Запомнившиеся дни

      Когда «очкастый чёрт» удалился и ударил ветер, о котором он и говорил, Хигучи хотелось крикнуть: «Стойте!» Но через весь объём сознания сверкающей молнией прошёл образ Павленко, его дёргающийся глаз и странный говор, — и от затеи пришлось отказаться. Но если нежелание бежать за Петром ещё можно было объяснять, то ещё полчаса, проведённые напротив тренёвского здания, объяснению поддавались с трудом. Всё это время девушка прокручивала в голове момент, когда в первый раз увидела Павленко. Тогда он и впрямь казался совершенно обычным. Поговорить с ним успели, правда, немногие, но и без разговоров определённая картинка складывалась вполне ясно. На слуху было имя Тренёва — и именно он казался чем-то совершенно иным, чем этот его посланник.       Теперь же Ичиё могла с уверенностью, — вот только для самой себя, — сказать, что как раз Тренёв из себя важную птицу не представлял. Куда важнее был даже его шкаф, за который по выходу девушке пришлось получить хорошую, добротную пощёчину. Обидно. Впрочем, сама виновата — сказывался тяжёлый день, вот и мерещились чудеса в мебели. Зачем, однако, мафия возится с хозяином этой мебели, — этого Хигучи знать не могла, ведь в подобные тайны её не посвящали. Достаточно уже того, что отправили на встречу с новым союзником.       Когда эти полчаса бесцельного стояния прошли, девушка поняла, что очень хочет спать. Вновь сказывался тяжёлый день, собранный, как будто, исключительно из плохих событий. Высокое начальство забросало бумажной работой, сломалась машина, прилетела счастливая новость о том, что новых союзников-подельников нужно посетить именно сегодня, и всему этому сопутствовала невозможность сорганизовать подчинённых, разбегающихся прочь от своего «командира».       Домой пришлось идти пешком. Идти неблизко. Поэтому, зайдя домой, Хигучи не удивилась тому, что свет уже был потушен, — слишком поздно. Заглянув в комнату сестры, девушка увидела, что та уже спит, завернувшись в одеяло. У девочки грядёт какая-то важная контрольная, потому она и просила свою старшую сестру — по возможности — прийти пораньше и помочь ей. Но получилось — как получилось, и в итоге не получилось ничего.       Девушка поймала себя на мысли, что вот уже несколько дней в её работе попутчиком идёт страшное, некрасивое слово «подводить». Так и сегодня: сначала этот треклятый шкаф, теперь сестра, которая, пусть и мирно сопит под своим одеялом, на самом же деле, — Ичиё была в этом абсолютно уверена, — таит на неё глубокою обиду за то, что не пришла, не помогла. Порой хотелось так же завернуться в одеяло и долго-долго спать, но эта мысль была лишь жалкой утопией, — работа же была безжалостна и разбивала вдребезги подобные мечтания.       Прошептав мелкое: «Прости», — и закрыв дверь сестринской комнаты, Хигучи ушла на кухню. Всё так же. Ничего не меняется. Вообще, не менялось что-либо уже очень долго. Потрясающая однообразность била в барабаны и всячески напоминала о себе. Девушка обвела помещение взглядом. Нет, всё по-старому. Лишь она поменялась: желание спать сменилось желанием сесть и сидеть. Желание было исполнено. Стоило Ичиё прикрыть глаза, как вновь, бешеным эскадроном, пронеслись сегодняшние происшествия: и сломанная машина, и отчёты, и шкаф, и Тренёв с его бестолковым сожалением на старческом лице, — куда ему, древнему маразматику, до внутренних дел мафии, откуда ему знать, что побои уже стали обычным делом, — и пощёчина Акутагавы, и мерзкий дёргающийся глаз Павленко вместе с крайне странным хозяином.       События в уходящем в дремоту сознании складывались в совершенно бессмысленные пазлы: машина заваливалась отчётами, Тренёв пытался отвесить пощёчину Акутагаве, а шкаф громыхал и странным говором выкрикивал неясное: «Берём!» Хигучи даже улыбнулась такому раскладу: сколь бессмысленным он был! А после сон взял своё.       Но это было лишь первое «после». Было ещё два: сначала проснувшаяся младшая сестра принесла Ичиё одеяло и сочувственно покачала головой, а после на почту пришло сообщение с фотокарточкой и подписью: «Встретившиеся однажды — да не разбегутся вновь». С карточки глядел стоявший боком и наклонивший голову мужчина с прищуренными глазами, спрятавшимися за большими круглыми очками. И простенькая подпись — первая буква имени и целиком написанная фамилия, две заглавные «П», — пусть и была написана по-русски, однако всякому, кто был знаком с человеком с фотокарточки, совершенно не нужна была подпись, чтобы тут же назвать его фамилию.       Но обнаружено это послание будет лишь утром, а пока целиком и полностью на оставшиеся часы для сна тела захватывал родной, пусть и однообразный, дом.

