Запомнившиеся дни

      В дверь кабинета постучали. Акутагава, оторвавшись от созерцания пустующего стола своей помощницы, подумал, что недоделанная невидимка решила вернуться. Хотя — с другой стороны — она вряд ли бы стала стучаться, в конце концов, этот кабинет принадлежит и ей. И действительно — через секунду, прошмыгнув в щель, перед Рюноске стояла его сестра. Дверь тут же оказалась закрытой на замок, так что Хигучи, даже если бы и захотела вернуться, всё равно бы прохлаждалась в коридоре.       — Брат… можно? — робко спросила Гин и стянула маску с лица. Её лицо вновь залилось румянцем, но уже совсем не таким, какой могла видеть Ичиё — нет, сейчас Акутагава-младшая походила на виноватую девочку, которая пришла чуть ли не слёзно просить прощения. Кем, собственно, она и являлась.       — Ты уже зашла, — холодно отозвался Рюноске и перевёл взгляд на свои бумаги.       Гин вздохнула. Она слишком хорошо знает своего брата — с ним ничего не бывает легко и просто, даже банальное примирение. Недолго думая, девушка обошла стол Хигучи, взяла её кресло и подкатила на поскрипывающих колёсиках к Рюноске. Если бы кто-то сейчас увидел всю эту картину, то наверняка заподозрил бы за собой помутнение рассудка: пара грозных убийц мафии, о которых с благоговейным ужасом говорят не только такие же бандиты, но и простые люди, сейчас по-семейному налаживает отношения. Девушка быстрым движением накрыла своей ладонью ладонь брата — и тот, не успев её одёрнуть, тихонько зашипел. Он терпеть не мог, когда на работе Гин начинала демонстрировать свою сестринскую любовь (а такое с ней всё же иногда случалось), поэтому и старался не пересекаться с ней. Дома — пусть хоть затискает в объятьях, пусть засыпает на плече, пусть виснет на шее, но не на работе. И даже такую мелочь, как ладонь сестры, опущенную на его ладонь, Акутагава тотчас воспринял как что-то совершенно лишнее, чужое и ненужное.       — Чего ты хочешь?       — Я хотела попросить у тебя прощения…       — Я на тебя не обижался.       На самом деле — Рюноске врал. Он врал Гин, потому что очень хотел обмануть себя. Он не желал верить в то, что слова сестры действительно смогли задеть его. Ведь если он признается в этом, дело выйдет таким образом, что грозный Акутагава, направо и налево отрицающий саму возможность проявления мафиози человеческих чувств, сам же разрушит свою построенную на песке теорию. Но обмануть Гин было очень и очень сложно. По крайней мере, ему. За всю свою жизнь вместе с братом девушка досконально его изучила, а потому запросто вычисляла даже малейшую попытку Рюноскэ соврать. Поэтому она прекрасно понимала, что сердитое выражение его лица — всамделишное, и что он действительно обижен, как бы ни пытался отрицать эту простую истину. Да и как тут не дать волю обиде, когда родная сестра с размаху бьёт тебя по лицу и говорит, словно сама не понимая, в каком состоянии сейчас находится: «Вот поэтому тебя никто не любит!» Будь Гин на месте брата, она бы тоже наверняка обиделась.       — Рю… — мягко произнесла девушка и погладила ладонь брата, вновь вызывая у него приступ шипения. — Я… Правда, я не знаю, что на меня вчера нашло. Я понимаю, что… что не должна была этого говорить… И та пощёчина… Мне просто хотелось показать тебе, что ты… ты не прав…       — И в чём же? — Рюноскэ попытался ответить так же холодно, как в самом начале их с сестрой разговора, но неожиданно для себя обнаружил в своём голосе нотки… заинтересованности.       — В том, что… Нет, — Гин легонько улыбнулась своим же словам, — выходит, это я же и не права. Тебя любят, Рю. Очень сильно. Я люблю. И…       — И Хигучи? — продолжая поражаться самому себе, вдруг выпалил Акутагава-старший. Молодой человек нахмурился. Быть может, он болен? Ведь здоровый Рюноскэ никогда бы и не подумал, что Хигучи, та самая Хигучи, что играет на работе в компьютерные игры, ломает каблуки и обливается кофе, может испытывать к нему что-то большее, чем её дурацкая, часто мешающая всем вокруг привязанность. То, что одно вполне могло вытекать из другого, молодой человек даже предполагать бы не стал. А теперь? Теперь он, руша спасительный образ молчаливого недотроги, которому нет дела до слюнявых и сопливых девчачьих историй, играет на руку сестре.       — Но ты этого не замечаешь. Рю, подумай об этом, пожалуйста. Она ведь готова за тебя пулю получить.       — Это её работа, — парировал Рюноскэ.       Но верил ли он в свои же слова? Верил, когда прокручивал их в голове? Верил, когда произнёс их в разговоре с тем мелким русским очкариком? Верил хоть раз после того, как девушка, действительно словившая за него несколько пуль, спасла его из лап наёмников обозлённой «Карма-Транзит» и… повторила те же самые слова? Рюноскэ отвернулся. Почему воспоминания решили напомнить о себе именно сейчас, именно в тот день, когда он всей душой своей ощущал, как по какой-то неясной причине рушится всё, в чём так долго он пытался себя уверить? Чтобы поскорей разрушить последний бастион?       Наверняка в тех дурацких книжках, что читала Гин, подобное описывали бы долго и нудно, малюя радужными красками и в сотый раз подселяя во внутренности человека несчастных бабочек. Рюноскэ чувствовал лишь лёгкое покалывание в груди и, наверное, мог бы списать это всё на очередную болезнь, к которым, спасибо матери-природе, был так склонен, если бы где-то в подсознании не напомнил самому себе, что вчера — после ссоры с сестрой, — стоя у окна своей комнаты, он отчаянно и не совсем понятно, с какой именно целью, пытался вспомнить все черты лица подчинённой и чувствовал то же самое. От того, что вдруг осознал, как смутны его представления, или от того, что хоть какие-то детали ему всё-таки удалось воспроизвести в голове, — Рюноскэ сказать не мог. Но именно это странное чувство, вдруг овладевшее им и никак не хотевшее его покидать, мучало юношу всю ночь. Он злился на самого себя, проклинал эту проклятую Хигучи, что не даёт ему покоя даже в его собственном доме, обещал с утра завалить её такой работой, с какой она и за месяц не управился, а в результате сам же отпустил её восвояси, чтобы она решала свои семейные дела.       В одной из книжек сестры молодой человек как-то нашёл одну фразу — фразу всего в два слова. Она была подчёркнута Гин красным маркером и выделялась на фоне остального текста, растянутого по странице, которую вдруг заприметил Рюноске. Раскрытая книга лежала на кровати сестры — и Акутагава-старший, прохаживавшийся по комнате в приступе ничегонеделанья, задержал на ней свой взгляд. Выделенные слова, словно призывавшие их прочитать, гласили: «…клубок противоречий…» Быть может, Рюноскэ и был тем самым клубком противоречий? Быть может, именно о нём и хотел поведать читателям очередной светоч литературы? Быть может…       Размышления прервал голос Гин:       — Рю, это не просто её работа. И ты это прекрасно знаешь. Поверь, даже здесь никто не стал бы терпеть побои, будь это всего лишь частью его работы. Ты… ты же сам прошёл через это, Рю… Ты должен это понимать…       — А ты пришла прощения просить или за свою подружку заступаться? — спросил Рюноскэ. Гин вздрогнула. Голос брата дрожал. Нет, слёзы от переполнявших душу чувств его уж точно не душили. Но было что-то в этих тяжёлых вздохах, заставлявших перешедшего на шёпот юношу дробить слова. Быть может, так к нему и приходит осознание?       Гин хотела было ответить, но вдруг ручка двери, противно заскрипев (кто бы её починил!), стала отчаянно дёргаться вверх-вниз. Повернув головы, Акутагавы уставились на неё двумя парами глаз. Неужели Хигучи так быстро разобралась со всеми своими делами и уже вернулась? Раздавшийся из-за двери звонкий голос подтвердил коллективную догадку брата и сестры:       — Эм… Господин Акутагава! Это я, Хигучи! Вы что, закрылись? Откройте, пожалуйста! Господин Акутагава!       Ещё несколько минут девушка упорно теребила ручку, грозясь вырвать её с корнем. Но ни Рюноскэ, ни Гин не спешили открывать Ичиё дверь. Блондинка продолжала что-то болтать, наверное, не замечая тех, кто в этот момент проходил мимо неё, и замолкла лишь тогда, когда наконец отпустила ручку.       — Ну хорошо, я вас тут подожду! — крикнула она напоследок и встала у двери, как бдительный часовой. То, что начальника вообще могло не быть в кабинете, Хигучи, видимо, даже не предполагала. Достав телефон, она рассматривала свои фотографии и думала о том, какие из них ещё не закидывала на свою страничку, которую, впрочем, кроме пары её знакомых «в миру», Кунико, Гин, Юрико и Мичидзо, писавшего всякие глупости под каждым постом, никто и не читал. Как бы руководство мафии ни пыталось запретить подчинённым так активно светить себя в интернете, этот вопрос был снят с повестки окончательно, когда выяснилось, что в соцсетях обитает даже Мори.       — Она теперь отсюда не уйдёт, — буркнул Рюноскэ. Теперь его голос звучал ровно, как сообщавшая о не шибко приятном исходе кардиограмма.       — Поэтому должна уйти я, верно? — вздохнула Гин.       «А вы вновь необычайно догадливы», — прозвучали в голове Акутагавы-старшего его же слова. Действительно, сестру нужно было отпускать. Иначе Хигучи, завидев их вместе, может решить, что теперь она в самом деле обладает полноценным адвокатом. Знать о том, что Хигучи в курсе всех планов Гин на брата, Рюноскэ было совсем не обязательно.       — Ты меня простишь? — с надеждой спросила девушка. Прямо как в детстве, когда, нашкодив, она в слезах вымаливала у брата прощения. Ведь ей так не хотелось из-за глупых проделок лишиться любви самого близкого человека.       — Прощу, прощу, — отмахнулся Рюноскэ.       — Спасибо, Рю… За это тебя вечером ждёт вкусный ужин! — как-то уж совсем по-ребячески произнесла Гин и встала с уведённого (в буквальном смысле) у Ичиё стула. Откатив его обратно, девушка уже собралась уходить, но её остановил голос брата, который, очевидно, она не должна была слышать:       — Так значит… она… меня…       — Рю?..       — Нет, ничего. Иди. Пароль на твой ноутбук я уже поставил.       — Чт-то?! — опешила Гин. Значит, брат ещё утром решил её наказать и позаботился о том, чтобы вынесенный им приговор был приведён в исполнение — Рю!       — Свободна.       — В смысле, свободна? Я сама к тебе пришла!       Буркнув что-то себе под нос, Акутагава-младшая щёлкнула ключом и рывком открыла дверь, едва не снеся с ног уже образовавшуюся в проходе Хигучи. Ичиё даже не успела опомниться, как Гин, натягивавшая свою маску, пронеслась мимо неё и скрылась за поворотом. «Не помирились?» — с грустью подумала девушка. Теперь ей вновь предстояло остаться один на один с начальником, а если — благодаря неудачному примирению — он раздухарился, то не упустит случая отыграться на своей нерадивой помощнице.       — Заходи! — властно прозвучал голос Рюноскэ, и Хигучи, робко кивнув головой, поспешила выполнить его приказ.

***

      Самолёт с членами ВСМ на борту, прошипев ударившимися о полосу шинами, наконец-то прибыл в Йокогаму. Отодвинув стакан с недопитым виски и приподнявшись на локтях, Эренбург посмотрел в иллюминатор. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: вместо обещанных двух человек — российского советника-посланника и журналистки — встречать борцов за мир вышел добрый десяток. Мысленно обложив всеми известными ему нецензурными выражениями чью-то болтливость, Илья Григорьевич потёр переносицу и перевёл взгляд на Дангулова.       — Савва Артемьевич, вы говорили, что нас будет встречать Кудреватых и какая-то журналистка, верно?       — Да. А что? — удивлённо спросил Дангулов, уже направившийся к выходу. Летать он ужасно не любил, но — по горькой иронии — проводил в постоянных перелётах чуть ли не всё время.       — Может, меня укачало и теперь двоится в глазах, но всё-таки мне кажется, что людей здесь, — Эренбург постучал пальцем по иллюминатору, — куда больше.       Дангулов лишь развёл руками. В ту же секунду к соседнему окошку подошёл Тихонов, посмотрел в него и, оправив китель, ухмыльнулся.       — Но ведь и они тут. Так что Савва Артемьевич ни в чём не ошибся.       