Лань

Розали завидовала своему брату. Ей казалось, что Эдвард ничем не заслужил любовь живой девчонки, которая освещала его существование своим теплым огнем, словно костер темноту непроходимого леса. Столько лет прошло с момента их перерождения, что все возможное и невозможное представлялось эфемерным: отчего человеку взяться в их доме? Мошка появилась, как гром среди ясного неба; стояла и смотрела как в тумане на все, что ее окружало, видимо, абсолютно не понимая опасность знакомства с вампирами. Зависть — плохое чувство. И Розали в том уверена как никогда, потому что все эти гнусные проявления своего "Я" принадлежат живым, а она мертвая, застывшая, опытная. Она и будучи человеком никому не завидовала, наоборот, все хотели ее общества, ее связей, ее красоты и влиятельности. Но мошка каким-то чудом вызывала все новые и новые эмоции, а ей это нравилось. Она чувствовала себя живой. Но Эдвард, как скала, перекрывал потоки теплой энергии, и Розали вновь блуждала во тьме, которая ей нравилась до встречи с Беллой. Теперь же ее неодолимо влекла жизнь, но не вообще, как состояние, а только эта девочка, такая теплая и настоящая. Вечно грустная Белла компенсировала свою нелюдимость врожденными неуклюжестью и любопытством. Хейл не знала, что там такого особенного заметил в ней Эдвард, но лично для нее Белла была маятником. Стоило ей коснутся внешнего и внутреннего вампира внутри Розали, как те выли от боли, стремясь выйти из мертвого тела, которое было когда-то живым. "В прошлом веке" — напоминает сама себе блондинка. Казалось Ад медленно отступает обратно во тьму, и где-то в ней, под ребрами, зажигается маленькое солнце. Белла необходима. И с этим Розали соглашается... Эдвард убегает от проблем, совсем как человек, и Розали даже немного рада этому спонтанному решению. Девчонка наконец-то отвяжется от их семьи, свыкнется со своей обычной жизнью и перестанет ночевать не у себя дома. Вампир внутри Розали займет главенствующую позицию и забудет запах человеческой жизни. Но все фантазии катятся в пропасть, когда Белла вновь и вновь мелькает перед глазами, как назойливая мошка. "Совсем глупая", — убеждается Хейл, а Элис только подливает масла в огонь: в нем горят мечты блондинки о застывшем времени, в котором ей ничто не будет напоминать о прошлом. Все это напоминает Розали nature morte: мертвую природу; натюрморт, испорченный распустившимся цветком в стеклянной вазе. Хочется разбить, а затем растоптать, чтобы запах покинул помещение. Навсегда... Запах фиалок и мокрой псины. Запах костра и душистой лаванды. Хейл кривит фарфоровое лицо, словно ее сейчас стошнит, совсем по-человечески. Ей тоже хочется убежать, как и Эдварду, но она не может отчего-то и стоит, облокотившись о дверной косяк, смотрит на девчонку и Элис, мило болтающих, а затем обращает внимание на не-человечески грустные глаза Беллы. Как можно уйти от такого взгляда подстреленной лани? Розали считала себя хладнокровной убийцей без капли этой самой жидкости в теле, убивая и забирая жизненные силы у жертвы. Но эти глаза... Розали усмехается про себя и уходит, оставляя победу мошке. Белла проводит кончиками пальцев по деталям интерьера в доме Калленов, не в силах понять заботливое решение Эдварда уйти со сцены. Здесь все холодное и неуютное: незнакомое. Хотя она почти живет у этой семьи. Поднимается наверх, но вместо того, чтобы зайти в комнату Эдварда, по ошибке, оказывается в темном, освещенном только сумеречно-алыми всполохами заката пространстве: большая двуспальная кровать стоит изголовьем к стене, она заправлена темно-синим покрывалом, которое расшито едва поблескивающими в сумерках золотыми нитями; напротив накрытого черной тканью торшера возвышается шкаф с зеркальными дверцами; комод, туалетный столик и... Больше ничего. Пустота. Огромные окна во всю стену показывают вечерние огни безоблачного неба. Куда она могла зайти? Хочет развернуться и убежать, пока хозяин комнаты не вернулся, но, передумав, садится на высокую постель и смотрит в окно на расплавленный огонь заходящего солнца: высокие деревья в сгущающихся капельках тьмы, глубина припозднившегося вечера убегает синевой на восток и смешивается