***

      Павленко не был бы собой, если бы посреди ночи не начал обзванивать свою «агентуру» во всех городах, куда он планировал направиться. В Иркутске вездесущий Джек Алтаузен, готовый вляпаться в любую авантюру, было б только интересно, разбуженный Петром Андреевичем, мигом отрапортовал ему, что нужный Павленко Уткин уже достаточное время находится в Москве. За Москву отвечал разведчик, только недавно вернувшийся из Испании, где возглавлял резидентуру, — Михаил Кольцов, в лучших традициях быстроты разведчиков рассказавший Павленко, что Ставский и Лавренёв на месте. Да и Уткин действительно тут. В Питере звонок настиг давнего друга Вишневского — Александра Крона, и он, пожалуй, был единственным, кого Пётр Андреевич оторвал от работы, а не от безделья или сна. Крон занимался какой-то флотской газетой, и уже который день не разгибался, вглядываясь в полосы. Тем не менее, занятый редактор всё равно рассказал Павленко, что все нужные ему люди остались в городе трёх революций. Опасаясь перебоев с Одессой, Пётр Андреевич отправил письмо лично Багрицкому, на которое получил ответ в виде кривой мутной фотографии с подписью «Я тут. Ищи. С любовью. Птицелов».       «Тут» были все. И Павленко тоже был «тут» — уже утром — в Москве. Ловко перемещаясь в людском потоке, улыбаясь всем подряд и периодически даже учтиво приподнимая свою шляпу, Пётр очень быстро оказался на улице. Все куда-то спешили, торопились, бежали, хотели побыстрее оказаться в городе, сновали беспокойными мошками, окружившими громадину аэропорта, — а он стоял, сжимая в руках какой-то старенький саквояжик, и глядел по сторонам. Впрочем, долго высматривать нужных людей было не нужно. Их было трое. Один — высоченный, в военной форме, с надвинутой на лоб фуражкой, прятавшей глаза; второй — в серой юнгштурмовке, невесть откуда добытой, с горящим на ней крестом ордена Мужества, с взъерошенными волосами на слегка склонённой голове, с глазами, прячущимися за круглыми, — практически такими же большими, как у Павленко, — очками; третий — лысый крепко сложенный старичок, постоянно поглаживающий свои седые усы одной рукой, а другой — теребящий что-то в кармане пиджака. К ним и поспешил Пётр Андреевич, сжав покрепче ручку саквояжа.       Первым делом Павленко подал руку высокому мужчине в мундире.       — Доброе утро, Дмитрий Андреевич! Прошу прощения, что устроил вам с утра такую психическую атаку. Надеюсь, я не прервал ваши героические сны?       Фурманов. Вечно серьёзный — улыбки от него не дождёшься. А взгляд по своей невыносимости мог соперничать с дёргающимся глазом Павленко, — только брал своей глубиной и вечно спрятанным в этой глубине вопросом, ответа на который, как, впрочем, и сам вопрос, никто не знал. Так и сейчас, подав руку Павленко, Дмитрий Андреевич посмотрел на него своим тяжёлым взглядом.       — Не волнуйтесь, Пётр Андреевич. Всё в порядке. Как поживает Константин Андреевич?       — Не слишком ли нас много, Андреевичей-то? А это мы ещё без Бориса Андреевича… — усмехнулся Павленко и посмотрел на усатого старичка. — Александр Серафимыч, как вы? Как живётся вдалеке от… Дона?       Старик бросил гладить усы и резко одёрнул руку. Однако понятие резкости для него было сопряжено с понятием крайней медлительности, поэтому прошло несколько секунд, пока он одёргивал собственную руку, вынимал другую из кармана и расплывался в старческой улыбке.       — Живём потихоньку. Блазнится мне, кубыть в станице бываю, ан нет, дюже держит Москва, не пущает.       