Your devilishly beautiful eyes

Уметь выносить одиночество и получать от него удовольствие — великий дар. Бернард Шоу

      Возможно ли сделать мир ярче, не только расписав серую стену радужным спрей-артом, но и хмурую жизнь одного парня с волосами цвета малинового зефира одним только взглядом?       Чонгук странный. Так думают все, кто видит этого парня, что ходит одиноким волком по коридорам академии. Всегда хмурый и отстраненный в обществе гордого одиночества, что преследует его тенью. Он молчаливый, но первый на потоке и признанный король на парах философии. Чон носит огромную чёрную толстовку с россыпью ярких точек от краски, старые черные джогерры с объёмными карманами по бокам, массивные кроссовки и часто скрывает красивое лицо за темной маской. Черный — любимый цвет, в нем комфортно, в нем спокойствие, глубина и отражение его настроения и отношения к миру.       Чонгук странный. Весь его образ, стиль и манеры — протест, тщательно выстроенная оборона, преграда, что должна служить защитным камуфляжем, но все в продуманном плане работает против него. Девчонки так и пищат, когда тяжёлой поступью мимо проходит хмурый парень-загадка. Чон не обращает внимания, просто не замечает. Ему комфортно лишь с одним верным спутником по жизни — одиночеством. Но не настолько одинок он в своем мире. Есть несколько неплохих ребят-скейтеров, с кем он часто проводит время, иногда разбавляя вечера с ними размышлениями о никчемности своего существования, предаваясь меланхолии на продавленном диване, скрываясь на весь вечер за дверью своей комнаты.       Чонгук райтер. Еще один плюс к девичьим грёзам. Но не для съёма девочек он носит огромный рюкзак с баллонами краски за спиной, лишь потому, что в этом его смысл. Он хочет наследить. Кто-то, чтобы оставить свой след в этом мире, пишет картины, выставляемые в галереях, кто-то снимает кино-бестселлеры, пишет музыку, завоёвывает страны и создает лекарства от смертельной болезни. У Чонгука свой след, маленький, едва заметный. Кто-то считает это вандализмом, кто-то обычной картинкой на когда-то серой стене старой музыкальной школы или заброшенного завода, а для Чона — его часть, что со временем обрастет слоями новой серой или грязно-салатовой краски и дорожной пыли, но след останется даже под этой вековой толщей.       Тусоваться с парнями из скейт-парка становится привычкой, когда дома находиться становится совсем невыносимо. В новой семье матери Чон чувствует себя лишним. Да и те, кажется, порой перестают замечать хмурого члена семьи. Хмурость, чернота и провалы в мрачную меланхолию — заслуга его матери. Как и все, когда-то обычный, активный, «гордость родителей», спортсмен с неплохой успеваемостью и огромным количеством друзей. Один момент, один вечер и короткая фраза делают из Чонгука того, кем он является сейчас. Развод убил, растоптал, морально уничтожил, не оставив и крупицы прежнего «я». Казалось, вечное и нерушимое, идеальное и драгоценное, как старинная китайская ваза, рухнуло в один момент. Ничего не предвещало грозы и разлома в их ясной и солнечной семье. Ни ссор, ни размолвок, ни намека на глубокую трещину, что расколола ценное пополам. Развод лишил его родителей. Отец остался в Пусане, и боль от осознания того, что он так легко от него отказался, до сих пор сидит занозой в сердце. Мама увезла в большой и ненавистный до сих пор Сеул, но ближе не стала. Наоборот, стала чужим человеком, оставив нуждающегося в поддержке сына расти, как сорняк, потому что новый муж, долгожданная дочь — это все, что ей сейчас нужно, а Чон как одно из тех когда-то любимых старых платьев, которое жалко выбросить, или отдать кому-то.       