Любви не место на войне

Разговор с Эстонией я закончил спустя час, пока его отвели в одиночную камеру, ну, а у меня просто больше не оставалось времени поговорить с ним, ещё отчитаться Москве надо. Но меня беспокоила одна проблема, куда деть Эстонца. Он раскрыл не мало, да и был здесь долго, его «товарищи " могут совершить самосуд, если отправить его к ним. Сложно, с одной стороны я не очень ему доверяю, чтобы оставлять его без охраны рядом с собой, а с другой стороны слишком доверяю, как в детстве, кажется во мне проснулся маленький ребёнок, после встречи с ним. — Финляндия, я заберу отчёты? — спросил Хельсинки выглядывая из-за двери, но я его не слышал, я просто не обратил внимания — Финляндия? — обратился город уже подойдя ко мне и потрясывая за плечо — а? Да? — что-то тревожит? — с беспокойством в голосе спросил он, поглаживая меня по плечу — да, нет…да.нет — я не знал, что сказать ему, как он отреагирует — так да, или нет? — с усмешкой поинтересовался он, садясь на край стола, перебирая тонкими пальцами свой блокнот с отчётами — да — ну тогда я слушаю — Хельсинки глухо хлопнул блокнотом, и сложил руки на коленях, легко улыбаясь — мне некуда деть Эстонию — пояснил я, смотря на реакцию своей столицы.При упоминании Прибалта его лицо немного скривилось, но тут же приняло исходный спокойный внешний вид — кхм, в общих камерах нет места? — нет, его достаточно, но если его убьют остальные солдаты… — мой голос стал дрожать, будто я сейчас расплачусь — ничего страшного, одной гнидой на земле меньше, тем более это война, выживают сильные и хитрые, а твой друг явно не дурак, выживет как-нибудь — я видел его ненависть к Эстонии, ни к кому он такого не проявлял — но раз уж тебя так волнует его жизнь, то одиночные камеры к его услугам — пожал плечами Хельсинки — нет — у нас не хватает одиночных камер? — с той же ледяной улыбкой спросил город, слезая со стола и подходя к большому окну, открывающему вид на наш лагерь — нет, но если он там повесится или навредит себе? — мой голос снова дрожит, я как чёртов романтик о которого вытерает ноги его любовь, но я просто беспокоюсь за единственного, пускай и бывшего друга — и что ты предлагаешь? Выпустить его на волю? Я согласен, может подорвётся на мине своего же командира — какой у него ненавистный голос, он же почти не знает Эстонию, к чему такая ненависть — оставить его с нами, пусть ночует в этом здании — да? У тебя есть лишние комнаты? В каждой комнате этой маленькой бетонной коробки живёт по несколько командиров, по одному живём только я и ты — он может спать у меня — чтобы на утро мы нашли тебя с перерезанной глоткой? Ты хотя бы думаешь о своей безопасности?! — голос Хельсинки стал нарастать, кажется он сейчас взорвётся — Эстония безобиден — неуверенно выдал я, тут же пожалев о сказанном — Безобиден? БЕЗОБИДЕН? Этот гавнюк три раза сбегал из-под стражи, он перерезал горло пятнадцати нашим солдатам, ты понимаешь? Пятнадцать, Финн, пятнадцать, а ты один, этот малый- волк в овечьей шкуре, ему место у стены — столица почти кричала, его зубы скрипели, глаза покраснели, что случилось с моим Хельсинки всего за одни сутки Я хотел успокоить, возразить ему, но только подойдя к городу, зазвонил телефон и Хельсинки метнулся к нему. — Хельсинки слушает — спокойно, как ни в чём не бывало говорил он — Где отчёты? — по ту сторону трубки я слышал хриплый голос Москвы — Moskovasta / Москва /, дайте мне ещё немного времени, к завтрашнему дню у Минска будет вся полученная нами информация — голос даже не дрогнул, наоборот стал более живым, от злобной реакции Москвы, на его финское название. Хельсинки любил раздражать таким образом москвича, тот терпеть не мог своё имя на иностранных языках, а мой город прикрывался тем, что не может выговорить его имя на русском. — гх, время до завтрашних семи утра — злобно провурчала русская столица сбрасывая трубку — ну, Финляндия, если хочешь оставить его с нами, то пускай сегодня спит у меня, сегодня мне всё равно будет не до этого — быстро переключившись на меня с частью грусти сказал Хельсинки уходя прочь, а я радостный пошёл забирать Эстонию из одиночной камеры. Когда я пришёл за Эстонией он уже стоял возле двери с довольной улыбкой, будто предвидел, что я его заберу. — Эстония, сегодня ты будешь ночевать у Хельсинки, а потом мы что-нибудь придумаем Парнишка радостно кивнул, улыбаясь и пошёл за мной. В комнате Хельсинки он обжился довольно хорошо, ему там понравилось, большая мягкая кровать, большое окно, от пола до потолка, глядя на него вспоминаю РИ, выход на балкон.