Серафимович. Давний земляк Тренёва по Дону и сверстник по старости. Старый и грузный, он уже давным-давно отошёл от всяческих дел, хотя его «Железный поток» — тысячи металлических лезвий — и сейчас мог бы дать фору очень многим. Однако Александр Серафимович предпочитал больше сидеть дома, жаловаться на болезни и слушать пластинки на старом проигрывателе. «Это вам, молодым, под силу, а мои силы давно уж сгинули», — отвечал он любому, кто пытался вытащить его куда-то. За Фурмановым, правда, старик носился безоговорочно — уж слишком уважал, да и с Тренёвым, которому всё обещал, что будут они, два донца, на старости в гости друг к другу ходить, а то и в родных краях побывают, всё жаждал увидеться.       Третий человек, в юнгштурмовке и с орденом на груди, тихо напевал по-испански: «Alta la bandera revolucionaria». На его лице, где ясно читалось некое самодовольство, сделалась улыбка, которая и одаривала Петра Андреевича. Павленко улыбнулся в ответ.       — Миша! Ночью слышались, днём увиделись. Как ты? Пассионария по ночам не беспокоит? А Франко?       — Будь покоен, Пётр Андреевич, сплю хорошо, — отозвался орденоносец.       Кольцов. Кем он только не был! И на самолёт — он, и на разведку — он, и на шпионаж — он. И за Испанию орден свой получил, а как рассекретили — так с ним на груди и ходил повсюду. Но был, как говорили, за ним грех — уж слишком охочий был до женского пола, и под разными предлогами склонял разных девиц любить себя. Даже любвеобильный Вирта, которого Павленко терпеть не мог, блёкнул на фоне Кольцова. Тому один раз объясни, что нечего тебе под юбку лезть, а если надо, то и вдарь хорошенько, — так тут же его ветром сдует, а с Михаилом такой трюк не срабатывал: решишь ему пощёчину влепить, а он тебя уже на мушке держит. Многие девушки тут, в Москве, знали, что творит сей разведчик, а в Испании он и вовсе это дело поставил на поток. Правдою были все эти рассказы или выдумкой, интерес к которой подогревал сам Кольцов, не мог сказать никто. Кроме, пожалуй, Павленко, который знал всё на свете.       И лучшего источника всех этих знаний, лучшего информатора, чем Кольцов, Пётр Андреевич себе просто не представлял. Отойдя с ним в сторону от остальной компании, он спросил:       — Ну, Миша, чем порадуешь?       — Чем? Всё так же: Лавренёв прячется, как спалил человека в трубе, так сидит тише воды, ниже травы, Ставский за всеми бегает, что-то ото всех хочет, Вирта гуляет, Бубеннов дерётся… А! — Кольцов сверкнул глазами. — Нет, есть кое-что. Пальм Датт тут.       — Ты, Миша, как любит говорить наш дорогой Константин Андреевич, с подарочком, но не с сюрпризом. — Павленко поставил саквояж на землю и выкрутил лесенку. — Раджани ещё не настолько наглый, чтобы от меня прятаться. Да и где ему ещё быть? Питер он терпеть не может, туда он не ездок.       — В Индии ему быть, в Индии, Петя. А за что он так Питер невзлюбил — даже я, да-да, даже я не знаю. Из-за климата, наверное…       Павленко ухмыльнулся.       — Из-за людей, Миша, из-за людей…       Повисло молчание. Два «очкастых чёрта» глядели друг на друга. Кольцов был практически фанатично предан Тренёву и Павленко — и всячески им помогал. И достиг немалых высот: в особых кругах по осведомлённости он стоял сразу после Петра Андреевича, так что за «знатным чёртом» Павленко чёрт помладше Кольцов всегда вился чёртовым хвостиком. Сейчас же орденоносному разведчику было немного стыдно того, что он чего-то не знает прямо перед лицом Петра, но так как стыд был давным давно отбит, очень скоро он понял, что всё ещё впереди.       