Запомнившиеся дни

      Воспользовавшись предоставленным ей карт-бланшем — как иначе понимать «делай что хочешь»? — Хигучи тихонько ускользнула из кабинета, надеясь не отвлекать Акутагаву от притащенных каким-то тщедушным бюрократом документов, которые он почему-то взялся разобрать сам, хоть и понимала: начальник настолько погрузился в бумаги, что вряд ли заметил её уход. В любой другой день так бы и случилось, Рюноскэ не было бы никакого дела до мгновенных телепортаций своей подчинённой из кабинета в кабинет, но сегодня… Никак не выдавая своей заинтересованности, прикрывшись попавшимся под руку пустым бланком, он прекрасно увидел, как Ичиё встаёт из-за стола и покидает кабинет. Что ж, невидимка из неё никудышная.       Молодой человек откинулся на спинку своего кресла. Нет, он почти ничего не знает о Хигучи. Даже о дне рождения постоянно забывает, хотя ящерицы чуть ли не всем составом начинают осторожно ему напоминать об этом «грустном празднике» за месяц до грядущего торжества. У Рюноскэ всегда было припасено одно оправдание: в мафии нет места таким мелочам, и обращать на них внимание решительно незачем. Но почему-то сейчас, когда он сам дал своей помощнице возможность уйти в эти мелочи, вся его незыблемая, казалось, аксиома пошла трещинами. Акутагава сидел — и не мог понять, не мог объяснить самому себе, что с ним же и происходит, почему он сперва бьёт Ичиё, а потом практически принимает участие в решении её жизненных проблем, почему постоянно твердит одно, а ведёт себя совсем по-другому?       Быть может, во всём виновата его сестра? Вчера вечером Гин закатила брату скандал, влепив ему пощёчину за то, как он обошёлся с Хигучи. Откуда она про это узнала, Акутагава допытываться не стал — вполне возможно, сама Ичиё и нажаловалась, — но про себя отметил, что в последнее время его сестра стала ну уж очень активно защищать интересы подруги. Единственной. Как и когда девушки успели сдружиться, Рюноскэ, разумеется, тоже проморгал, но в итоге вышло так, что в одном доме с ним теперь жил самый настоящий адвокат Хигучи. И вчера этот адвокат, компенсируя свою молчаливость на работе, все уши ему прожужжал о том, что нельзя себя так вести с подчинёнными. Тем более, с подчинёнными, которым свыше дарованы командирские полномочия — разве будет кто уважать такого командира, которого регулярно поколачивают? Закончилась эта баталия, в которой, правда, одна сторона вообще не пыталась атаковать другую, тем, что Акутагавы молча разошлись, и Гин, то ли желая позлить брата, то ли заглушая что-то, громко включила музыку в своей комнате. Когда же заботливый брат тоже решил напомнить сестре о кое-каких правилах приличия, он нашёл её крепко спящей. Покачав головой, молодой человек выключил музыку и ушёл к себе, преследуемый роем зарождённых словами Гин мыслей.       Или, может, расшатывать его устои начали новые союзники — тогда, когда решили познакомиться со всем элитным отрядом в полном составе, не исключая и командиров? Хигучи в тот день увлечённо рассказывала старику — тому самому, которого она сбила с ног, засыпав бумагами, — о своих подчинённых, рассказывала так, будто знает подноготную каждого. Сам же Акутагава, выдержав формальности приветствия, отошёл в дальний угол, в угол, в котором, как он думал (и как видел!), никого, кроме него не было. Но показное одиночество обрушилось в тот момент, когда молодой человек внезапно ощутил чью-ту руку на своём плече и моментально обернулся.       — Прячетесь?       Сверкнув стеклом своих очков, стоявший позади Рюноскэ мужчина похлопал того по плечу и лишь потом убрал руку. Если бы Акутагава был щедр на выражение эмоций, он бы однозначно закатил глаза. Вновь этот неуёмный коротышка. И откуда он здесь только взялся? Молодой человек готов был поклясться, что минуту назад здесь не было никого, только он сам да скопившаяся пыль.       Несправедливо: Хигучи весело щебечет, ловя улыбки старика, одним своим видом создававшего ощущение дружелюбия, Тачихара подхихикивает, обмениваясь взглядами с Гин, а он, грозный убийца, вынужден терпеть человека, который, как в каком-нибудь дешёвом ситкоме, бегает и театрально вздыхает около него. Теперь, конечно, он не бегал и не вздыхал, лишь стоял рядом и пытался всмотреться в лицо Акутагавы. Молодой человек имел неосторожность ответить ему таким же прямым взглядом, но очень скоро понял свою ошибку и поспешил отвернуться. Смотреть этому человеку в глаза было просто невозможно. Один из них нервно дёргался — и короткой переглядки хватило, чтобы он впечатался в сознание. В прошлый раз, преследуемый этим вздыхателем в коридоре, Акутагава толком и не смотрел на него, — только видел, как руки мужчины выкручивают лесенку, — поэтому проглядел джигу, отплясываемую глазом.       — Опять… вы? — холодно произнёс Рюноскэ, решив, что хотя бы сейчас сможет убедить своего незваного собеседника в абсолютной ненужности его пребывания рядом.       Но мужчина, очевидно, оказался морозоустойчивым.       — Как видите, — ответил он и развёл руками. — Наконец-то имею возможность поговорить с вами, а то вы всё бегаете от меня, бегаете…       — Что вам нужно?       — И вновь вы раздражены.       — А вы вновь необычайно догадливы.       Мужчина усмехнулся и покачал головой. Предчувствуя очередную околофилософскую чепуху, Акутагава мысленно обругал себя за то, что вообще встал в этот угол. Щебетание Хигучи, пусть оно и бесит, всё же во сто раз приятнее странного говора улыбающегося очкарика, и лучше слушать это щебетание, нежели пространные рассуждения о смысле всего сущего.       — Да, да, я такой… Признаться честно, идя сюда, я думал, что рассказывать про свой отряд будет сам командир, а не его помощница. Она, конечно, хороша и мила, хотя, скажу по секрету, рубашки навыпуск, раздуваемые ветром при каждом удобном случае, всегда казались мне следствием ветра в этой коробочке, — мужчина постучал себя по голове, — но всё-таки она не вы. Как ни крути.       — Это её работа, — коротко ответил Рюноскэ, проигнорировав отповедь выпущенным рубашкам.       — Выходит, если мне нужно будет что-то узнать про вас, говорить со мной будет тоже это прелестное создание?       — Да.       — Вот как. Получается, гроза всего города на самом деле всего лишь рассказ из уст молоденькой девчонки. Какая страшная раздутость.       Акутагаву передёрнуло. Что это значит — рассказ? Да ещё и чей рассказ — Хигучи! Она, как думалось молодому человеку, всюду вьющаяся за ним и ничего особо из себя не представляющая, не самая умная, не самая сильная, та, которой просиживать штаны в университете и подрабатывать официанткой в кафе шло куда больше, чем отнимать жизни, не уважаемая даже собственными подчинёнными вдруг становится выше самого бешеного пса мафии.       — Что? — прошипел Акутагава. Он и не думал, что мужчина станет развивать свою мысль, но показать своё крайнее недовольство этой мыслью Рюноскэ посчитал чуть ли не делом чести. Тогда ему и в голову не приходило, что, возможно, такой вот развод на эмоции и был целью назойливого собеседника. И что он, грозный, независимый и пугающий мафиози, вдруг начал играть по правилам, навязанным каким-то непонятным очкариком.       — Просто мысли вслух, — ответил мужчина, ожидаемо не решив продолжать рассказ о рассказе. В этот момент Хигучи чему-то засмеялась, и оба временных обитателя пыльного угла, никем, похоже, не замечаемые, уставились на неё. — Она рассказывает о всех собравшихся здесь так, что я готов прямо сейчас поверить, будто мафия действительно семья, а не детдом со злыми няньками. Скажите, — лицо говорившего вдруг расплылось в улыбке, — а вы могли бы рассказать так подробно хотя бы о ней самой?       Акутагаве на секунду показалось, что стоявший рядом мужчина и так всё знает. И про него самого, и про Хигучи. По крайней мере, говорил он с такой уверенностью, что, видимо, просто проверял, тестировал Рюноскэ, давным-давно заготовив и запомнив правильные ответы.       — В мафии нет места этому.       — Чему?       — Человеческим чувствам.       Как бы пафосно это ни звучало, но только такой фразой, думал Акутагава, можно показать незыблемость своей позиции. Так его учили. С другими философами и дебатёрами, решающими поразмышлять о взаимоотношениях внутри мафии, подобное срабатывало регулярно — и спорить, зная, что в качестве аргумента могут быть выставлены разрезающие всё и вся ленты Расёмона, никто не хотел. Но тогда молодой человек не знал, что для его собеседника никакой панцирь незыблемости не помеха. Ныне, сидя в кресле, забыв про бумаги, смотря почему-то на пустой стул Хигучи и роясь на задворках своей памяти, он понимал, что сам же необдуманно открылся для удара, но в тот момент перед ним была лишь растянувшаяся в разы загадочная улыбка, ничего конкретного не обещавшая.       — Может, всё дело в том, что в мафии просто нет места людям? И у вас есть последняя возможность познакомиться с человеком, пока он ещё человек?       Рюноскэ не помнил, как скоро он отреагировал на эти слова, но, посмотрев вокруг, философствующего мужчины рядом с собой он не обнаружил. Тот уже стоял около старика и не обращал на оставшегося в дальнем углу Акутагаву никакого внимания, как будто не было его в том же самом углу несколько мгновений назад. Хигучи продолжала болтать — и договорилась даже до того, что выдала русским «друзьям» страшную тайну о крашеных волосах Тачихары, после чего, получив тычок от парня, виновато засмеялась. Глухо смеялся старик, улыбался не то мерзкой, не то необычайно притягательной улыбкой очкастый коротышка. И один Акутагава, отрешённый и задумчивый, смотрел куда-то в пол.       А сейчас, сидя за своим столом, он продолжал думать, кто же активнее рушит его представления о взаимоотношениях с помощницей? Русские или Гин, Гин или русские…       …или, может, он сам?..