Комната в тёмных тонах, на стене мой флаг, куча отребутики каким-либо образом связаных со мной и герб Хельсинки, тумба, небольшой шкаф и стол, ну и дверь ведущая в кабинет столицы. Сегодня Хельсинки всю ночь проведёт в кабинете, а так как других выходов из его спальни, кроме балкона нет, то он вполне сможет следить за нашим гостем. Когда Эстонец переоделся в более чистую форму и уснул я ушёл в кабинет города, но только прикрыв дверь в спальню, зашёл Хельсинки. — Финляндия, уже поздно, ложись спать, завтра приедет Беларусь, узнать как тут у нас дела — сказал зашедший хозяин комнаты, держа в руках кучу какой-то документации. — да, хорошо — я привык, что Хельсинки заботится обо мне, беспокоится, и спорить с ним было бы бесполезно, поэтому я решил повиноваться — так много документов, уверен, что не нужна помощь? — беспокойно спросил я, уже наполовину выйдя из кабинета, бумаг и вправду много — нет, я справлюсь, а тебе нужен сон, спокойной ночи — добродушно ответила столица, улыбаясь. * * * Я поспал буквально пару часов, проснулся в час ночи, во сне меня будто пнули, от этого я проснулся. В голову лезли всякие бредовые мысли, я думал о Эстонии, вспоминал детство проведённое с ним, его милые черты, то каким он вырос, чувствую себя влюблённым подростком, не понимаю как всего за сутки, я стал таким мягким, идиотизм просто, наверное мне просто не хватало крепкого дружеского плеча всё это время. В этих раздумьях я провёл ещё час, так и не уснув я отправился к своей столице, два часа ночи как никак, я беспокоюсь, как он там. Накинув на плечи куртку, так как в коридорах наших коробок холоднее чем на улице, надев сапоги я вышел и побрёл по тёмному коридору, освещая фонариком дорогу. Через пять минут я зашёл к своему городу, опять без стука, к нему никогда не стучусь. В кабинете его не оказалось. Тусклый свет от настольной лампы, несколько стопок документов, телефон, трубка которого снята, для того чтобы до него нельзя было дозвониться.Как мне его жалко, чувствую себя эгоистом, хамом, нахалом, не знаю как ещё себя назвать. Немного подумав я приоткрыл дверь в спальню, там спал и посапывал Эстония, он улыбается, наверное снятся хорошие сны, интересно, есть ли там я. Так Эстонец спит, а где моя столица? Если его нет на балконе, то тогда не знаю где он может быть. Но к счастью мозг ломать мне не пришлось. Хельсинки стоял на балконе, штаны с множеством карманов, ботинки почти до колена с кучей ремешков и шнуровкой, майка с горлом, но без рукавов, и всё чёрное. Выделялись лишь белое тело и синие волосы с золотыми прядями. Он стоял оперевшись о перила и смотрел куда-то в пустоту, кажется меня он даже не заметил. Я подошёл, накинул на него свою куртку, встал рядом смотря в ту же пустоту, словил удивлённый и смущённый взгляд. — на улице зима, а ты стоишь в тонкой кофте, заболеешь — холодно пояснил я не поворачиваясь к нему, но боковым зрением я увидел огонёк в золотых глазках и лёгкий румянец, пробежавший по его щекам Наступило неловкое молчание, мы оба смотрели вдаль, мы смотрели дальше, чем трёхметровый забор с колючей проволокой, чем эти серые коробки с полными нашими солдатами, мы смотрели дальше чем этот лагерь с разным говором, мы смотрели дальше чем кровавая война, в тисках которой мы сидим, мы смотрели в будущее, в светлое будущее, по крайней мере мы верели в него, мы умели верить и мечтать, наверное единственное, что позволяло нам не сойти с ума. — зачем пришёл? — прервал молчание Хельсинки снова поворачиваясь в мою сторону — проверить как ты, я всё же беспокоюсь — вау, ты проявляешь что-то не только к стране, которую видишь практически в первый раз — голос подрагивает, он какой-то грусный, недоверчивый, с ноткой ненависти или ревности, Хельсинки сунул мне мою куртку обратно и