Пережить развод родителей в семнадцать возможно, но принудительное расставание с любимой девушкой — нет. Он закрылся. Захлопнул дверь и спрятался в себе. Внутри холодно и страшно, сыро от слез, сперто от гниющего сердца и тошнотворно от того, что снаружи.       Сначала истерики, угрозы и протесты. Демонстрация характера, показ подростковых способностей и манипуляции. Слезы, уговоры вернуться обратно. И, наконец, смирение, к которому шёл почти два года. И, как итог, отстранение и пренебрежение собственной матерью, что лишила семьи, друзей, города, а главное —любви.       Найти себя было не просто. Он и не старался. Произошло случайно. Как всегда черное настроение, черт знает, какая по счету бутылка пива и проезжающий мимо парень на скейте. Чону стало плохо. Первый его рисунок — это темно-серый асфальт, украшенный его рвотой, в которую он падает, промахнувшись, когда пытается найти опору в фонарном столбе.       — Эй, тебе плохо? — Хосок оказался в нужном месте, а еще не брезгующим пьяных незнакомцев из блевоты поднимать. Парень бурчал и сопротивлялся, хотел вернуться в свою лужу, но скейтер не мог бросить пьянчугу, в глазах которого, несмотря на всю агрессию, стояли слезы. Тогда-то Чонгук и узнал Хоупа — спасителя, Намджуна, которого знал меньше всех из-за частых травм того и пристрастия к больничным койкам, Джина, у которого часто зависал неделями, Тэхёна, напоминающего его самого года два назад, и Шугу, что ближе всех парню оказался из-за общего пристрастия к философии и травке.       Чонгук странный. Но не для (уже) своих. Он не говорит о проблемах и вообще предпочитает слушать, не катается на доске, но исправно приходит каждый день в парк, не интересуется ничем и никем. Парни немного волнуются, но тему не трогают, лишь с надеждой ждут, что читатель душ Юнги, единственный близкий Чонгуку, вскоре откроет его и поможет их новому мрачному другу.

♡♡♡

      — Эй, Гука, — Тэ спрыгивает с доски и устраивается под боком, обдавая холодным запахом улицы и пота, — посмотри туда, — со стороны доносится девичий смех и совсем не тихие перешептывания, — как тебе, а? Еще немного и они твои косточки взглядом обглодают, — парень откидывается, широко расставив ноги в стороны, и с ухмылкой подмигивает толпе девушек, получив порцию визга и милого хихиканья в ответ.       Чон лишь хмыкнул и лениво отвёл взгляд от толпы, переводя на серый бетон стен. Тэхен рядом создавал фон, как тихое радио, приглушенное вязкими и густыми, как смог, мыслями. Он сверлил серую стену взглядом и видел в ней глаза Минсу. Он даже не успел увидеть ее перед отъездом, попрощаться, обнять в последний раз, окольцовывая тонкую талию, зарываясь лицом в мягкие локоны и наконец, целуя отчаянно и горько — мать не дала. Звонки и переписки продолжались недолго, Минсу сразу решила это прекратить, потому что не хотела отношений на расстоянии, не могла любить через километры, но дружбу предлагала. А он не мог забыть её. Не мог вычеркнуть полтора года отношений, не мог приказать сердцу перестать скулить и рвать себя на части, но от дружбы отказался. Было невозможно поверить в происходящее. Все признания и клятвы в вечной любви, слова, прикосновения и одно биение сердец на двоих осыпалось холодным пеплом. Каждая ночь, как поход в камеру пыток, где скручивает удушающий газ, обездвиживают бесконечно вонзающиеся катаны, пронизывающие насквозь, а кожу разъедает дождь из ядовитых слез, что пропитывают подушку и засыхают белой коркой к утру. Сейчас он не плачет и с ума не сходит, но чётко видит глаза, в которых тонул, в которых был его мир и только в них тогда был смысл. Время идет и память искажает цвет, форму и глубину, страх забыть кажется непростительной ошибкой, и пугает мысль о том что если не оставит их на этом бетоне они так и будут преследовать его. Через два дня на рампе появляется первое корявое граффити шоколадных глаз Минсу.       