Павленко же думал о Пальме Датте. Давным-давно он ездил в Индию — и познакомился там, то ли случайно, то ли гениально спланировано, с одним из командиров боевых отрядов тамошних маоистов. Сразу они приглянулись друг другу, боевик дела и боевик слова, — более того, Пётр мог свободно изъясняться с Раджани по-русски, удивительно удачно получалось, что этот индус блестяще знал язык. Сейчас же Пальма Датта маоистская компартия отправила в Москву, о чём он сообщил Павленко, как единственному человеку, на которого в действительности мог положиться. Как о его присутствии узнал Кольцов, — ещё предстояло разобраться. Чересчур уж быстро росла осведомлённость этого орденоносного разведчика.       — И впрямь марш на мафию? — вдруг спросил Кольцов.       — Угу.       — С целью?..       — Мировая революция. Слышал о такой? — Павленко рассмеялся. — Развали мафию — получи революцию в подарок. Берём! Ух… Ладно-ладно, это я шучу так. Поехали с нами — всё и узнаешь. А я… я тебя со всеми местными барышнями познакомлю.       — А ты со всеми прям знаком?       — Со всеми, может, и не со всеми, но уж к кому наган приставить можно — точно найду.       Павленко вновь рассмеялся, а лицо Кольцова посетила всё та же самодовольная улыбка. Ещё бы ему не ехать! Пусть он и разведчик, но и в борьбе с преступностью может быть очень хорошим подспорьем. Тем более, если войну этой самой преступности объявили не кто-то, а Тренёв и Павленко.       — Машина! — вдруг раздался голос Серафимовича. — Ох, старый я уже, дюже кости ломит. И зачем только согласился ехать? Алырник я, что ли, какой? Дел у меня, что ли, нет, кроме как тут кататься? — сетовал он, забираясь в салон. Дверь старику почтительно распахнул Фурманов, который сейчас был похож не на смурного офицера, а на услужливого швейцара.       Павленко поднял свой саквояж с земли и вместе с Кольцовым направился к автомобилю. Разведчик одёрнул свою юнгштурмовку, пару раз поглядел по сторонам и, в чём-то лично удовлетворившись, маршеподобно зашагал.       — Навестим Ставского, — решил Пётр Андреевич, как только машина тронулась. Рядом с ним сидел Кольцов, напротив — Фурманов и Серафимович. Водитель за перегородкой не слышал ничего, о чём говорили его пассажиры.       — Давно я его не видел. — Дмитрий Андреевич снял фуражку и положил её себе на колени. В салоне ему было чересчур жарко.       — Миша? — Павленко повернул голову к Кольцову.       — У Фадеева Ставский, у Фадеева.       — У кого?! — пронеслось тройным возгласом. Даже Фурманов не остался в стороне.       — У Сашки? Ой, поздно мы вспопашились. Надысь звонил мне. Я, значит, только снедать сел, а он мне: «Серафимыч, приходи!» Ну я его и послал. Уже того был. — Серафимович щёлкнул себя по горлу.       — Долго он там? — спросил Павленко, тоже сняв шляпу. Одно упоминание главного любителя горячительных напитков кинуло тело больного Петра в жар.       — Со вчерашнего дня.       — Что же, давайте навестим товарища чемпиона игры в литрбол и заберём нашего Володю оттуда, — решил Пётр Андреевич. Он не сомневался в том, что информация Кольцова верна — и голосом своим вселил эту же уверенность в остальных.       Фурманов снял висевшую рядом с ним трубку и продиктовал водителю нужный адрес — благо, его знала вся их компания. Автомобиль помчался на полных парах к местной цитадели Бахуса.       Павленко напевал: «Как хорошо подняться в облака», — а сам думал: «Чего только не сделаешь, с кем только не свяжешься ради дела».       Его встречала родная, любящая его, этого «очкастого чёрта», Москва.