***

      Выскользнув из кабинета, Хигучи направилась прямиком к человеку, который, как ей казалось, мог разыскать абсолютно всё. Юрико Миямото работала в архиве мафии, но все — Ичиё в том числе — были уверены, что настоящая работа девушки куда почётнее, нежели копание в пыльной макулатуре. Люди осведомлённые рассказывали, что частенько документы, отправляемые в исполком, шли прямиком от Юрико — и это были отнюдь не архивные справки, как можно было подумать. Поговаривали, что Коё периодически даёт Миямото личные задания, которые та безукоризненно выполняет, и даже сам босс держит её на хорошем счету. Правда это была или нет, уважение слышалось в этих речах или неприкрытая зависть, — Хигучи не знала. Ей было достаточно того, что с Юрико ей удалось неплохо сдружиться. Когда Ичиё попала в мафию, её будущая подруга уже два года корпела над древними бумагами — и, видимо, так соскучилась по живому общению, что, едва завидев застенчивую и робкую девчушку, тотчас приклеилась к ней. Правда, попытки оставить Хигучи при себе у Миямото успехом не увенчались — и на работе девушки практически не пересекались, кроме, пожалуй, дней, когда постоянное присутствие Ичиё буквально под самым носом бесило Акутагаву, и он «ссылал» её в архив. Зато, стоило их выходным совпасть, Юрико вытаскивала подругу на улицу и водила её то по кофейням, то по книжным магазинам, откуда уходила с несколькими пакетами, то по выставкам.       Ичиё действительно была рада, что смогла найти себе близких друзей. Юрико и Гин. Вот только, как это обычно бывает, лучики солнца не могли пробиться сквозь завесу туч — и звонкий голос Юрико, поддерживающий и подбадривающий, и тихий, но полный сочувствия голос Гин (когда, конечно, его удавалось услышать) терялись среди презрительного хихиканья и грубых окриков.       — …жалкое зрелище.       — …ладно-ладно, над убогими грех смеяться.       Подобное от молодых мафиози, шептавшихся по углам, Ичиё слышала слишком часто. Благо, сейчас коридор, по которому она вышагивала, погрузившись в свои мысли, был абсолютно пуст — двери заперты, ни души вокруг, всеобъемлющая тишина. Лишь какой-то парень, помощник в одном из отделов, пронёсся мимо и помахал Хигучи рукой. Но ушедшая в себя девушка не заметила этого, и молодой человек, пожав плечами, побежал дальше. Когда Ичиё опомнилась и оглянулась, за её спиной уже никого не было.       — Молодец, Хигучи, убивай к себе хорошее отношение и дальше, — деланно-воодушевлённо сказала она и на манер супергероев из комедий подняла большой палец вверх.       Вздохнув, Ичиё пошла дальше, совсем не подозревая о том, что за ней уже несколько минут кое-кто наблюдал и что буквально за углом, там, где дверь в подсобку, её поджидал сюрприз. Оказавшись рядом, она и ойкнуть не успела, как высунувшаяся из резко распахнувшейся двери рука затащила её внутрь помещения. Все прежние мысли разом разбежались — и истошно вопящий тревогу разум призвал обороняться. Но обороняться было нечем, пистолет оставлен в кабинете, и всё, что Ичиё удалось сделать, это закрыть глаза и схватить швабру, случайно попавшуюся под руку. Сколько раз ей говорили: внимательность, внимательность прежде всего! Но она, увлечённая чем-то, всё так же не смотрела по сторонам, хотя и прекрасно понимала, что стоит застать её врасплох — и моментально на месте убийцы окажется беспомощная девчонка.       Имея опыт затаскивания в тёмные помещения, Хигучи ждала, что сейчас ей снова приставят лезвие к горлу и начнут выбивать интересующую информацию. Но ничего такого не происходило — и она позволила себе приоткрыть один глаз. Вдруг щёлкнул выключатель и замерцала старенькая лампочка. Увидев, кто стоит перед ней, Ичиё от удивления выронила свою швабру и недоуменно заморгала.       — Гин? З-з-зачем ты…       Не найдя слов, чтобы закончить фразу, Хигучи продолжила хлопать глазами. Стоявшая перед ней девушка стянула с лица маску — и, если б лампочка не освещала помещение, с этим вполне бы справились её горящие щёки. Ичиё и не помнила, когда в последний раз видела Гин такой смущённой. Когда внезапно выяснилось, что она девушка? Или когда её чуть не подстрелила будущая подруга? В любом случае, два, максимум — три раза. Что же должно было стрястись сейчас, чтобы Акутагава прикусывала губу и с каждой секундой всё сильнее и сильнее окрашивалась в кумач?       — Мне… мне нужна твоя помощь, — после нескольких минут молчания, решая вывести Ичиё из её моргательного транса, сказала Гин, после чего уселась на небольшой стол, засыпанный какими-то инструкциями и журналами.       Хигучи тряхнула головой и прикинула: в чём же таком она могла быть настолько сильным спецом, что к ней за помощью обращается одна из лучших мафиози? За всё время их общения Гин никогда не утруждала Ичиё необходимостью давать ей советы и напутствия, максимум — зная, что та хорошо готовит, спрашивала рецепты, чтобы удивить брата, да просила порекомендовать какую-нибудь книгу для прочтения. И всё. К тому же, всё это шло из мира тамошней, домашней, бытовой чепухи, которой в мафии, как известно, места нет. По крайней мере, так хотя бы думали.       — Я… э-э-э… м-м-м… в чём?       Было видно, что Гин заволновалась ещё сильнее — сжавшись, она заламывала пальцы, словно информация, которую предстояло услышать Ичиё, была чем-то уж больно постыдным, чем-то, о чём и говорить неудобно. Хигучи, видя подобное смущение подруги, перешагнула упавшую швабру и подошла ближе к столу, внезапно ставшему стулом для Акутагавы. Теперь Гин могла смотреть прямо в глаза Ичиё — и, хотя та до сих пор не понимала, что же сейчас такое происходит, а потому продолжала удивлённо моргать, подобный контакт явно сыграл на руку доверию. Вздохнув, Гин произнесла:       — Тачихара зовёт меня… на свидание.       Моментально лицо Ичиё расплылось в широченной улыбке. Ещё чуть-чуть — и, казалось, забыв про свой прежний ступор, она начнёт подпрыгивать и хлопать в ладоши. То, что у двух лейтенантов, демонстративно ненавидящих друг друга, на самом деле совсем другие отношения, Хигучи знала, а если не знала, то догадывалась, уже давно. Ни один из них, разумеется, не ходил к ней и не делал чистосердечных признаний, но что-то в их поведении, когда удавалось хоть краем глаза заметить пару одну, подсказывало, что желанием поубивать друг друга в эти моменты они не горели. Ичиё, уж очень любившая по натуре своей всяческие любовные истории, нарисовала силой фантазии целое полотно, в радужных красках рассказывающее об отношениях Гин и Мичидзо, но главным героям этого шедевра живописи о своих художественных способностях так и не рассказала. И потому — хотя при желании Ичиё могла воплотить свой замысел в жизнь, как-никак, хорошо рисовала она ещё с детства, — со своими фантазиями девушка оставалась наедине. Теперь же все карты были раскрыты. Но возникал вопрос: какую помощь в подобном деле может оказать Хигучи?       — Как здорово! Это… это… Ой, я так рада!.. Но… подожди, Гин, чем же я могу тебе помочь? — Ичиё примостилась рядом с подругой, придавив пару журналов, и почесала затылок.       — Я думала, у тебя в этом больше опыта.       