После этого Юнги вскрыл Чона. Он долго не поддавался, но хён узнал все, не задав ни одного прямого вопроса, читая между строк, пропитанных сладким шлейфом каннабиса. С тех пор в разговоре о девчонках Чон смело отмалчивается и вопросов в его сторону не возникает, но интерес к нему только возрастает. Чонгук странный. Пахнет пивом и краской, всегда в чёрном, хмурый и рисует потрясающе, не интересуется девчонками, но те лишь больше влюбляются.       За год общения с компанией, что становится семьей приютившей в чужом Сеуле, Чон возвращает часть утерянного покоя. Но всё снова меняется. Мать Гука вспоминает о своих обязанностях спустя столько утерянного времени, поднимает шум, отчитывая старшего сына, заметив того одним вечером в пьяном виде. В ответ не получает прежних сцен, лишь голую комнату и оставленные в ней пустые баллоны от краски. Женщина становится абсолютно чужим человеком, с которой связывают лишь воспоминания о, когда-то счастливом детстве, что стираются в памяти, как фантом, то чего никогда не было. Джин охотно принимает Чонгука, с радостью отдаёт свою небольшую комнату, размещаясь в большой комнате Тэхёна. Заботится о младшем и всерьёз берётся за его питание, увидев случайно его ненормальную худобу, когда тот выходил из душа. Тэ фанатеет от Чона. Фанатеет от его граффити, артов и скетчей, твердит, что это не просто талант, а дар божий, на что второй лишь плечами пожимает, продолжая штриховать острым карандашом сухой лист бумаги с наброском самого Кима. Старший все фотографирует: граффити, Чона в маске с баллоном, его стол заваленный альбомами, карандашами и маркерами, создаёт его страничку в инстаграм, в которой сам ведет посты, набирающие огромное количество лайков.       Все меняется и в их компании, когда Хоуп приводит к ним Чимина.       Чимина все знают. Чимин лучший друг Хосока, такой странно-нежный с этой розовой копной на голове и в чудаковатой одежде, с кукольным лицом и писклявым голосом. Пак хён ему, но не чувствуется. Шуга-хён и Джин-хён, а, Чимин — это Чимин, такой невысокий и сладко пахнущий. Странный в общем. Он не скейтер, не райтер, он уличный танцор, но на него совсем не похож. Парни с улиц брутальнее что ли, а Пак больше похож на хрупкую фигурку из музыкальной шкатулки, эдакого любителя контемпа или классики, хотя Чонгук и не знает, что и как танцует старший, он вообще его не знает, потому что видит всего один вечер.

…

      После долгого и нудного дня в академии Чонгук идет лишь в одно место, в то, где он — это он, а рядом только те, с кем комфортно. Обычно он первый приходит, сидит подолгу, прикидывая, какую поверхность сделать живой. Сегодня его встречает хён, и, возможно, именно он чаще всех видит, как Чонгук улыбается.       Юнги встречает сухо — кивком и протянутой банкой пива, развалившись на деревянных поддонах, лениво ногой катая доску.       — Неделю назад Нама выписали. Придет сегодня.       Чон глоток делает и возвращает хёну.        — Черт, этот парень либо мазохист, либо сумасшедший.       — Это две крайности одной и той же сущности. — Важно отвечает старший, всматриваясь куда-то вдаль.       — Прекрати говорить фразами из фильма, хён, я помню первую часть, — Чон с едва заметной улыбкой профиль старшего сверлит, что долго держится и все же сдается, смеясь через кашель, но так и не смотрит в ответ, знает, что мальчишка рядом улыбается.       — О, Хо со своим зефиром.       Чон оборачивается на радостно подошедших парней. Хосок — отражение Чонгука, только в кривом зеркале. Всегда солнечный, с тёплой аурой вокруг и парень рядом таким же кажется.       — Привет, — выходит у тех в унисон. В глазах, на вид немного взволнованного Пака, бледное свечение, будто первой вечерней звезды, что еще не сияет в полную силу. Вчера он этого не заметил, игнорируя старшего.       — Шуга, там Сокджин-и твои вещи принес, — Хоби забирает у Мина из рук банку, смотря с укором, — ты же собирался кататься сегодня?       — Это улучшает мою координацию, — с ухмылкой банку возвращает, кряхтя, поднимается и уходит вместе с Хосоком на выход из парка.       Повисает тишина. Неловко. Нужно чем-то заняться, лишь бы не находиться в этом гнетущем молчании. Чон тянется за рюкзаком, что гремит баллонами, не поднимая глаз на стоящего перед ним.       — Тут все граффити твои? — Чимин по сторонам оглядывается и на глаз сказать не может, сколько в парке ярких пятен. Они разные: несколько в тёмных тонах серо-бело-черные и это надписи в основном; много ярких, пестрящих обилием цветов и не с первого взгляда понятных, слишком много деталей; два скейтера, в одном из которых Пак узнает Джина; гордость Чона — большой арт мстителей, и глаза. Красивым выглядит все, но почему-то именно глаза западают, именно их хочется рассматривать дольше остальных, они несут больше смысла.       — Красивые, — Чон перестаёт копаться на дне рюкзака и, наконец, смотрит на парня вопросительно. — Глаза.       Чонгук еще больше не понимает. Пак смотрит так пронзительно своими сияющими все сильнее звездами, что хочется прикрыться, ощущая, как под кожу пробирается любопытный взгляд, желающий открыть то, что не должно быть увиденным. Чон смотрит непонимающе, брови хмуря, а рука лямку сжимает. Улыбка зефироволосого чуть дергается, глаза в волнении начинают метаться.       — Те, что нарисованы, — видно, что волнуется, в сторону рампы указывает. — Они мне нравятся.       Чонгук смотрит на глаза Минсу и видит лишь недостатки в линиях, тенях, да и вообще оценивает свою работу как посредственную. Сейчас это его первая работа, не более. Он не чувствует того, что рвало на части так долго, глядя на них, вспоминает лишь то, как старался передать цвет и форму в точности, а не то, как пытался проглотить ком воспоминаний, сдавливающий горло и отзывающийся щекоткой в носу и незваной влагой в глазах.       — Я мешаю? — Рукава пушистого кардигана сжаты в кулак, воздухом не надышаться, а молчанка младшего леденит кровь.       — Нет. — И снова к поиску возвращается, пытаясь спрятаться от света чужих глаз на дне темного рюкзака.       Чимин садится не потому что сесть хочется, а потому что подкашивает. Парень напротив… он… он не такой. Его хочется рассматривать. Долго. Медленно. Детально. Нахмуренные брови, черноту спрятанных за ресницами больших глаз, губы, сжатые в напряжении, длинные пальцы, милое колечко в ухе. Чонгук, как одно из его граффити, но, только глядя на него, не можешь оторваться, стоя несколько часов подряд, всматриваясь и теряя рассудок.       — Не люблю его, — Чимина прибивает к поддонам тихими словами, он не надеялся на ответ и не совсем понимает, на что сейчас ему отвечает продолжающий что-то настойчиво искать парень. Фраза вызывает пугающе приятное ощущение, словно трепет струн от короткого касания нежных пальцев, — мало кому нравятся свои первые работы.       — Что в нем не так по-твоему? — Глаза жадно впиваются в профиль парня, пока сердце Чимина слегка ускоряется. Ему отвечают.       — Сейчас, я думаю, в нем было много лжи… — Чон прекращает копаться, глядя в одну точку.       — Не совсем понимаю, — парень рядом — шкатулка с секретом, полная загадок и тайн, глядя на которую грустно от того, что все надежно спрятано. — В работе много лжи?       Чимин снова натыкается на черно-белое граффити красивых глаз. Они не улыбаются, не злятся, не осуждают, смотрят пронзительно и ждут. Чьи они? Девушки? Друга? Почему младший смотрит на них с неким пренебрежением и легкой дымкой неприязни?       — Не важно, — парень достает со дна сложенный клочок бумаги и убирает его в карман толстовки. Пак наблюдает за каждым движением: как тот встает, подцепляет с подбородка маску и натягивает до глаз, небрежно закидывает рюкзак на плечо и молча уходит. Внутри неодолимое желание вцепиться в рукав младшего, остановить, сделать хоть что-нибудь, лишь бы растянуть момент их короткого общения. Но мальчишка, уже разложив свои вещи у стены бывшего административного здания, делает набросок белой краской, постоянно сверяясь с зарисовкой в руках.       Чимин наблюдает. Долго. Пристально. И понимает, что чем дольше он съедает глазами этот высокий темный силуэт, тем сильнее отравляется аэрозольными парами и разрастающимся, как плесень, чувством необходимого присутствия в радиусе видимости мрачного парня.       Белый набросок обретает темно-лазурный фон с плавным переходом в насыщенный и глубокий синий. В центре большой светлый полукруг, с неровными пятнами цвета лунной пыли и белой россыпью вокруг, как небрежно брошенная пригоршня серебряных звезд. Завораживает.       — Хосок, — Чимин подсаживается к запыхавшемуся другу, придвигаясь близко, чувствуя жар разгоряченного тела, — давно ты знаешь Чонгука?       — Где-то год, может больше. — Скейтер пытается перевести дух.       — Он всегда был таким, ну, закрытым? — Рукава мягкого кардигана плотно сжаты в кулаки, а удержать взгляд на друге, не переводя в сторону увлеченно рисующего мальчишки, невыполнимая задача.       — Да, с самого первого дня нашего знакомства. — Парень откидывает сырую челку со лба и продолжает, бросив короткий взгляд в сторону объекта их обсуждений. — Мы привыкли уже.       — Почему он такой? Не пытались узнать? — Если Чонгук — это книга на древнем, мало кому известном языке, прочитать которую могут лишь посвященные, такие как, например, Юнги, то Чимин — простая и понятная корейская азбука, не нужно читать эмоции, они на поверхности.       — Так переживаешь за него, — друг не пытается задеть или осудить, лишь совсем немного удивляется таким открытым чувствам к малознакомому человеку. Но вспомнив себя и первую встречу с Чонгуком, понимает: игнорировать этого парня невозможно. — Пытались, он не любит об этом говорить, это вроде из-за развода родителей, я точно не знаю.       — А те глаза, чьи они? — Волнение мальчишки от вопроса только усиливается. Впиваясь в уже не кажущийся таким простым нарисованный взгляд, Чимин хмурит брови, чувствуя легкое раздражение от пытливых глаз.       — Все, что знаю — это глаза его бывшей, — Хосок наблюдает, как младший хмурится все сильнее и до треска ткани сжимает кулаки. — Как только он нарисовал их, все вечера сидел и рассматривал, будто говорил с ними, а спустя время словно перестал замечать.       Ненавистные глазницы с уродливой формой, пустотой внутри. Собственные наливаются кровью и ненавистью к рисунку, что так и просится на черный слой краски сверху.       Хосок замечает суженый пристальный взгляд, нахмуренные брови и частое дыхание.       — Чимин-и, — Хоуп пугает парня рукой на плече, и тот отрывается от прожигания бетона с изображением, переводя остывающий взгляд на друга, — сделаешь пару снимков с трамплина?       Чимин согласно кивает, натянув вежливую улыбку, и следует за другом, напоследок окинув темный силуэт тоскливым взглядом.       Всего два вечера. Один со скупым знакомством и не пересекающимися взглядами, второй с неполноценным разговором, но сердце от него уже будоражило и сбивало с привычного ритма. Чимин не думал, что запах свежей краски может быть таким невероятным, но ещё не думал, что в столь юном возрасте можно стать волком-одиночкой.