Конечно, Эренбургу незачем знать, что половина вывалившей на полосу толпы собралась здесь по его — Тихонова — приглашению. А другая половина собралась по воле первой: обрадованные вниманием, проявленным к их персонам, борцы за мир тотчас обзвонили своих знакомых, которые — то ли в силу тщеславия, то ли из желания лишний раз устроить себе заграничное турне, то ли по зову сердца — немедленно засобирались в Японию. Меткий глаз Николая Семёновича, натренированный долгими переглядками с Павленко, всерьёз и надолго прописавшегося в его жизни на правах давнего товарища, пробежался по собравшимся, и в голове вице-президента, без того сотрясаемой топотом носящихся по её просторам табунов мыслей, постепенно начал складываться пазл: кто из приглашённых им решил, что встреча с Эренбургом — род акции, а потому, рассчитывая на скидки, позвал поучаствовать в ней своих друзей.       — Я вам, Николай Семёнович, поражаюсь, — буркнул Илья Григорьевич,поднявшись с кресла. Всматриваться, как Тихонов, в лица собравшихся, он не хотел. Всё равно ведь придётся столкнуться с ними, но уже без защитного иллюминатора. — Вы и в конце света что-нибудь позитивное найдёте.       — Например, что за него не нужно будет больше платить, — вновь ухмыльнулся Тихонов, направляясь вслед за Эренбургом к выходу, путь к которому уже не загораживал укачанный Дангулов.       — А ещё про нас, евреев, что-то говорят…       Сойдя с трапа под приветственные возгласы и аплодисменты собравшихся, руководители Всемирного Совета прищурились — зависшее в небе и располневшее от своего же сияния солнце резануло по глазам. Решив напомнить миру о собственной важности, оно било своими лучами по всем, кто только попадал под его прицел. Эренбург, приложив руку козырьком ко лбу, оглядел зашедшуюся в аплодисментах толпу. Сдвинув фуражку набок, и широко — как для объятий — расставив руки в стороны, из неё вышел черноволосый мужчина, на зачёсанных, но всё равно не самых послушных вихрах которого и балансировала, грозясь не выдержать и упасть, фуражка. Его правый глаз был почти полностью закрыт тяжёлым веком, а левый — напротив, широко раскрытый, — сильно косил, а потому можно было лишь догадываться, куда мужчина хочет смотреть и куда по воле косоглазия смотреть вынужден. Добродушно улыбавшийся, он — в мундире с погонами подполковника — вызывал ассоциации скорее с косоглазым зенитчиком из популярного фильма, чем с матёрым журналистом, прошедшим горнило войны, человеком, через которого проходили многомиллиардные суммы, организатором партизанских групп, с кем не просто ассоциировался, а кем был на самом деле. Но всё это — работа, вынужденная и в то же время горячо любимая, а сейчас — сейчас можно на минуту отвлечься и поприветствовать старых друзей. Хотя и это, если задуматься, было какой-то формой работы…       За ним шла невысокая блондинка, постриженная под горшок и заколовшая волосы небольшим розовым цветком, который, по словам косоглазого старшего коллеги, её «сильно девчачил». Лицо девушки — до кончика вздёрнутого носа — было испещрено россыпью веснушек, отчего-то вечно её смущавших. Среди собравшихся, добрая часть которых красовалась своими военными мундирами, она, похожая на прогуливавшую уроки школьницу, казалась лишним элементом пазла, попавшим в коробку со всеми остальными по чьей-то ошибке. Так подумал бы кто-то со стороны. Но собравшиеся знали, что эта блондинка в вызывающе короткой юбке — бойкая журналистка, как-то умудрившаяся отправить Эренбурга на больничную койку. С тех пор Илья Григорьевич её откровенно побаивался. Сейчас же он мог лишь мысленно бить себя по лбу и ругать: конечно, по ухмылке Тихонова стоило сразу догадаться, что за журналистка будет ждать его в Йокогаме. Искоса посмотрев на Николая Семёновича, Эренбург покачал головой, понимая: наверняка сам вице-президент её сюда и пригласил. Своим сюрпризом он явно достиг того, чего хотел — глаз Эренбурга, и без того с малых лет моргающий по очереди со своим соседом, теперь задёргался. Даже мафия, которая — чисто теоретически — может устранить его прямо тут, на трапе, не так пугала президента, нежели миниатюрная журналистка с блокнотом, обклеенным бесчисленным множеством разномастных наклеек.       — С прибытием, друзья мои! — воскликнул косоглазый мужчина и зачем-то ударил по перилам трапа.       