Любви не место на войне

Когда прозвенел мой будильник было пять утра, голова раскалывалась, тело не слушалось, оно словно ватное, пора прекращать пить по субботам, и пить вообще. Всю ночь всякая дрянь снилась, то Хельсинки, то воспоминания из детства, то бррр, даже говорить не хочу что. На тумбе возле кровати стоял стакан воды и несколько таблеток с запиской. " Доброе утро, прекрасно понимаю, что болит голова, поэтому выпей таблетки и полежи ещё часик, я уже начал допрос без тебя, потом присоединишься. Хельсинки ~» Всё таки обожаю его.Нет, нет, не в том смысле в котором вы могли подумать. Хельсинки — чудесный друг и советник, но как партнёра я его не рассматриваю, это же мой город. Я последовал его совету, выпил таблетки и опять лёг. Поспал я правда не часик, а два, но думаю апокалипсис из-за этого не случится, в принципе он и так случился. Когда зазвенел будильник, с перепугу я быстро оделся и побежал на верхний этаж, там я застал сидящего в коридоре Хельсинки, который нервно массировал виски и злобно скрипел зубами, ой чувствует моя задница, это не к добру. Заметив меня, некогда жёлтые глаза моей столицы налились кровью. — ЧТОБЫ Я ЕЩЁ РАЗ СТАЛ ДЕЛАТЬ ТВОЮ РАБОТУ ВМЕСТО ТЕБЯ, ДА НИКОГДА, САМ ОПРАШИВАЙ СВОИХ СУМАШЕДШИХ ЯПОНЦЕВ, ОНИ, ТЫ, И ЭТОТ ЁБАНЫЙ РУССКИЙ У МЕНЯ ПОПЕРЁК ГОРЛА Хельсинки орал как сумасшедший, кажется я не вовремя, совершенно не вовремя. Оттолкнув меня он куда-то помчался, ладно, перебесится, я надеюсь. Зайдя в кабинет, я увидел как несколько моих солдат оттирают кровь с бетонного пола, кажется Хельсинки пристрелил кого-то, даааам…вот это утречко, появилось желание пойти обратно лечь спать и больше не просыпаться, да у меня не самый позитивный настрой, уж простите. В записной книжке я прочитал записи своей столицы. До утра дожило двадцать генералов из пятидесяти, шестнадцать совершили суицид, четверо попытались сбежать из-за чего были растерзаны нашими сторожевыми собаками, остальные десять умерли по неизвестным причинам. Из двадцати, одиннадцать опросил Хельсинки, двенадцатого японца он пристрелил. Из одиннадцати человек, трое молчунов отправлены в отдельные камеры, может там поменяют своё решение, семь не знали ничего ценного, над некоторыми из них совершили самосуд их товарищи за предательство, и один дал лишь краткий план будущей операции США направленной на вторжение в Беларусь. — хотя бы что-то, ведите следующего сюда — приказал я своим солдатам Я до двенадцати дня пытался вытянуть хоть что-то из кого-то, бесполезно, оставшиеся люди мало, что знали, так ещё и Москва с Минском по телефону мозги ебут.Одни ничего не знают, другие знают бесполезную чушь.Боже дай мне сил.Судя по документам остался один солдат, не имени не звания, сейчас ещё окажется, что это Петя Васичкин из России, которого просто приняли за чужого. Двое моих солдат ввели в комнату того самого парня, которого я рассматривал ещё при распределении. Слегка кудрявые чёрные, как дёготь волосы, бледная кожа, полосатая форма. Парнишка хлипкий как тростинка, удивлён, как он до сих пор жив. Его посадили на стул, на руки наручники и ушли, оставив меня с этим военным недоразумением наедине. — Имя — строго спросил я щёлкнув ручкой На меня посмотрели карие детские глазки, они делали этого пацаненка ещё моложе, они напоминают об одном моём друге детства, у него такие же красивые глаза были… Так, я отвлёкся — имя? А в ответ — тишина — хорошо, фамилия? Войска? Звание? Возраст? Наличие информации? Парень молчит как рыба, может немой? Наврядли, ещё один герой своей родины, бедный парнишка, жалко будет убивать.