопрос был проигнорирован. Акутагава вновь перевёл взгляд на возвышающегося рядом Тренёва. Он не казался молодому человеку кем-то, кто может заслуживать внимания. И зачем нужны все эти союзы, цель которых — избежать столкновений с каким-то старикашкой, — оставалось вне понимания. Что уж говорить, если вместо себя этот «авторитет» постоянно отправлял своего помощника, а сам был готов встречаться лишь с самыми верхними верхами. Однако приказа на устранение непонятного конкурента, мигом вознёсшегося на местный Олимп, не поступало, — лишь оговорка, что в случае, если старик решит пустить дело по иному пути, ему можно и ответить, — и потому на стол Тренёва легла бумага.       Сощурившись через очки, Константин Андреевич пробежался по ней глазами. В ней — «приветственный адрес» руководства мафии, а в самом конце — циничное пожелание Тренёву долгих лет жизни. Ещё бы, что же могут, кроме этого, пожелать те, кто эти жизни забирает пачками? От Константина Андреевича требовалось лишь поставить свою подпись на приложенном к бумаге бланке — и сотрудничество вступало в силу. Тренёв нахмурился. Краем глаза он заметил, что девушка уже встала с пола и вернула стул на место, будто бы ничего и не было. И стоит — словно не ею сейчас швырялись. Стоит — и ничего. Вспомнив годы молодости, Тренёв точно определил, что он обрушивался на любого, кто пытался причинить ему хоть какой-то вред. Тут же — полное отрешение. «А сама потом пойдёт в подушку плакать. А на работе — кубыть и не было ничего. Знаем, знаем такое», — думал Тренёв, пока доставал ручку и ставил свою подпись.       Формальности — соблюдены. Более задерживать мафиози Тренёв не смел. Шкаф отметил окончательное заключение союза очередным шуршанием. На этот раз никто и не обратил на него внимания…

***

      Стоило «эмиссарам» удалиться, а Тренёву вновь усесться в кресло, как дверцы шкафа мгновенно распахнулись. Пустота оказалась мнимой. Показался лакированный туфель. И вот уже перед Константином Андреевичем оказался невысокий щуплый мужчина с сероватой кожей. У него были зачёсанные направо волосы, близоруко щурившиеся через огромные круглые очки глаза, — правый ещё и заметно подрагивал, — полосатый костюм, белая рубашка и такой же, как и у Тренёва, гигантский галстук. Закрыв шкаф и сложив пальцы лесенкой, он спросил:       — Константин Андреевич, в последний раз: вы же не собираетесь в действительности сотрудничать с ними?       Тренёв улыбнулся.       — Тебе, Петя, дюже нравится этот вопрос, как я понимаю. Что же, отвечаю тебе снова: нет, не собираюсь. Но для выполнения всех наших планов… придётся временно потерпеть. Ты же сам говорил, что мы труженики мира, — ответил Константин Андреевич и усмехнулся.       — Верно. К труженикам мира как раз и подсылают отборных убийц, — заключил Пётр и, разбив лесенку, заложил руки за спину.       — Убийц? — удивился Тренёв.       — Да, эти… парламентёры — полноценные киллеры. Видимо, если бы что-то пошло не так… Впрочем, иного от мафии ждать не следовало.       Пётр говорил гортанным голосом, специально добавляя своей речи смахивающий на грузинский акцент. Привычка выработалась давно, и теперь уже мужчина не мог представить, что способен говорить как-то иначе. Как и Тренёв. Другие привыкли не столько к голосу Петра, сколько к его приглушённому шкафом звучанию. Зачем этот маленький человечек сидел в огромном тренёвском шкафу — не знал никто, но его незримое присутствие придавало каждой встрече в кабинете Константина Андреевича напряжённую атмосферу.       — Значит, теперь точно: нам нужно амором собрать здесь всех наших, верно, Петя? — спросил Тренёв, постучав пальцами по столу. — Чтобы против их убийц мы выставили наших… красных армейцев.       Пётр кивнул.       — Начнём с Иркутска.       — Уткин?       — Иосиф, конечно, колеблется, но… — Пётр вновь выкрутил лесенку, — я думаю, мне удастся его уговорить. Затем Москва.       — Лавренёв?       — И Ставский. Сами понимаете… почему. Потом Питер. Вишневский…       — Я слышал, Волька за Питер с Олей Берггольц войну ведёт. Выясняют, кто из них больше тамошний.       — Да… Её я тоже постараюсь привлечь. Плюс — Саянов. И в конце — Одесса.       Брови Тренёва вновь подскочили. Представителей Одессы ему хотелось видеть меньше всего на свете. В особенности — одного конкретного представителя, с которым уже долгое время был хорошо знаком его вездесущий Петя.       — Я так понимаю, что это…       — Багрицкий, Константин Андреевич, — подтвердил догадку Тренёва Петя, и его правый глаз несколько раз дёрнулся. О! Сколь мизерным было это движение одного человека, когда беспокойный Эдуард Багрицкий во главе вооружённого до зубов эскадрона кавалеристов может, размахивая револьвером, довести до подобного подёргивания глаза всех тех, кому выпадет счастье долго его наблюдать; когда Вишневский готов чуть что палить в потолок или выкатывать на огневую позицию свой пулемёт, а Саянов вечно шатается под мухой. Команда намечалась чудесная, но именно в них видел Тренёв свою поддержку. — Если удастся, постараюсь привлечь ещё… кое-кого.       — Добро, Петя, добро… Остальной расклад ты не хуже меня знаешь: Фурманов остаётся, Шолохов тоже, Серафимович к нам.       Пётр кивнул и повернулся к шкафу. Открыв дверцы, он вытащил оттуда своё пальто, шарф и шляпу и принялся одеваться. На улице совсем не холодно, но без этого пальто и шарфа увидеть Петра было невозможно. Всюду он, закутав горло, ходил и осматривался. Так и сейчас. Прощаний долгих не требовалось. Ещё раз кивнув Тренёву, Пётр закрыл дверь, оставив начальника в полном одиночестве. Лишь фотография добавляла лишних людей.       Быстро-быстро Пётр оказался на первом этаже и вышел на улицу. Он уже хотел было двинуться вперёд, делать свои дела, которые не требовали отлагательств — в конце концов, столько нужно объехать в ближайшее время! — но вдруг заметил ту самую девушку, что приходила к ним с Тренёвым. Она стояла и смотрела куда-то вдаль, стояла совсем одна, и то ли в Петре взыграл интерес, то ли просто хотелось выбить лишний элемент из того красивого пазла, которым представлялась ему высотка, — но он тихо подошёл к ней и встал рядышком, устремив взор туда же, куда смотрела она. Пару раз украдкой глянул на её лицо — и обнаружил, что правая щека полыхала огнём.       — Простите, я вас не заметила, — произнесла девушка, на секунду оторвавшись от созерцания просторов и увидев образовавшегося около неё невысокого человека, закутавшегося в шарф. Она видела его пару раз. Её даже представили ему, как чрезвычайно важному гостю от чрезвычайно важного Тренёва. Не факт, конечно, что он запомнил её, гораздо правдоподобнее — что забыл.       — Не страшно. Лучше быть незамеченным, чем замеченным и брошенным, — отозвался Пётр и традиционно выкрутил лесенку. — Вы Хигучи, верно? Я вас помню, нас знакомили. Я, правда, не успел представиться… — Зачем же ей знать, что пришлось сидеть в шкафу и подсматривать за всей беседой в тренёвском кабинете? Лучше плясать от старой встречи. — Вы кого-то ждёте? Или из интереса тут стоите?        — Нет-нет, жду… сестру. Она должна позвонить, — ответила Хигучи и машинально похлопала по карманам, будто пытаясь найти телефон. Впрочем, её новоявленный спутник никакого внимания на это не обратил, продолжая выкручивать пальцами лесенку. И страшно дёргался его правый глаз. — Вам холодно? — спросила девушка, внимательно посмотрев на шарф мужчины. На улице — достаточно тепло, а он, такое ощущение, решил вовсе себя зажарить.       — Нет, я болею… — ответил Пётр и, прекратив крутить лесенку, заложил руки за спину. — Чем — лучше не спрашивать, от такого у молодых девушек… цвет лица портится… У вас, к слову, щека горит. Берегите щёки, берегите. Кто ж вас в них целовать-то будет?       Только сейчас Пётр повернулся и посмотрел в глаза Хигучи. Девушка уже многое видала за время своей работы, но такой пронзительный и одновременно страшный взгляд, наверное, видела впервые. Подёргивающийся глаз и странная улыбка, — к ней был способен только он, — являли собой не самое приятное зрелище. Удивительно, но в первую встречу ничего этого не было заметно. Тогда он показался всем, абсолютно всем — совершенно обычным человеком, а те, кому удалось даже пообщаться с ним, рассказывали о его исключительном обаянии. Сейчас же перед Ичиё стоял далеко не самый приятный человек, на которого просто не получалось долго смотреть. Поэтому-то девушка и выпалила первое, что ей пришло в голову:       — Разве вы старый?       Страшная улыбка Петра растянулась ещё больше, а глаза жадно сузились.       — Уж явно не первой свежести. Мне уже за сорок… Сорокалетний чёрт в очках, — Пётр вдруг засмеялся, а после добавил: — Берём!       К чему было это «берём» — девушка не знала, но неприятное ощущение всё усиливалось. И это у неё, ежедневно вынужденной крутиться в обществе не самых благоприятных людей. От мужчины веяло чем-то дурным, и в голове Хигучи даже мельком пробежала мысль в случае чего пристрелить странного человека. Если получится — выстрелить прямо в дёргающийся глаз, чтобы избавиться от его страшного вида. Впрочем, пока эта мельком проскользнувшая мысль бежала черепашьим шагом, Пётр уже успел отвернуться, а после, постояв несколько секунд, и вовсе повернуть в сторону и зашагать прочь. Но отпустить его так просто — совсем не то, чем должна закончиться такая встреча.       — Как вас зовут?       Мужчина остановился. Улыбка вновь появилась на его лице. Легко повернув голову, он ответил:       — Павленко… Пётр… Не стойте одна. Сильный ветер — не музыка никакая, а только повод хорошенько простудиться.       Мигом действительно подул холодный ветер, а улыбающийся Пётр лишь надвинул шляпу на глаза и решительно и быстро зашагал прочь.       — А потом придётся вызывать докторов, — добавил он, скрывшись за поворотом.       Впереди — великие дела, позади — съёжившаяся от холода девушка, наверху — решительный взгляд старого Тренёва, чьи наполеоновские планы уже били топотом копыт одесских кавалеристов и палили пулемётными очередями питерских братишек-моряков.