♡♡♡

      Много ли можно прочитать по глазам? Только по тем, что хотят, чтобы их читали. Глаза Чимина не скрывают тревоги и теплого волнения, но Чонгук не хочет замечать. Ему достаточно того времени, что он провел на дне когда-то любимых шоколадных глаз, и бросаться в новую бездну и искать в ней покой он не хочет. Да и не в его глазах он покой искать должен.       Но сияющие светом вечерней звезды бездны пытливо ждут ответа на немой вопрос. «Что с тобой происходит?» Кажется, только он замечает и беспокоится за состояние младшего, что уже неделю служит декором в вечерних посиделках их компании.       Дождавшись, пока все, запрыгнув на доски, умчаться в сторону площадки, Пак подсел к младшему поближе, но тот резко поднялся, чтобы уйти, но остановился, почувствовав тепло на запястье. Не нужно оборачиваться. Нет желания продолжать разговор недельной давности, а старший и не спешит что-либо сказать. Оба, замерев, вслушиваются в вязкую тишину, повисшую между ними. Чимину неудобно, он слегка дрожит, замерев в неудобной позе, потянувшись через весь стол, но отпускать руку не готов.       — Я хочу… — Старший сверлит взглядом ссутулившуюся спину, на которой лежит неподъемный незримый груз. — Позволишь стать другом? — Произнести это сложнее, чем признаться на исповеди во всех грехах. Не страшно быть осужденным, страшно быть отвергнутым.       Мальчишка не отстраняется, тянет с ответом, медленно сжимая сердце Чимина в своих руках.       — Другом? — Уши закладывает, охватывает паника не услышать ответ или услышать больно колющий отказ.       Пак жмурится, словно в ожидании больного укола, когда острая игла вот-вот пронзит тонкую кожу, но только этого так и не происходит. Мучительное молчание безжалостно топчет хрупкую надежду.       — Если не другом, то позволь быть твоими ушами, — рука в захвате едва заметно дергается и вопросительный взгляд, наконец, обращается к старшему. — Разреши быть тем, кто молча будет слушать то, что съедает тебя изнутри.       — С чего вдруг? — Чон встряхивает запястье, но живые наручники не спадают.       — Просто хочу этого, — только розововолосый хён может быть уверенно милым в своих заявлениях, — хочу стать ближе, ты единственный, кого я до сих пор не знаю. — Для полного эффекта убеждения не хватает больших слезящихся глаз и дрожащей нижней губы, но Чона не трогает и желания старшего мало волнуют, есть только его большое и непреодолимое: избавиться от горячей ладошки на собственной руке и разделить с Юнги прожигающий карман план.       — Извиняй, — немного грубо откидывает руку Пака, наконец, отцепив старшего от себя, — но сегодня мои демоны останутся со мной. — А вот сейчас лучше быстрее уносить ноги, потому что приближающееся цунами печали накрывает глаза маленького хёна.       Это была первая попытка Чимина, вторая состоялась спустя еще две недели. Две долгих недели наблюдений, пойманных, но абсолютно пустых взглядов, сбора смелости по крупицам, что рассыпается каждый раз, когда остается с младшим на короткие мгновения наедине. Но и этот раз оказывается провальным. Чонгук снова сбегает, найдя глупую отговорку.       Хосок единственный, кто замечает грустные взгляды и тяжелые вздохи Чимина, может и не единственный, но интересуется только он. Скрывать нет смысла и Пак рассказывает, как впервые в жизни ему больно за другого человека. Он не знает абсолютно ничего, но океан боли, что плещется в глазах младшего, заставляет в нем тонуть, разъедая солью и лишая возможности сопротивляться сильней, чем силе притяжения.       Хосок в замешательстве. Как помочь? Проблема есть и не в его силах разрешить ее. Кажется, ее решить вообще невозможно.       — Чимин, — осторожно, словно наступая на хрупкий лёд чиминовой надежды и с трудом балансируя, чтобы не провалиться, Хосок заглядывает в пучину волнения и слегка морщится, боясь взрыва и разрушительной волны, — Чонгук ведь… он ведь… у него девушка была, я не ду…       — Я знаю, — бушующая стихия в глазах стихает, раскачиваясь крупными, но плавными волнами, — думаешь, нет шансов?       