Ну раз он не хочет говорить, то и я помолчу, он последний, мне некуда спешить. Рассматриваю его флаг, не могу понять что за страна такая, никогда не видел подобного флага. Сожаление о том, что я никогда не интересовался внешней политикой пришло откуда не ждали. Всё же так ничего и не вспомнив, я выдернул лист из блокнота Хельсинки, и стал рисовать первое, что приходило в голову, мой собеседник всё равно молчал. Первый час так и прошёл в тишине.На второй пленник стал мычать странную мелодию, которая сразу показалась мне знакомой и не задумываясь я тоже стал её мычать себе под нос.Тот поднял на меня удивлённые глаза и стал напевать громче. Песня странная, лет 30 -40 таких не поют, да я даже не слышал такую, но она для моего сердца такая родная, бр, сам себя пугаю. — откуда ты её знаешь?! — всполошился и прокричал пленный смотря на меня обезумевшими глазами, такое ощущение, что меня здесь допрашивают, а не его. — а что такого? — поинтересовался я, оторвавшись от листка со своими каракулями — эту песню я пел с одним моим другом Голос дрожит, кажется на его глаза стали наворачиваться слёзы. — такая же история — прошептал я, впервые я стал мягким к пленному Парнишка поднял лицо, будто пытался разглядеть кого-то во мне.Потом ловко вынул руки из оков, сказать, что я охуел -ничего не сказать, и вытащил из кармана замазанной рубахи обугленую с одного края, слегка пожелтевшую фотографию.Он ткнул меня почти носом в это фото, там стоял я лет в 10, а рядом тот мой друг, один из республик СССР. — Эсти — тихо вырвалось из моего рта, на что страна с сине-чёрно-белым флагом отреагировала с искорками в глазах. -Фин — выговорил мой старый друг пряча фото обратно. Можете считать меня ебанутым, но чем больше я сравнивал своего старого маленького друга с этим повзрослевшим, тем больше находил схожего.Самое страшное будет, если это всего лишь стратегическая ловушка. Но простым методом научного тыка, я всё же убедился, что это Эсти, тот самый, из детства, только повзрослевший и с другим флагом.Он и правда вырос, даже не представляю сколько ему сейчас лет.Немного поговорив по душам я ещё раз пожалел, что не интересовался внешней политикой, а сваливал всё на плечи Хельсинки. Теперь мой друг не Эстонская ССР, а Эстония — независимая держава. Ему 24 года, быстро вырос, последний раз я видел его, когда ему было 15, он генерал, вот до чего дослужился, воюет за Америку, это довольно больно ударило по мне, ведь я убиваю народ моего друга. Ненавижу войны… С Эстонией мы проболтали до вечера, с 14 дня до 17.Много у нас накопилось, он искренний, но есть ощущение подвоха, не знаю почему, но оно есть. Мы вспомнили много из детства, как играли, как я вытаскивал его из-под домашнего ареста, под который его часто сажал отец-СССР. Он был категорически против нашего общения, удивлён, как я до сих пор жив. — помнишь мы с тобой камешки с крыши кидали кто дальше? — смеясь спросил Эстония, мы с ним много смеялись, из-за этого лицо Эсти было красным и разгорячённым, и таким милым.Его смех подобен звону колокольчика, боже сколько я не слышал чего-то настолько прекрасного, хотя в последнее время я только и слышу свист пуль, вой сирен, и чужой говор.Поэтому звонкий детский смех старого друга — услада для моих ушей. — да помню, мы тогда случайно во француженку попали, и тебя заперли под домашний арест — а потом ты пришёл с лестницей под моё окно и забрал меня — как-то настольгично выдохнул Эстония вытирая слёзы выступившие на уголках глаз от смеха — да, твой отец меня тогда чуть из-под земли не достал… Наши разговоры прервал Хельсинки внезапно зашедший в комнату — Финн, я — он хотел что-то сказать, но не договорил, его доброе и милое выражение лица, сменилось на холодное и слегка озлобленное, когда он увидел нашу с Эсти беседу — всё же вы узнали друг друга — с ноткой сожаления сказала моя столица и ушла, чувствую себя виноватым, такое ощущение будто застукали за изменой