На самом деле, конечно, думала Гин совсем наоборот — вряд ли у Хигучи есть хоть какие-то познания в подобном. Зная характер подруги, она была уверена, что все амурные фантазии Ичиё так и оставались фантазиями, ни разу не воплощаясь в живой жизни. Но идти Гин было попросту не к кому. Брат однажды вспылил после того, как она намекнула ему, что, хоть этот момент можно долго оттягивать, придёт ей время жить отдельно. А объявить ему о том, что есть человек, важность которого в её жизни скоро сможет встать вровень с важностью самого Рюноскэ, — подписать самой себе смертный приговор. Поэтому оставалась только Хигучи. Можно, конечно, было набраться наглости и завалиться с просьбой о помощи к Коё, но, во-первых, вряд ли любовная история Озаки может служить положительным примером, во-вторых, Гин откровенно недолюбливала исполнительницу. Её цветочная философия казалась Акутагаве несусветной чушью — ведь, если следовать ей, выходило, что Рюноскэ и Гин должны были закончить свою жизнь в трущобах, не видя и не зная никакой другой жизни. Слепая покорность судьбе всегда была отвратительна девушке.       А потому — вновь — оставалась только Хигучи. Хигучи, глаза которой после слов Гин готовились вывалиться из орбит.       — У меня?! — вскрикнула она и тут же зажала рот рукой. Мало ли кто там в этот самый момент ходит по коридору, а лишние визитёры уж точно ни к чему. Зардевшись, девушка отвела взгляд и принялась отчего-то качать ногой. — Н-нет. Меня в последний раз звали на свидание года три назад. Ещё в школе. Я… я тогда встречалась с молодым человеком, а потом… м-м-м… потом он уехал из города и… и всё, — Ичиё глупо усмехнулась непонятно чему: то ли своему «богатому» опыту, то ли тому, что так скомканно о нём рассказала. Хотя, впрочем, что в этой истории может быть интересным? Несколько походов в кофейню? Или брелок с барашком, который Хигучи до сих пор носила на связке ключей? Пожалуй, самым ярким эпизодом всей этой эпопеи, продолжавшейся около года, была истерика Ичиё, когда она узнала, что её молодой человек переезжает, и добрые, ласковые руки матери, успокаивающей ревущую дочь. Успеха на любовном поприще эта история девушке не принесла, но зато ещё сильнее сблизила с матерью, терпению которой Ичиё поражалась.— А тебя разве никто прежде не приглашал?       — Когда? — неожиданно холодно спросила Гин, и Ичиё моментально почувствовала, какую глупость только что выдала. Действительно, кто и когда должен был звать Акутагаву на свидание? Кавалеры из трущоб? Или другие мафиози, которые даже не знали, что она девушка?       — Прости, пожалуйста, — Ичиё положила руку Гин на плечо, — я не подумала…       — Ладно, забудь. Я правда не знаю, как это всё должно быть. Вроде бы в книжках всё так красиво описано, а на самом деле… не знаю. Ни что одевать, ни что говорить, ни что делать. А позориться… ну, сама понимаешь, не очень хочется. Поэтому я подумала, что, может, ты… поможешь, подскажешь. Больше идти мне не к кому. Брат Тачихару не переносит, да и вообще в таких делах ещё безнадёжнее меня. — Рассекретив свой истинный мотив, младшая Акутагава опустила голову, прикидывая, как может получить, если старший брат прознает про всю эту авантюру. Но Рубикон перейден, отступать поздно, нужно идти ва-банк. — Прошу, сестра, помоги…       Гин прекрасно знала, что после этой фразы Ичиё будет готова на всё. Она очень редко пользовалась такой уловкой, но сейчас, как ей казалось, настал тот самый случай, когда ломающуюся Хигучи нужно было срочно уговорить. И Акутагава не прогадала.       — Ну хорошо, будем делать из тебя главную красавицу города! — воодушевлённо произнесла Ичиё. Гин, представив, что Хигучи станет обряжать её в какой-нибудь традиционный наряд и наводить долгий-долгий марафет, тут же замахала руками.       — Н-нет, так не надо. Просто… понимаешь, когда Мичидзо… когда мы в первый поцеловались, я его укусила. — Щёки Гин, казалось, вот-вот начнут согревать своим жаром подсобку, настолько они были красные. — Я не хочу, чтобы он думал, что я ничего не умею… Поможешь? Мне надо лишь одежду подобрать и понять, как себя вести надо. Это же первый раз, когда мы будем встречаться не на работе.       — Гин, на свиданиях нет каких-то обязательных правил, — улыбнулась Ичиё, видя, что Акутагава слишком ответственно решила подойти к грядущей встрече. — Скажу банальность, но будь собой. И не бойся. Зная Тачихару, я не думаю, что его сильно волнует этикет.       — Он лезет целоваться, когда покурит, — вдруг очень серьёзно выдала Гин, заставив Хигучи прыснуть со смеху в кулак.       — Ну вот, я же говорю. Так, ладно, когда вы встречаетесь?       — Завтра. У нас выходной.       Стоп. Как это — завтра? Выходной выходным, но у Хигучи-то его нет. Заданий, конечно, тоже никаких не запланировано, но это не значит, что она сможет запросто улизнуть от бдительного Акутагавы. Сегодня, спору нет, он позволил своей помощнице некоторые вольности, но каков шанс, что так будет и завтра? Кто даст гарантию, что он не завалит её бумажной работой, с которой она разберётся только к ночи? Сказать: «Господин Акутагава, разрешите отлучиться, чтобы помочь вашей сестре пойти на свидание с парнем, которого вы недолюбливаете?» — вряд ли удачная затея. Поэтому, прикидывая возможные варианты, Хигучи задумалась и вновь, как показалось Гин, впала в транс.       — Что-то не так?       — Нет-нет. Я просто думаю: завтра, наверное, я весь день буду здесь. А ты вряд ли захочешь здесь же примеряться.       — Я всё придумала, — уверенно сказала Гин. Прежнее её смущение как будто моментом испарилось, а глаза заговорщицки блеснули. — Смотри. Идёшь к своей подруге в архив, просишь, чтобы завтра она взяла тебя к себе. Уверена, что Рю… ну, брат, в смысле, не будет против. А даже если и будет, за неё вступится Озаки. Потом она даёт тебе поручение принести какую-нибудь справку. Архивы мафии хранятся в нескольких местах и… — Поймав удивлённый взгляд Хигучи, Гин слегка улыбнулась. — Не смотри на меня так, я тоже этой ерундой занималась. В общем, у тебя появляется реальная возможность отсюда уйти. Ты, естественно, идёшь не в архив, а к нам домой.       — Что?! — снова вскрикнула Ичиё, и теперь уже Гин пришлось зажимать ей рот.       — Да не кричи ты! — Девушка с опаской взглянула на дверь, как будто она вот-вот распахнётся. — Ещё раз так сделаешь — тряпку в рот засуну! Понятно?       Ичиё несколько раз кивнула. Она прекрасно знала, что, если Гин что-то было нужно, или если сама Хигучи приходила к ней жаловаться, то Акутагава представляла собой кротость и смирение во плоти. Такой же, как ей казалось, Гин была и в общении с братом (что было, в общем-то, правдой — с поправкой на периодические скандалы). Но стоило ситуации поменяться — и в девушке просыпалась семейная вспыльчивость, пусть и несоизмеримо меньшая, чем у Рюноскэ. Поэтому столь резкий перепад никакого удивления у Хигучи не вызвал, как не вызвало и последующее робкое:       — Извини.       — Ничего, — ответила Ичиё, когда Гин убрала свою руку. Теперь предстояло решить главный вопрос. — Скажи, как это: к вам домой? Я… к вам… это же неправильно.       Глаза Ичиё быстро забегали туда-сюда. Она вдруг почувствовала себя загнанным зверем, которому оставалось либо погибать, либо юлить, спасая свою жизнь. Не признаешься же Гин честно и откровенно, что ты долго-долго сама искала возможность, чтобы заявиться к ним домой — ещё подумает чего. Но Хигучи не догадывалась, что подруге и говорить ничего не надо было, она и так всё прекрасно знала. От брата, который давно раскусил Ичиё, очень неумело пытавшуюся навязать ему своё общество. Порой девушке было стыдно за саму себя, но поделать со своими желаниями она ничего не могла, потому и попыток попасть домой к начальнику не оставляла. И раз уж это так удачно подвернулось…       — Но ты же хочешь узнать, как живёт мой брат, — хитро, чуть ли не нараспев, ловя Хигучи в свои силки, произнесла Гин, и в глазах её вновь показался тот самый заговорщицкий блеск.       — Я? Н-нет, что ты… я…       — Не отнекивайся. Брат мне про это давно уже рассказал. Сам он, конечно, тебя к нам не пустит, но, раз его не будет… Я тебе всё покажу. Может быть, даже дам пофотографировать. Только помоги. Пожалуйста.       Ошеломлённой Хигучи оставалось только сдаться. Да, она подписывалась на очередную авантюру, которая могла плохо закончиться и для неё, и для Гин. Но, в конце концов, получать ей не впервой, да и приобрести — пусть лишь для морального удовлетворения — она могла куда больше, чем потерять. Вновь, как вчера под душем, растаяли в голове все мысли о таинственном русском и его связи с её отцом. Конечно, они вернутся — и вернутся очень скоро, в этом Хигучи не сомневалась, но сейчас — хотя бы минуту! — она могла подумать о чём-то хорошем. О чём-то, чего так долго ждала и что так скоро могло стать явью.       — Согласна?       — Согласна…       — Круто, тогда завтра… так… к трём часам жду тебя. Адрес попозже скину, идёт?       — Угу…       — Ты чего, опять в астрал ушла? — усмехнувшись, спросила Гин и щёлкнула пальцами перед глазами Ичиё.       — Нет, всё в порядке, — мотнув головой, ответила Хигучи.       — Вот и хорошо. Ты куда сейчас идёшь?       — Я? К Юрико. А что такое?       — Как совпало. Вот сразу насчёт завтра с ней и договорись. А мне сейчас к брату нужно будет зайти. — Ичиё заметила, как Гин прикусила губу. Видимо, её ждал какой-то серьёзный разговор с Рюноскэ. — Я вчера с ним поругалась… Надеюсь, он не сильно на меня злится.       — А если сильно? — Хигучи, не особо думая, выдала первое, что пришло ей в голову. И тут же мысленно ударила себя по лбу. Ну что за глупые вопросы? Зачем она вообще лезет в их отношения, когда не может разобраться даже со своими собственными?       — Если сильно… Может не разговаривать, может телефон забрать. Или плеер. Может на ноутбук ночью пароль поставить и не говорить его. По-разному, в общем. Хочет, чтобы я чувствовала себя виноватой. Знаешь, самое обидное, когда виноват он, а спихивает всё на меня. Как ребёнок. Но я тогда тоже с ним не разговариваю. А вчера наоборот — наговорила ему всякого… Теперь стыдно.       Конечно, Гин не сказала, что вчерашняя ссора была непосредственно связана с самой Ичиё. Куда важнее для неё было то, что в пылу высказываемых брату претензий она действительно говорила то, чего говорить — с взрывным характером Рюноскэ — точно не следовало. И как только она ушла, хлопнув дверью своей комнаты, осознание нанесённой брату обиды точно острой иглой впиявилось в рассудок. Сидя одна на кровати, сделав музыку погромче, Гин думала о том, как завтра обязательно извинится перед братом и за пощёчину, и за развязавшийся язык. Она хотела сделать это утром, но, когда проснулась, обнаружила, что брата дома уже нет. Поэтому решила поговорить с ним после того, как уломает Ичиё помочь ей в подготовке к свиданию. И раз Ичиё была уже уломана, раз она ждала завтрашний день ещё сильнее, чем сама Гин, можно было идти к Рюноскэ.       — Ну что, пойдём? — спросила Акутагава, слезла со стола и подошла к двери.       Хигучи кивнула. И очень скоро поняла, что «пойдём» у Гин весьма своеобразное. Как только Ичиё оказалась около двери, Акутагава рывком открыла её и вытолкнула подругу в коридор. На ногах та, естественно, не удержалась, а потому плюхнулась на пол. Обернувшись, никого позади себя Хигучи уже не увидела. Ушла Гин или вновь заперлась в подсобке, выжидая удобный момент, чтобы её покинуть, — непонятно. Спросить её, зачем так грубо обращаться с человеком, которого чуть ли не со слезами на глазах умоляла о помощи, — невозможно. Поэтому, вздохнув и посетовав на семейную непредсказуемость Акутагав, Хигучи продолжила свой путь в архив.

***

      Архив этот, как и говорила Гин, действительно растянулся на несколько зданий по всему городу. Всюду, куда дотягивались щупальца мафии, неизбежно появлялись горы бумаг — поддерживать фасад законопослушной корпорации и вести дела нужно было умеючи. Но самые важные документы, как и положено, находились в штаб-квартире. Юрико, отвечающая за них, имела в подчинении с десяток человек, хотя, как казалось многим, смогла бы работать в одиночку. С чем ни придёшь к ней, о чём ни спросишь — всё она знает, всё помнит и обо всём расскажет. А если чего-то и забывалось, то стоило лишь украдкой глянуть в базу — и всё, заминки как не было. Удивительная работоспособность девушки объясняла, почему к ней так хорошо относилось руководство, пускай и находились обиженные неудачники, списывающие все её успехи на вполне определённые личные отношения между ней и чуть ли не самим боссом. Миямото прекрасно знала об этом — и лишь смеялась, говоря, что готова уступить своё место любому из этих говорунов затем лишь, чтобы посмотреть, как им удастся проявить себя на этой работе, как смогут подтвердить они свои профессиональные качества, о которых так увлечённо рассказывали. Что ожидаемо — всех претендентов на кресло в кабинете архивариуса как ветром сдувало.       Работала Юрико в одном кабинете со своим помощником Хироси Номой, которого практически сразу определила в качестве своего любовного интереса. Она даже и не могла точно сказать, чем её так привлекает молодой человек: то ли своими красивыми глазами, всегда смущённо поглядывающими на неё из-за круглых стёкол очков, то ли постоянными рассказами о прочитанных книгах, то ли, как казалось Миямото, своим самым вкусным чаем. А может, и всем вместе. Сейчас же, отложив в сторону папку, Юрико решила, что к чаю, чашку которого Хироси поставил ей на стол, срочно нужны какие-нибудь сладости. Когда знакомство с русскими только-только состоялось, девушка выяснила, что контора Тренёва владеет в городе несколькими магазинами, где продаются товары из России. Из одного такого магазина запасливая Юрико вернулась с мешком конфет, которыми теперь и подкармливала Ному. Подозвав Хироси к себе, она потянула руку вверх — молодой человек был на голову выше — и только собиралась положить развёрнутую шоколадку в рот возлюбленному, вызывая его смущённую улыбку, как вдруг дверь кабинета распахнулась и внутрь прошла чем-то очень довольная Хигучи.       — Ой, а что это тут у вас? — хихикнула она, наблюдая, как Хироси, пряча взгляд, развернулся и ушёл к своему столу, а Юрико демонстративно нахмурилась.       — Стучаться надо!       Юрико, как и Ичиё, была блондинкой — с той лишь разницей, что Хигучи такой цвет волос даровала природа, а Миямото — краска. На носу девушки сидели практически такие же, как у Хироси, очки, за которыми прятались зелёные — с линзами — глаза. В её левой брови поблёскивало металлическое колечко, и стоило Юрико улыбнуться, как блестеть вместе с этим колечком начали бы её брекеты. Одета Миямото была в белую рубашку и такого же цвета брюки, открывавшие её щиколотки, — словом, будто бы в противовес Ичиё с её извечным чёрным костюмом.       На несколько секунд в кабинете повисло молчание. Нома, спрятавшийся в своём углу, под цветком в висящем горшке, который Юрико зачем-то повесила прямо над его столом, молчал просто потому, что сказать ему было нечего. Миямото продолжала наигранно хмуриться, хотя приподнятые уголки губ говорили о том, что держать маску перехмура ей сложновато, а Хигучи думала, как побыстрее прекратить эту внезапную игру в молчанку. И, чтобы не пускаться в дебри ненужных разговоров, ещё раз улыбнувшись, она выдала банальное:       — Виновата.       Тогда полноценно смогла улыбнуться и Юрико.       — Эх, не могу я на тебя долго злиться. Ладно, давай, садись. Хочешь конфету?       