Эренбург странно дёрнулся, желая, видимо, успокоить разошедшийся глаз, и стал осторожно спускаться вниз. За ним — по очереди, чтобы не оконфузиться — последовали остальные. Последним на земле оказался Дангулов, буквально сползший по трапу. То ли Савву Артемьевича действительно так сильно укачало, то ли мысли Эренбурга о том, что вездесущая мафия может достать их прямо здесь, по каким-то каналам передались и ему, но выглядел он неважно — весь позеленел и, как неваляшка, качался из стороны в сторону.       — Здравствуйте, Борис Николаевич! — Наконец-то Эренбург смог пожать руку улыбавшемуся подполковнику. С Борисом Полевым Илья Григорьевич был знаком с военных лет, и, хоть его присутствие не предполагалось, встретить старого товарища по профессии, своей храбростью заработавшего все те награды, ленточки которых украшали его китель, Эренбург был даже рад. — Какими судьбами здесь?       — Да тут такое де…       — Здра-а-а-асьте, Илья Григорьевич, — нараспев произнесла девушка, подойдя поближе к Эренбургу и протянув руку для приветствия. В её прищуренных глазах горели грозившиеся спалить всё вокруг огоньки, отчего президента ВСМ вновь передёрнуло.       — Вот оно, дело моё, и есть, — вздохнул Полевой.       — Борис Николаевич считает, что мне о-о-очень нужна его опека! — язвительно ответила журналистка. Она даже не подумала посмотреть в сторону Полевого, вместо этого продолжая сверлить взглядом откровенно недовольного Эренбурга. С той самой конференции, когда ещё совсем молодая Катя Шевелёва сначала высмеяла Илью Григорьевича за мокрую от пота рубашку, а затем своими полувопросами-полунападками раздражила начавшее ошалело скакать эренбурговское давление, президент ВСМ старался не пересекаться с ней. Не всегда это удавалось, но если и доводилось им встретиться, Эренбург, бросая все свои дела, тут же ретировался. Теперь же они оба понимали, что так просто ему не отвертеться. Потому-то лицо Шевелёвой сейчас украшала ехидная улыбка, а лицо Эренбурга, позабывшего все минутные радости, было мечено вселенской тоской и печалью.       — Ладно, признаюсь, — Полевой, не желая вступать в ненужный спор, на который его пыталась развести Шевелёва, оправил мундир и кивнул в сторону, призывая Эренбурга отойти, — я здесь чуть-чуть по другому поводу. Давайте-ка я вам, Илья Григорьевич, всё расскажу.       Конечно, на голой полосе от щёлкающих своими фотоаппаратами корреспондентов не спрятаться, но у колеса самолёта, куда Полевой и подозвал Эренбурга, говорить можно было куда спокойнее, чем на трапе, когда нужно было — хочешь не хочешь — ловить на себе десяток взглядов. Пока собравшиеся обсуждали, что Борис Николаевич решил рассказать высокому гостю, и приветствовали гостей пониже, Полевой, сняв фуражку, произнёс:       —Илья Григорьевич, вы когда сюда засобирались, наши доброжелатели такой лай подняли. Русофобы, антисемиты, националисты, милитаристы… Вся эта шушера закопошилась. И началось. Вы читали то, что в здешних газетах про вас пишут?       — Не имею такой дурной привычки, Борис Николаевич.       — А я вот уже успел, знаете ли, ознакомиться. Проблема, Илья Григорьевич, не в том, что они говорят, проблема в том, что мы — молчим. Эти весёлые ребята упражняются в словоблудии, а «Курьер мира» печатает какие-то детские рисунки. И никто в редакции даже не задумался, как это будет смотреться. Поэтому и пришлось мне всё бросить и мчаться сюда. — Полевой почесал затылок и с намёком на гордость от собственного поступка произнёс: — Я ж со вчерашнего дня здесь. Всю редакцию на уши поднял. Такой разнос им устроил, о-о-о, никакое Ледовое побоище рядом не стояло. Весь номер пришлось под нож пустить, с нуля новый делать. Но получилось, как мне кажется, весьма недурно. Если что, если захотите взглянуть, пара экземплярчиков у Кати в сумке.       — Да, вот только Катя ваша без сумки, — буркнул Эренбург, кивнув головой в сторону Шевелёвой, которая крутилась вокруг готового вывернуться наизнанку Дангулова и засыпала его вопросами.       — В машине, Илья Григорьевич, в машине. — Полевой подмигнул Эренбургу, но вышло это крайне странно, будто Борису Николаевичу что-то попало в глаз, и теперь он пытается проморгаться. — Вы уж извините, что её, Катю, в смысле, сюда тащить пришлось. Да и не моя это идея. Она у Николая Семёновича на подхвате здесь, вот он мне её, так сказать, и перепоручил. Девочка, конечно, с шилом в одном месте, но шустрая. Вчера пять материалов в номер дала.       Эренбург вздохнул. Он был бы рад возразить косящемуся куда-то в сторону Полевому, но знал, что не сможет сделать этого по одной причине: Борис Николаевич прав. Это неприятное чувство, когда ты вынужден молча и через силу признавать чьи-то достоинства, хотя вслух никогда бы не сказал о них доброго слова, всего на несколько секунд переполнило душу Ильи Григорьевича, но этого хватило, чтобы его глаз вновь начал нервно подрагивать. Эренбург тряхнул головой, растрепав и без того лохматую седую шевелюру, и обернулся. В толпе встречавших его людей он наконец-то заметил знакомые лица. Это явно не ускользнуло от косого взгляда Бориса Николаевича, и он, как первый парень на деревне, надев набок свою фуражку, произнёс:       — Ну-с, господин президент Всемирного Совета Мира, цель моего визита вы теперь знаете, может, пора и с остальными побеседовать?       Отодвинув назойливую Екатерину в сторону, рядом с Дангуловым теперь стоял мужчина среднего роста, всем своим видом идеально подходивший под такой же, как у Полевого, мундир (разве что с полковничьими погонами), в который был одет. С вьющимися на макушке чёрными волосами и такого же цвета щёточкой усов под носом, он буквально сверлил несчастного Савву Артемьевича своим лукавым взглядом (хотя в жизни лукавства не терпел) и, уперев руки в бока, то ли пытался подбодрить дипломата, то ли заставить его упасть ничком окончательно.       — Константин Михайлович, — Полевой, вернувшись вместе с Эренбургом обратно к трапу, показал на усатого мужчину рукой, — со мной приехал, всё надеется в Токио попасть.       Константин Михайлович оторвался от созерцания чуть ли не умиравшего Дангулова, провёл пальцем по усам и протянул руку подошедшему ближе Эренбургу. Им — за долгие годы совместной работы — постоянно приходилось пересекаться, и теперь, видя до боли знакомые лица друг друга, они нисколько не удивлялись, что встретились тут не сговариваясь.       — Здравствуйте, Илья Григорьевич, — почти нараспев, сильно картавя, произнёс Симонов, пожимая руку товарища. — Ну что, готовы местным бандитам нашего родного красного петуха пустить?       — А вы, Константин Михайлович, как всегда — поближе к самому пеклу? — спросил Эренбург, прищурившись.       — Оцените мою антимузыкальность, друзья, — ухмыльнувшись, ответил Константин Михайлович. — Для меня самой проникновенной симфонией всегда был гром пушек.       Вдруг Эренбург почувствовал чей-то взгляд, шарящий по его спине. И не обманулся. Резко повернувшись, когда Полевой снова указал своей рукой куда-то в сторону, призывая Илью Григорьевича уделить внимание ещё одному нежданному гостю этого стихийного собрания, он увидел напротив себя высокого черноглазого мужчину в иностранной военной форме, что сдвинул на лоб фуражку, которая, казалось, балансировала на его торчавших ушах, и тем самым пытался спастись от щёлкавших своими фотоаппаратами и лезших с микрофонами корреспондентов. Одной девушке — с кислотно-красными волосами, — приехавшей сюда по заданию местного канала, удалось рывком оказаться рядом с ним и приставить к его лицу микрофон, как бандиту, что, приставляя пистолет, требует от жертвы отдать все деньги. Недовольно прищурив свои большие глаза, будто прижимавшие с обеих сторон торчавший прямым углом нос, он вздохнул. Теперь от расспросов точно не отвертеться. Почему нельзя было задать их сразу, когда он только-только приехал сюда?       — Скажите, скажите, — затараторила журналистка, тряхнув своей шевелюрой, — как вы оцениваете опасность новой войны?       