снова отвернулся от меня, смотря в пустоту. Я не понимаю, что с ним, из серьёзной, спокойной, расчётливой столицы, он стал каким-то озлобленным, хотя кажется ему просто не хватает внимания и свободного времени. Пошёл снег, и я заметил Хельсинки дрожит, как кленовый лист. Мелкий идиот, чего он хочет добиться истязая себя холодом, но признаю держится он крепко, будто и не чувствует мороза, но слегка стучащие зубы и мурашки на голых руках говорят обратное. Не могу смотреть на это, поэтому я подошёл к нему, заключая в свои объятия и прикрывая нас обоих моей курткой, теперь мы оба в тепле. Хельсинки прижался ко мне, но при этом ещё больше отворачивается. — ты холодный — тихо говорит тот вздрагивая от моей холодной руки — ты тоже — пожав плечами, сказал я, ещё ближе притягивая к себе город, он смутился, но вырываться не стал — люблю когда идёт снег — тихо прошептал Хельсинки, обнимая меня. Я поражён, я не видел его таким мягким почти пять лет, он не любит когда нарушают его личное пространство, а это сам прижимается и даже обнимает — да, я тоже… Интересно как там Эстония, он очень милый когда спит, и как видишь он безобиден — нести бессмысленную дичь, могу умею практикую, смысл того что я сказал, я сам не понял, просто наплыв эмоций. Упоминание Эстонии заставило Хельсинки отойти от меня, но я прижал его обратно. — достало — прошипела столица, на уголках его глаз появились слезинки, блять, вот я уёбок, я же знаю, как он реагирует на упоминание Эстонии, блять блять блять, надо его успокоить — Хельсинки тихо, тихо, я не хотел, важнее тебя никого никогда не будет, не переживай, обещаю — я старался говорить как можно нежнее и спокойнее, а на подтверждение своих слов поцеловал его в уголок глаза, сам не знаю что сподвигло меня сделать это. От этого столица вздрогнула и подняла робкий взгляд на меня. Его суровый недружелюбный вид никак не вязался с таким выражением лица. — Ф-финн, я — я — тихо и немного дрожа хотел сказал что-то Хельсинки, но его прервали — Финляндия, мне не спится, пошли со мной — позвал меня Эстония, вошедший на балкон из спальни, сонный, маленький, милый, не могу же я отказать ему. Я оставил куртку Хельсинки, и ушёл к Эстонии. Вслед я слышал тяжёлый вздох столицы и что-то на нашем языке. Эстонии снились кошмары, поэтому он попросил лечь с ним, на секунду в моей голове пробежали мысли о пятнадцати солдатах, которым перерезало горло это солнце, но будем надеяться, что до утра я доживу, тем более я побуду с ним пока он не уснёт, ничего страшного не случится. Получаса вполне хватило, и наш гость уснул, а я аккуратно вырывался из его объятий и ушёл в кабинет Хельсинки.Он сидел за столом и что-то активно строчил, не понимаю, что он вообще видит при этом тусклом свете. — куртка на кресле, забирай и иди спать — скомандовал немного хриплым голосом город, не прекращая писать На этот раз не пройдет, я не лягу пока не ляжет он, поэтому я швырнул куртку на деревянный пол и устроился на кресле — иди отсюда, тебе надо выспаться, четвёртый час, тебе скоро вставать — прошипела столица Я отрицательно помотал головой, и взял небольшую кожаную записную книжку, щёлкнул замочком, на что получил шариковой ручкой прямо в лоб. Понял, не дурак, поэтому закрыл книжонку и положил на место.Будем считать это сугубо личной вещью. Следующее полчаса я наблюдал как Хельсинки то и дело выгибает занемевшую спину, так что хруст эхом раздаётся по комнате, тяжело вздыхает и снова продолжает писать, жалко его, но вскоре он отложил ручку и все документы — я закончил, теперь то ты пойдешь спать? — да, но где ты будешь спать? — данный вопрос загнал столицу в ступор, ведь его кровать занята — не знаешь? Вот я знаю, будешь спать со мной — с усмешкой я потянул к себе Хельсинки положив его к себе на колени. — финн, это не смешно — прошипел тот пытаясь вырваться из моих объятий — а я и не шутил — пожал плечами я, прижимая город ещё ближе к себе Столица смирилась с таким постыдным положением, поэтому устроилась поудобнее, обняла меня и что-то пробубнила под нос -rakastan sinua, ystäväni (я люблю тебя, мой друг) — прошептал я, утыкаясь носом в его копну волос и погружаясь в царство Морфея