На упоминание такой желанной вещи живот Ичиё ответил требовательным урчанием. Конечно, она ведь толком ничего не съела утром — без машины приходилось выходить намного раньше, поэтому и собираться нужно было впопыхах, на ходу. Вчера ей удалось хотя бы выпить чаю перед уходом, а сегодня, твёрдо решив не опаздывать, чего в итоге не получилось, такой роскоши она позволить себе не могла. До обеда оставалось ещё долго — и Хигучи прикинула в голове, что, если её живот решит всё это время так же урчать, то начальник запросто пообедает ею самой. К тому же, как можно отказаться от чего-то дарового?       — Конечно, хочу.       — Да я уж слышу, — усмехнулась Юрико и протянула усевшейся напротив Ичиё три шоколадки.       — Ммм… — Съев одну, Хигучи чуть ли не засияла от удовольствия. Нет, определённо всё не так уж плохо. По крайней мере, сейчас, в этот самый момент. Сложив фантик, девушка быстро глянула на него и убрала в карман. — Вкусно… Ну-ка признавайся, где ты такие взяла? Надо будет сестре таких купить. Я ей недавно обещала со школьными делами помочь… ну и… буду заглаживать вину. — Конечно, Кунико не высказывала Ичиё никаких претензий из-за того, что та не помогла ей с подготовкой к контрольной, но старшая всё равно чувствовала себя виноватой и прекрасно понимала — нужно извиняться. И не так, как Гин, разговорами, а чем-то материальным. Конфеты, учитывая, как быстро Кунико уничтожала все запасы сладостей в их доме и как всё время хотела ещё, были идеальным вариантом.       — Положительная сторона нашего сотрудничества с русскими, — важно, словно приоткрывая завесу тайны, произнесла Юрико. Хироси вдруг тихо закашлял, но девушка не обратила на это никакого внимания и продолжила. — Тренёв держит в городе несколько магазинов, где они продают свои товары. Вот один из таких, считай, я чуть-чуть обнесла.       — Да? А я думала, они ничем таким не занимаются. — Единственное, в торговле чем могла заподозрить Ичиё новых союзников мафии, — это странные люди. Их, казалось, у Тренёва действительно скопилось так много, что он сам не знает, куда и кому бы их сплавить. За несколько дней Хигучи увидела столько русских, сколько не видела за все свои двадцать лет — и почти каждое знакомство несло для неё какие-нибудь неприятности.       — Ты думала, а я знаю, — самодовольно отозвалась Юрико, вальяжно развалившись в кресле. Конечно, в своих бумагах она царь и бог, глупо было даже предполагать, будто что-то могло ускользнуть от её цепкого взгляда и не отложиться в памяти. — Если бы они с ходу начали… скажем, беспредел устраивать, то их бы моментально разорвали. Но Тренёв явно не дурак — действует, в принципе, волне легально. Почти как мы. А что там у него на кухне происходит, как один мой знакомый говорит, — это никого не касается. Самое главное, чтобы блюдо было красиво подано. Не запретишь же ему бизнес вести, ведь так? Тем более, когда у него однозначно неплохие связи там, у себя — в интернете новость была, что, когда он тут что-то открывал, к нему из Токио их торгпред приезжал. Марков, если не ошибаюсь, фамилия. А это уже о чём-то говорит.       В постепенно складывавшийся в голове Ичиё пазл добавилась новая деталь. Марков. Этот человек был на той фотографии, что вчера показывала ей сестра. И если уж он знает Тренёва, то никак не может не знать работающего под его начальством Павленко. Вполне возможно, что через него он с Тренёвым и познакомился, но это ещё доказать надо. Конечно, фигура Маркова, взятая сама по себе, для Хигучи ничего не значила, пусть бывший заместитель торгпреда и поднялся по должности, но в общую картину вписывалась идеально. Девушке казалось, она только что получила в пользование ещё одно, хотя и по-прежнему не безупречное доказательство присутствия очкастого коротышки, явно сохранившего прежние связи, в жизни её отца. И раз уж сама Юрико начала этот разговор, Ичиё решила действовать незамедлительно.       — Вот по этому поводу я как раз к тебе и пришла. Ты же у нас всё знаешь, верно?       — Ну-у-у-у…       — Всё. Я уверена. В общем, Юрико, мне нужно узнать, как один человек связан с моим отцом…       Молчаливый Хироси вдруг снова закашлял — и Хигучи повернулась к нему.       — Господин Нома, у вас всё в порядке? Может, воды?       Сколько Ичиё ни пыталась, выстроить дружеские отношения с Хироси у неё не получалось. Он либо бегал от неё, либо притворялся очень занятым. И даже Юрико не могла уговорить парня хотя бы нормально поговорить с Хигучи. Потому — а также из-за возраста: Хироси был на пять лет старше Ичиё и на три года старше Юрико — для помощницы Акутагавы он оставался, как того требовали правила приличия, всего лишь «господином Номой». А общаться за него приходилось Миямото, ведь, похоже, никого, кроме неё, он не одаривал плодами своего красноречия.       — Да нет, нормально с ним всё. Это от нервов, наверное. Спит он мало — поэтому. Так… что ты там говорила? Что за человек?       — Сестра вчера показала мне фотографию, — продолжила Хигучи, подвинувшись ближе к Юрико. То ли она и впрямь не хотела, чтобы Хироси слышал, о чём они говорят, то ли подобные разговоры сами по себе требуют подобной «конспирации». — Отца. На работе. Наверное, во время какого-нибудь приёма сфотографировали, но не это главное. Рядом с ним несколько человек и среди них один… Зовут Суфи. Ну, вернее, это отец так на обороте написал. Он там всех подписал: Толстой, вот этот Марков, Суфи. Но, — девушка ударила ладонью об ладонь, — я больше чем уверена, что это не его настоящее имя.       — И?       — И ещё больше я уверена в том, что знаю, как его зовут на самом деле. И что я его видела. И что я с ним даже разговаривала. Помнишь помощника Тренёва? Который в очках таких. — Ичиё приложила пальцы к глазам, изображая круглые стёкла. — Низенький ещё.       — Ну… да.       — Мне кажется, это он. И он должен знать, что тогда случилось с моим отцом. Я не верю в несчастный случай, — голос Хигучи на секунду дрогнул. — Слишком многое не вяжется. Зачем он тогда отправил нас с мамой и Кунико сюда? Или несчастный случай теперь можно предугадать?       Юрико была посвящена в историю со смертью отца Ичиё, поэтому та могла не мучить себя долгими прелюдиями и говорить всё как есть. Но рассказ Хигучи, видимо, не особо впечатлил Миямото — архивариус скептически выгнула бровь и сложила руки на груди. «Не верит?» — подумала Ичиё. Вновь повисла тишина, нарушаемая лишь постукиванием ноги Юрико по полу. Даже Хироси не нашёл в себе мужества закашлять снова. Он покорно ждал, надеясь, что его девушка поскорее разрешит сложившуюся ситуацию, и слегка ёрзал на стуле. Обрати на него своё внимание Ичиё сейчас — точно бы поняла, что молодой человек явно не в своей тарелке, что ему ужасно некомфортно.       — Может, — наконец заговорила Юрико, — тебе показалось? Сколько лет прошло? Десять, да? Нет, не спорю, может, они и похожи — сама понимаешь, фотографию я не…       — Да не похожи они! Они… то есть, он — это один и тот же человек. Я тоже думала, что просто совпадение, хотя Кунико вчера ещё говорила, что это он. Н-нет, не спрашивай, откуда она знает, как он выглядит сейчас, это долгая история. Просто знает. А я не поверила. Но сегодня нашла одно видео… Юрико, ну скажи, могут похожие люди ещё и говорить абсолютно одинаково?       — Чёрт, Ичиё… — Юрико отвела взгляд в сторону и обхватила пальцами подбородок. — Не знаю. Ты и впрямь думаешь, что это он?       — Мне хочется сказать, что я уверена в этом, но… всё равно чего-то не хватает. Чего-то, за что можно прочно ухватиться. Я надеюсь с ним поговорить… но всё, что мне пока удалось собрать, больше смахивает на плод разыгравшейся фантазии.       — Ну так я и говорю…       — Юрико.       — Ладно, ладно, — Миямото развела руками. — Что я должна сделать?       — Доступа к информации у тебя больше, чем у меня. Да и технику ты знаешь получше. Пожалуйста, найди всё, что сможешь, про этого Суфи. Всё-всё, — сказала Ичиё и сложила руки как во время молитвы, надеясь своим умилительным образом уговорить Юрико.       — Ну хорошо. Но за тобой должок! — ответила архивариус. Девушка нервно хихикнула, и Хигучи подметила, что она, видимо, тоже сильно нервничает. Только не кашляет, а елозит в кресле и бегает глазами туда-сюда. — Сегодня же займусь.       — Большое спасибо, Юрико! Ты мне очень поможешь… Ах, точно! Сможешь завтра взять меня к себе? — Решив один вопрос, Ичиё решила немедля перейти к другому. Теперь Миямото предстояло помочь ей с организацией любовного фронта.       — Куда? Домой, что ли? Ты с сестрой поругалась?       — Что? Нет, — Хигучи рассмеялась, — нет, не домой. Сюда. В архив.       — В бумажках хочешь покопаться?       — А если я тебе скажу, что меня завтра здесь вообще не будет?       — Тогда я тебя вообще не понимаю.       — Хорошо, слушай. У моей подруги завтра свидание с её молодым человеком, и она просит меня помочь ей. Чтобы я это смогла сделать, мне нужно отсюда уйти. Господин Акутагава вряд ли меня отпустит, поэтому я… вернее, она придумала поступить так: я иду к тебе, ты даёшь мне задание принести какой-нибудь документ из архива, который… который не здесь. Не знаю, она сказала, что у нас такие есть.       — Есть, есть.       — Ты меня туда отправляешь, а я иду к ней и помогаю со свиданием. Здорово я… тьфу, она, здорово она придумала? — спросила Ичиё, гордая за сообразительность Гин. Для этой девушки, видимо, безвыходных ситуаций не было в принципе. Чего, к сожалению, Хигучи не могла сказать о самой себе — периодически так хотелось опустить руки…       — М-да. Ох, Ичиё, куда ты опять влезла, а? Смотри, если твой начальник придёт и оторвёт мне голову, бремя содержания Хироси ложится на тебя! — вновь усмехнувшись, ответила Юрико. Прищурившись, она продолжила. — Но учти, дружба дружбой, но я всё это делаю не за просто так. Я всё книжку себе одну купить хочу…       — Да хоть пять! Спасибо! — Ичиё встала из-за стола, обошла его и обняла подругу, заставив ту встать с кресла.       — Не за что, не за что, — отозвалась Юрико, похлопав Хигучи по спине.       Когда Ичиё ушла, сославшись на то, что доброту господина Акутагавы лучше не испытывать, Миямото судорожно выдохнула. Её глаза забегали пуще прежнего, а руки затряслись. Хироси моментально поднялся и-за стола и, пригладив вихор выкрашенных в серый волос, подошёл к девушке. В руке он держал какой-то телефон. Его-то и искала Юрико, бешено переворачивая на своём столе все документы. Бумаги летели на пол, а нервозность архивариуса только увеличивалась. Когда же заветный гаджет оказался перед её носом, ей пришлось ещё раз выдохнуть — на этот раз с облегчением.       — Будешь сдавать подругу? — спросил Хироси.       Но Юрико ничего ему не ответила. Она уже выбрала нужный ей контакт и поднесла телефон к уху.       — Алло…

***

      — …вот как?.. Очень интересно… Как это, что делать? Делать то, что вас и попросили. Да, конечно, предоставьте всё, что найдёте… И моё интервью по этому поводу тоже, разумеется. Если не найдёте, я, так и быть, пожертвую вам один файлик… Боюсь? Я? Бояться нужно политикам, когда их фотографии в латексе и с плёточкой в интернет уплывают, а мне чего бояться? Того, что ваша подруга увидит мой пиджак на три размера больше?.. Да, держите в курсе. До связи.       — Это кому ты указивки даёшь, м?       Приехав к дому, где они собирались встретить Уткина, Павленко и Кольцов были вынуждены сделать непредвиденную остановку и усесться на лавочку около палисадника. У Петра Андреевича зазвонил телефон — и он, примостившись под кроной какого-то разлапистого дерева, ответил на звонок. С кем он разговаривал, Кольцов так и не понял, зато прекрасно понял, о чём шла речь. Не прогадал Михаил Ефимович, говоря, что дочери застреленного охранника торгпредства скоро откроют на Павленко охоту, и теперь, довольный самим собой, излучая собственную важность, улыбался.       — Скажи, дорогой мой Нестор, вспомни историю и скажи: почему Гитлер так быстро положил под себя всю Европу? — поправив очки на носу и закинув ногу на ногу, чтобы быть похожим на этакого ментора, Павленко ответил вопросом на вопрос. Теперь экзаменоваться приходилось самому Кольцову.       — Подрывная работа…       — Именно, именно. Подрывная работа. Стратегия «иду на вы» с мафией не сработает, пускай наш фюрер херр Ставский и уверен, что нужно было действовать именно так. Так вот, чтобы «иду на вы» не превратилось в «идёт на мы», необходимо иметь в мафии своего человека. Со своими людьми, как я понял, у нас дефицит, поэтому пришлось действовать на манер крестоносцев — обращать в свою веру. Но проповедники у нас, сам понимаешь, такие, что обращаемый скорее к Лавренёву за бараньим черепом пойдёт, чем к нам. Вот и ходил я, крестил щенят неразумных в одиночку. И одного выкрестил-таки. Работает в мафии девушка… Бровь, конечно, не полумесяцем, но тоже ничего. Родители у неё оба — чиновники, при этом уж слишком честные, а это в наше время не просто редкость, это диагноз. Как любая болезнь, она всегда выходит боком не только больному, но и всем тем, кто вокруг него. Каким-то образом эти честные чиновники… даже звучит непривычно, не правда ли? — так вот, каким-то образом они умудрились перейти мафии дорогу. Как пешеход КАМАЗу. Берём?.. Но водитель этого КАМАЗа попался то ли слишком сердобольный, то ли слишком извращённый. Удивительно, но её родителей он не на ремни и не на чехлы для сидений своей махины пустил, а обставил всё так, что хлопнули наших честных граждан честные же блюстители порядка. У отца сердце сразу не выдержало — и на этом его участие в нашей истории заканчивается. А мать отправили по этапу. Представляешь, каково это — внезапно узнать, что ты, оказывается, всю жизнь чуть ли не вагонами воровал? Не представляешь? И не надо. А ей вот довелось. Ну а дочь… дочь этот самый камазист себе забрал — и усадил за работу. Думал, с годами забудется… Но годы не несут никакого исцеления, годы несут только годы. Девочка выросла, реорганизовалась в девушку, заслужила доверие всей мафиозной верхушки… вот только простить им так ничего и не простила. Поэтому я всего лишь пообещал, что помогу её матери побыстрее оказаться на свободе — и она уже была готова на всё.       — А ты сможешь? — спросил Кольцов. Обширные связи Павленко, конечно, никакому сомнению им не подвергались, кого же нужно иметь в приятелях, чтобы запросто выпускать людей из тюрем — да ещё и в другой стране?       Павленко слегка наклонил голову, чтобы теперь смотреть на Кольцова исподлобья.       — Миша, скажи, тебе выборов мало? Этого аттракциона невиданного трепачества… Я не кандидат в президенты, а потому не даю обещаний, которые не могу выполнить. Если хочешь, зови это моим жизненным кредо.       — Что же… А ЦК знает об этой твоей засланной казачке?       — Казачке, говоришь? Неплохо, неплохо, берём! ЦК — нет. О моей казачке знает только Константин Андреевич… ну и ты, Антрекот Ефимыч, с этой минуты.       — Вот ты хиромудрый, а. Хотя… — Стёкла очков Кольцова вдруг блеснули так же загадочно, как у Павленко. — Пётр Андреевич, признайся честно, тебе же было вчера интересно, откуда я знаю про приезд Пальма Датта, если он отчитывается только перед тобой? Ну было же? Ты просто решил этого не показывать.       