Мужчина в фуражке пошевелил пальцами — и тотчас около него оказался симпатичный молодой человек с такими же кислотными, как у девушки, волосами, разве что фиолетового цвета, одетый в сиреневую рубашку и чёрные брюки. Не теряя ни секунды, он прошептал что-то склонившему свою голову мужчине и отошёл назад. Очевидно, это был его переводчик. Военный, кивнув, не стал медлить с ответом.       — Krig er forakt for liv. Fred er å skape. Kast dine krefter inn: døden skal tape, — сказал он и, отведя от лица микрофон журналистки, подошёл ближе к Эренбургу, оставив красноволосую девушку в недоумении.       — Илья Григорьевич, — улыбаясь, произнёс Полевой, — позвольте вам представить капитана Нурдаля Грига, который находится здесь по делам Норвежского банка.       Лицо Эренбурга несколько подобрело. Конечно же, он знал об этом человеке, хотя никогда прежде с ним не встречался. После войны Григ не смог просто сидеть и смотреть, как преступники, устроившие мировую бойню, пытались избежать ответственности, затаиться, скрыться из виду, будто бы и не было их никогда. Пожизненный капитан решил сыграть роль мстителя — и собственноручно доставил собравшемуся трибуналу несколько десятков отъявленных бандитов всех мастей, званий и состояний. За свою не очень чистую работу Григ не требовал ни копейки и всякий раз, стоило встать вопросу о справедливом вознаграждении за его труды, исчезал. Илья Григорьевич представлял себе героя-мстителя несколько иначе. Но даже слега сутулый мужчина с робкой улыбкой, что стоял напротив, был достоин всех тех благодарностей, которыми президент ВСМ мог бы его осыпать. Ведь без его помощи десятки нелюдей остались бы на свободе и спокойно — совесть таких не мучает — доживали свои дни где-нибудь на берегу моря.       Пожав норвежцу руку, Эренбург обратился к нему на английском языке, надеясь, что его Григ поймёт:       — Наслышан, наслышан. Без вас наш трибунал и половины этих гадов не отправил бы на свидание с им подобными. Что же, господин Григ, за дела у Норвежского банка могут быть в Йокогаме?       — Господин Эренбург, — ответил Нурдаль, продолжая робко улыбаться. К нему вновь попыталась подскочить журналистка, которой так и не удалось понять, что же этот военный ей сказал, но переводчик оказался проворнее. Григ повёл головой, но, увидев, что назойливой корреспонденткой уже занимается его, как сказали бы русские, толмач, вновь обратился к Илье Григорьевичу: — У любого банка всегда найдутся дела в любой части света, если речь идёт о прибыли. У кого нам нужно учиться… — капитан щёлкнул пальцами, вспоминая вдруг выскочившее из головы слово, — интернационализму, так это у банкиров.       — Да уж… Этого им не занимать, — согласился Эренбург. Показав пальцем на стоявшего за Григом юношу, он спросил: — А кто это?       — Это мой переводчик, Хидэо Микава. Он оказался здесь едва ли не единственным, кто понимает норвежский. И хотя его… — Григ снова задумался, — образ может вызывать вопросы, но…       — …но переводчиков, как и президентов, не выбирают, — вклинился в разговор прежде молчавший (на удивление всех собравшихся) Тихонов. — Это всё хорошо, господа мироборцы, но, пожалуйста, окажите любезность и скажите, кто это идёт к нам? Их что-то даже я не признаю.       Все, кто оказались рядом с Николаем Семёновичем, повернули головы туда, куда он показывал вытянутой вперёд рукой. Пробиваясь через собравшуюся толпу, мелькая лицами в щёлки между плотно прижатыми друг к другу телами, к руководству Всемирного Совета шли двое молодых людей — высокий, в очках и с собранными в хвост волосами и пониже, сверкавший, как снег на солнце, своей белой шевелюрой и смущённо кланявшийся тем, кого вынужден был отталкивать, чтобы пройти. Этих людей действительно не знал никто, кроме, пожалуй, российского советника-посланника, но он до сих пор не напомнил о своём существовании, а Дангулов, единственный из прилетевших вместе с Эренбургом, кто хоть как-то мог прояснить ситуацию, на разговор был явно не настроен. Оставалось надеяться, что мафия ещё не обнаглела до такой степени, что в самом деле готова была вот так открыто, подослав каких-то молодчиков, убрать лидеров одной из самых влиятельных в мире организаций…