Хосок набирает больше воздуха, чтобы сказать, но что? Утешить? Солгать? Ранить болезненной правдой?       — Даже если и нет, ты должен попробовать, чтобы знать, что ты пытался, а не покинул поле боя, не дождавшись начала сражения.       В глазах Хосока грустная улыбка, а в руках Чимина тоска по объятиям. Редкий случай, но Хоби с тоскливой радостью коротко обнимает. Он тёплый, как солнце, и лучший, каким только может быть друг.       — Как мне поговорить с ним? — Не покидая надёжных рук, Пак морщится от прядей, щекочущих нос.       — Не признавайся сразу, это его напугает, просто поболтайте, постарайся стать ему ближе, дай привыкнуть, — холодный ветер пробирается под тонкую ткань рубашки, когда живое тепло отстраняется, и Хосок снова оказывается напротив. — Юнги в этом преуспел.       — Нет, ты не понял, как остаться наедине? Он будто избегает.       — Тогда просто жди момента, — тёплая ладонь взъерошивает розовую копну, а под кожей разливается улыбка друга, — или жди, когда я устрою этот момент.       И эта надежда поселяется тёплым маленьким клубком под сердцем, согревая и заставляя улыбаться при виде младшего.

♡♡♡

      — Алло?       — Чимин, ты не пошел на соревнования Тэ?       — Да, я не успел, только недавно освободился. Я все пропустил? Ты с ребятами?       — Нет, я еще в парке, мне нужно готовить первокурсников к смотру, моя музыка у тебя? — на том конце слышится шум и сбитое дыхание Хосока.       — Да, я занесу тебе её, я недалеко от парка.       — Поторопись.

…

      — Держи, — Чимин передаёт флешку и упирается руками в колени, тяжело дыша. Сырая чёлка отлипает ото лба, и ветер приятно холодит влажную кожу.       — Присмотри за скейтом, я за вещами, — Чимин кивает, не поднимая головы, и шумно выдыхает. День выдался на удивление жарким и солнечным, хочется снять толстую американку и насладиться приятным касанием ветра. Парень стягивает теплую вещь и, раскинув руки в стороны, набирает полную грудь еще не остывшего осеннего воздуха.       Сейчас в парке тихо и почти безлюдно. Слишком рано для веселых компаний, музыки и шума колёс по рампам и бордюрам. Доска с зубастой акульей челюстью рядом, требует внимания, ноги чешутся, а зад хочет приключений. Чимин не совсем безнадежен, проехать по прямой он способен, хёны научили. Неуверенно Пак встает на доску и вспоминает наставления Хоби. Проехаться получается отлично, глаза искрятся радостью, азарт разрастается, и вот он на небольшой рампе, на которой катаются новички с досками для начинающих. Адреналин резко подскакивает, ускоряя пульс и сбивая дыхание, счастливая улыбка приобретает оттенки волнения, и нога готовится наступить на край доски, чтобы совершить несложный спуск. Это ощущение «за секунду до» как большой глоток воздуха перед погружением в воду. Пак его делает, захлебываясь в ту же секунду волной восторга. Он едет. У него получилось. Это как первый полет птенца, что сам смог, но мать не научила малыша, как нужно приземляться. Попытка плавно развернуться и удержать равновесие заканчивается шумом доски и падением, новой дыркой на и без того рваных джинсах и жгучей болью сразу в нескольких местах.       — Айщ! — Пак шипит, обнимая колено, качается, пытаясь убаюкать боль, жмурится и дует на содранный кровавый участок, повторяет манипуляции по кругу. Больно как в детстве, так что до слез, но Пак не малыш, но как маленькому хочется, чтобы успокоили, подули и приклеили целебный листик. Рядом никого, только зубастая доска с усмехающимся взглядом, что летит в сторону от злого пинка.       — А-а-а… — боль снова скручивает, когда нога выпрямляется, и рана с новой силой начинает ныть и истекать кровью. Так больно, что Чимин не чувствует, как прикусывает до металлического вкуса нижнюю губу.