Павленко усмехнулся и развёл руками, признавая тем самым правоту Михаила Ефимовича.       — Эх, чертяка, раскусил. Плюс сантиметр к твоим рожкам.       Конечно, раскрывать своих информаторов Кольцов не собирался. Потому хотя бы, что не хотел до конца дней выслушивать от Павленко, какой он плохой Штирлиц. Везде, где бы ни оказался разведчик, он находил тех, кто соглашался снабжать его необходимой информацией. Кто за идею, кто за деньги, кто за обещания — все по-разному, но в итоге кольцовские базы данных регулярно пополнялись свежими донесениями. Михаил Ефимович настолько грамотно организовал работу своих информаторов, что некоторые из них следили друг за другом, сообщали «шефу» всю информацию и даже не подозревали, что были простыми марионетками в его руках. Чего скрывать — Кольцов, как, в общем, и всегда, был доволен своей развитой сетью доносчиков и осведомителей. Но Павленко — разведчик был в этом абсолютно уверен — наверняка организовал свою сеть по-другому. Основой её были не обещания и не уговоры, как говорил Пётр Андреевич, а он сам. Всё строилось на возможности Павленко настраивать человека на нужную ему частоту и переводить его под свой полный контроль. Способность Павленко — «Баррикады» — могла лишь защищать своего обладателя от угроз, выстраивая рядом с ним прочные стены, а потому не казалось чем-то заслуживающим внимания. Кольцов же искренне считал, что истинная сила Петра Андреевича — в нём самом, хотя, разумеется, вслух этого не говорил, чтобы не лить елей другу в уши. Да и сам Павленко вряд ли бы стал слушать подобное, вмиг окрестив разведчика приспособленцем — это слово, пожалуй, в его лексиконе было самым страшным, отражающим худшие пороки человека.       Но всё же, над чем Кольцов думал весь вчерашний вечер, при всех своих талантах Павленко допустил просчёт. Ещё тогда, десять лет назад, в Японии. Приказа устранять того охранника не было, а потому Пётр Андреевич просто подставился под удар Толстого, который в конечном итоге выходил сухим из воды, разрешив все проблемы чужими руками. Потому-то, наверное, ему и пришлось так быстро после этого случая покинуть Японию. Сам Павленко никогда особо не распространялся о том, почему бросил страну восходящего солнца, но теперь сопоставить причины и следствия не составляло никакого труда. Ответ напрашивался весьма однозначный. Но чего Кольцов точно не мог понять, так это того, зачем Пётр Андреевич принялся действовать без приказа, беря на себя такую ответственность. И раз уж выдалась такая минута — под кроной дерева словно глохли все остальные звуки, и только птицы, собравшиеся на ветвях, что-то бурно обсуждали, — Михаил Ефимович решил разобраться и в этом вопросе.       — Знаешь, Петя, ты сейчас наверняка будешь очень недоволен, но мне хочется ещё раз немного поворошить ту ситуацию с японским торгпредством.       — Только если ты поклянёшься, что это усовершенствует твои штирлицовские навыки. Иначе мой муравейник, который ты так хочешь поворошить, уйдёт в глухую оборону.       — Спрошу прямо: зачем ты пошёл мочить того охранника, если, как сам же и сказал, приказа на это у тебя не было? Ты же знал об этом! И о том знал, что Толстой наш — падла жирная — своё седалище как зеницу ока бережёт. Зачем так подставляться из-за какого-то охранника? Петя, ты же опытный человек, все эти нюансы не хуже меня знаешь. Так объясни, объясни, а то я всё в голову никак взять не могу: за-чем?       Павленко прищурился и изменил позу. Теперь он устроил свои руки на коленях и начал постукивать по ним пальцами. Закинув голову вверх, он взглянул на солнце без всякой боязни — до того чёрным оно вдруг показалось. Чёрный диск, вознесённый на небо. Он всегда видел его в такие ясные дни и всегда над собою смеялся. А всё потому, что…       — В тот день было такое же солнце. Нет-нет, на слове ты меня не поймаешь, я прекрасно помню, что тогда, когда мы с Радищевым нанесли визит нашему незадачливому шпиону, шёл дождь, как будто бог землю нашу из лейки поливал. Я про другой день… Я ещё работал в Турции… Ты знаешь, как умерла Ирина?       Удивлению Кольцова не было предела. Причём тут жена Петра Андреевича? Та самая, о подробностях смерти которой знал лишь один человек, питерский друг Павленко Михаил Слонимский. А что Кольцов? Кольцов знал всё лишь в общих чертах, но, видимо, медленно приближалась та минута, когда Павленко был готов приоткрыть перед ним завесу тайны.       — Болела.       Павленко горько усмехнулся, продолжая смотреть вверх.       —Эх, школяр ты мой, забыл, как нас учили: не путать причины и предпосылки? Да, она болела. А лекарство, которое могло ей помочь, производили тогда в одной только Японии. Это сейчас наши коммерсанты подсуетились и разливают его, как в наше время квас из бочек, а тогда мне приходилось половину своей зарплаты тратить на это лекарство. Но однажды оказалось, что компания, производившая его, отправила нам в Россию пустые ампулы. Никому не нужные стекляшки. Тут же начались судебные разбирательства, все принялись друг друга обвинять, но, к сожалению, мерением законодательствами и независимостями болезнь не излечишь. Вот тебе и предпосылка. А причина… Причина сейчас лежит в моём саквояже. Пистолет. Нет, Антрекот Ефимыч, не смотри на меня так, это не тот пистолет. Кто бы дал мне его через границу катать? Так вот, в тот день, когда этот кругляш, — оторвав руку от колена, Павленко указал пальцем на солнце, — как раз был в своём зените, я спешил домой. Примчался из Турции первым же рейсом, хотя сам и не понимал, зачем. Тогда мне ещё казалось, что мы сможем что-то сделать. Зря говорят, что надежда умирает последней. Надежда, если это действительно она, не умирает никогда. Мы сами жителями того света станем быстрее, чем надежда. Вот и тогда, как бы любовно-бредово это ни звучало и как бы не попортили эту фразу дешёвые беллетристы, меня, наверное, вела надежда. Поднимаюсь, захожу, а в квартире — Миша Слонимский. Специально все дела свои в Питере бросил, чтобы за Ириной приглядывать. И глаза у него… если ты думаешь, что я сейчас сравню их с копейками, то спешу тебя расстроить. Не имей такой пошлой привычки. Глаза у его были такие, что даже самый опытный портретист, заслуженный хуже некуда, вряд ли смог бы их передать. А Ирина… в комнате… лежит. И письмо. На столе. Всем: отцу, матери и… Как сейчас помню: «Петя, в шкафу лежит отрез ткани, возьми и сшей себе новый пиджак, на твой старый уже смотреть невозможно. Не сделаешь — вернусь. Навсегда твоя Ира». — Резким движением Павленко сорвал с носа очки и припечатал их об ногу так сильно, что Кольцов всерьёз забеспокоился, не треснули ли они. Становиться поводырём для ужасно близорукого Петра Андреевича он явно не планировал. Но, всмотревшись в лицо друга, Кольцов понял, что для претензий сейчас не время. Из глаз Павленко, скатываясь по щекам, текли слёзы. Он всё так же сидел с запрокинутой головой и улыбался солнцу. Быть может, только сейчас можно было понять, что годы действительно ничего излечить и вытравить из памяти не в силах. — Помнишь, как в книжке — ослепительный чёрный диск солнца? Вот так с того дня и у меня, разве что блеска никакого нет и в помине — что поделаешь, образ! Но потянуло меня за ним… и очутился я на земле, где ему доводится всходить, хотя — не в обиду японцам будет сказано — я ещё с детских лет знал, что это всего лишь такой же образ, как и тот чёрный блеск, и что на самом деле звёздочка