с багрово-светлым источником тепла, а Белла сравнивает все эти повисшие лохмотьями цвета с кровью, текущей из порванной артерии. Красиво и печально. Небо плачет кровавыми слезами, целуя уходящее светило. Конец дня. Она щурится, а затем медленно замечает вереницу красных, словно отражение фонарей на дне пруда, кругов в глазах, что играют на поверхности яркими пятнами-вспышками, и опускается на мягкий матрас, закрывая глаза, пряча их от болезненного макового цвета: девушка засыпает. Белле снится сизая темнота, испещренная кровяными ранами: утопия, иллюзия вызывающая приступы страсти. Отчего вампиры способны любить? Сердце ведь застыло, как же они понимают, что... влюбились? И откуда взяться бабочкам внутри мертвого тела, когда там холод и черная пустота? Может быть все ложь? Неудачная проекция? Кремация чувств? Люди — существа полностью зависящие от света. Солнце наполняет их тела жизненной энергией. Оно же дает им ощущение страсти, отпечатываясь румянцем на щеках и блеском в глазах. Все живое существует вместе с закатом и восходом Солнца. Но что станет с этим дышащим миром, если энергия исчезнет? Умрет? Будет жить дальше, привыкнув к холоду и тьме? Белла не знает и все равно тянется сквозь сон к теплу: ищет руками в полудреме кокон покрывала, но не может найти и жмется, жмется, жмется в комок, как кошка предсказывающая заморозки. Она во тьме, но помнит свет. Она живая. Может, оттого, что вампиры помнят свет, все их чувства как будто воскресают: тянутся к свету? Она видит во сне белые острые клыки и страшную бледность лица: хищный оскал пугает, и свет меркнет даже в мире грез. Нет, вампиры не наслаждаются светом, а питаются им! Еще Белла чувствует холод, словно рядом положили глыбу льда. Только не лед начинает таять, а тело ее начинает замерзать: кровь стынет, когда ее виска касается холодный бархат чьих-то рук. Белла приоткрывает глаза и осознает, что все еще в незнакомой комнате, что кто-то лежит под боком, а вся она с ног до головы укрыта одеялом. Чужие руки гладят по волосам, зарываясь в них и пропуская темные пряди сквозь длинные изящные пальцы, с бледностью которых сравнится только луна. Розали можно узнать где угодно, а темнота только раскрывает ее достоинства, ко всему прочему давая еще и преимущество: блондинка может выпить живое солнце... Но взгляд вампира обращен на тихую ночь за окном, на серебристое полнолуние, бросающее свои искры в Беллу и обходящее стороной саму хозяйку комнаты. Только глаза ее сияют, отражая бледный круг. Свон не хочет, чтобы Розали ее заметила, поэтому старается дышать глубоко, как будто все еще спит. Но она сбивается, сглатывая напряжение, и рука блондинки замирает у самого виска, там, где бьется теплая кровь: Белла закрывает глаза до разноцветных кругов и дышит, дышит, дышит... — Что ты делаешь в моей комнате, мошка? — голос у Розали ровный и спокойный, ведь она знает, что Белле не убежать. Она скованна по рукам и ногам, а пальцы руки Хейл все еще считают удары человеческого страха. — На закат смотрела, — Белла дает сама себе мысленный подзатыльник и думает, что глупее ответа Вселенная еще не слышала. И жизнь и смерть легли между ними великим непознаваемым, а Розали взяла да и стерла эту границу, обнимая девчонку со спины. Белла уже не чувствует холода, оттого, что внутри солнце раскаляется до нереальных градусов. — Да, закат сегодня и правда красивый, — блондинка смеется в запутанные темные волосы, а руки забираются под тонкую кофту мошки. Та вздрагивает и подхватывает тихий смех. — Розали, скажи, а ты... Ты меня не любишь? Я мешаю? — Белла ловит под одеялом холодную ладонь, сжимая ее что есть силы. Только уверена, Розали не чувствует силу человеческой руки. Хейл тоже была человеком. Она знает всю подноготную... Розали тихо шепчет: Я знаю, что Солнцу не слиться с Луной, Её не обнимешь лучами... Но осенью, летом, зимой и весной Целуют друг друга ночами.* Еще с рождения их кожу позолотило солнце, и не важно, кто мертв, а кто жив: душа помнит яркое тепло небесной жизни. — Черт с тобой, глупая мошка! Останешься? Посмотрим рассвет... Да, Розали особенная. Она наслаждается светом. * Стихотворение "Нужны" Анны Багишевой