наша ясная первой приветствует своими лучами советскую землю. Но у каждого народа должно быть что-то, что добавляет ему величественности. Мы, знаешь ли, тоже когда-то родиной слонов себя считали. Ладно, это так, лирическое отступление. Чем я занимался в Японии — ты знаешь. Вернее, знаешь то, что тебе дали узнать. А теперь позволь добавить в эту историю несколько новых красок. Видишь ли, вместе с этим Хигучи в торгпредстве поселилась ещё одна крыса. Вычислили мы её с другом твоим Казакевичем очень и очень быстро. Ей оказалась секретарша Толстого. Да-да, та самая, с которой вечно ругался Марков. Мы сперва думали, что она тоже на японское правительство работает, а потом — поворот, какого ни на одних американских горках не найдёшь. Хигучи, пусть и был полным идиотом, которого собственное начальство наверняка рассматривало лишь как расходный материал, следовал каким-никаким патриотическим чувствам… хотя, поверь мне, нет такого преступления, какое не пытались бы оправдать патриотизмом. Но эта пошла ещё дальше: нашу информацию она продавала криминалитету, в том числе — и той самой мафии, которую мы с тобой едем рушить… Догадываешься, куда делось лекарство и почему нам пришли одни только ампулы?       — Догадываюсь.       — Мне, поверь, было бы абсолютно всё равно, если бы они обирали власть имущих. В конце концов, в нашем мире слова вор и депутат происходят от одного корня, но не грамматического, а социального, и, когда вор обирает вора, — это не преступление, а естественная закономерность. Но кто в итоге пострадал? Простые люди. И этого стерпеть не смог ни я, ни Казакевич…       Дождь. Снова дождь. Если бы, подобно животным, природные явления можно было делать своими тотемами, Суфи сделал бы таковым именно его — настолько сегодняшний день походил на тот, когда одним точным выстрелом был отправлен на тот свет шпион-неудачник. Возможно, когда Суфи шёл сюда, в эту квартиру, он повстречал ту самую девочку, которая прежде испугалась его, но не обратил на неё никакого внимания. Сейчас он сидел на чужой кухне среди разбитых тарелок и курил. Курил, плевав на свои слабые и больные лёгкие. Курил, внимательно следя за тлеющим огоньком сигареты. Из соседней комнаты доносилось громкое: «Ехал на ярмарку ухарь-купец», приобретавшее с аккомпанементом молний зловещие звучание. И почему Казакевич включил именно эту песню?       Нужно было идти. Затушив сигарету прямо об столешницу — всё равно ей никто более не воспользуется по назначению, — перешагнув битую посуду и заложив руки за спину, он вышел из кухни и зашёл в комнату. Темнота. Только фонари за окном тускло блестели да огонёк проигрывателя сообщал о его исправной работе. На диване сидел мужчина в военном мундире, в круглых очках и со взъерошенными волосами. Его косые глаза застыли в прищуре, а рот искривился в презрении. Напротив него, привязанная к стулу, сидела молодая девушка в разорванной одежде. Все видимые участки её тела покрывали синяки и ссадины. Суфи поразился, с какой злобой, с каким остервенением бил её Казакевич, и решил во что бы то ни стало узнать, откуда всё это у него, у него, спокойного и рассудительного фронтового разведчика, военного атташе, дипломата.       — Пожалуйста… не убивайте меня… — всхлипывая, умоляла девушка. — Я… я верну вам вам всё, что получила. Правда! Я верну все деньги… Только не убивайте, прошу. У меня больная мать… Отца нет… Я одна собираю ей на лечение, перевожу зарплату… Я…       Не выдержав, Казакевич вскочил с дивана, на своих кривых ногах подлетел к девушке и со всего размаху ударил кулаком ей в лицо. Пленница взвыла, а Казакевич схватил её за волосы.       — Сука… Какую зарплату?! Какое лечение?! Ты что, думаешь, мы не видели твоих переводов? Ни копейки ты матери не перечислила. — Атташе встряхнул девушку за волосы. — Говори, где деньги? Ну! Отвечай!       — В… в… т-тум-мбе…       Пошатываясь, Казакевич подошёл к тумбе, на которой стоял разрывавшийся в «Ухаре-купце» проигрыватель, и выдвинул ящик. Видимости не было никакой, и очень скоро почти всё содержимое ящика, вытащенное атташе наугад, оказалось разбросанным на полу. Наконец ему в руки попалась связка купюр. Маленькая. Он был уверен, что, если поискать ещё, то по всей квартире можно найти с десяток связок побольше, но сейчас ему подходила и такая. Подойдя к девушке, он провёл купюрами по её окровавленному лицу и приказал:       — Открой рот.       — Чт-то?..       — Открывай!       Девушка послушалась — и в следующую же секунду окровавленные купюры оказались у неё во рту. Завершая начатое, Казакевич ещё раз ударил её, заставив гулко замычать, и вновь уселся на диван. Закурил. Сигаретный дым моментально заполнил комнату — и Суфи понял, что мог и не тушить свою сигарету. Подойдя к Казакевичу, он присел рядом и положил руку атташе на плечо.       — Скажи, Эммануил, давно ты сделался поклонником пыток? Прежде я за тобой такого не замечал.       — Из-за неё, — Казакевич указал на трясущуюся и воющую девушку, — ты потерял жену. А у меня две дочери. Одна постоянно нуждается в лечении. И… меня трясёт от одной мысли, что жизнь моей девочки может зависеть от таких вот… продажных блядей, как эта. — Услышав очередной всхлип, атташе сжал кулаки. — Давай с ней кончать. Мне эти страдания юного Вертера уже надоели.       Услышав это, девушка ещё громче взвыла и начала бешено дёргаться, надеясь вырваться из сдерживавшего её скотча. Словно предчувствуя скорую развязку, проигрыватель страшнее прежнего зашёлся в своём: «Е-е-е-ехал…» Один только Суфи оставался спокойным и улыбался, хотя Казакевичу казалось, что заместителя торгпреда должны сейчас обуревать такие же чувства, что и его самого. Он был готов к тому, что Суфи порвёт мерзавку голыми руками, но уж точно не рассчитывал на его улыбку.       …Эта улыбка и стала тем, что забрала с собой в могилу как последнее воспоминание бывшая секретарша.       — Так что зашло моё солнце в Японии совсем не из-за какого-то охранника. — Павленко наконец-то опустил голову — и теперь Кольцов мог ясно разглядеть его блестевшие от слёз глаза, которые не шли ни в какое соответствие с привычным павленковским говором. — На него всем было наплевать. Но есть такие люди, которые, умирая, будто хотят забрать тебя с собой. Они позорно живут и так же позорно умирают. Так получилось и с ней…       — А мать её? — вдруг спросил Кольцов. Павленко ухмыльнулся.       — Мать… Моя жена умерла из-за жадности алчной дуры. Скажи, смерть её матери из-за того же самого хоть чем-то отличалась бы от смерти Ирины? Вот и я думаю, что нет. Поэтому… можешь считать меня транжирой, но часть денег у меня уходит на содержание незнакомой женщины.       — Петя, почему ты рассказал всё это только сейчас? Узнал бы я раньше — может, и не донимал тебя своими вопросами.       — Пойми, Миша, дружба — это вечное движение навстречу друг другу в течение всей жизни. Вечное. Когда кто-то говорит, что он знает всё о своих друзьях, поверь на слово самому учёному еврею, — он не понимает самой сути дружбы, он оскорбляет её. Всему своё время, Миша. Узнал бы ты всё раньше — и не поразился бы так, как сейчас. Учись ценить текущий момент…       Павленко поднялся со скамьи и, глянув на солнце в последний раз, зашагал к дому. Кольцову оставалось либо остаться здесь, на улице, или идти за ним. Не раздумывая, он выбрал второй вариант. Смотря другу в спину, разведчик в очередной раз утвердился в мысли: всё, за что бы ни взялся Пётр Андреевич, должно закончиться и обязательно закончится одним и единственным —       победой Павленко.