Дурак и его первый парень

Дед умер, и двадцати лет от роду остался дурак один на всем белом свете. Девки разбегались от него врассыпную. Нежнорукие. Розовощекие. Плавно очерченные. Ему были лю́бы эти существа. Будто вся ласка, на которую способен мир, окутывала дурака шлейфами их запахов, взмахами платяных подолов, блеском скользких глаз. Особенно приглянулась дураку Глафира. Повадился он ходить к ее дому, встречать девушку на узких тропках, около магазина, являлся даже на танцы. В общем, приклеился, как банный лист. Глафирку стали дразнить. А она злилась и побаивалась того, что на уме у этого малахольного. И вот однажды дурак достал из тайника дедово обручальное кольцо. Причепурился — вымылся, надел лучшую рубаху, хромовые сапоги — и, встретив Глафиру у пруда, протянул кольцо девушке. Девушка, разумеется, была такова. А дурак несколько часов кряду молча простоял с протянутой рукой, вслушиваясь в насмешливое курлыканье жаб на пруду. После несостоявшейся помолвки его культурно поколотили за сельским клубом. Мужиков было пять. Но особенно усердствовал Мишка Попов, который первый парень на деревне. — Еще раз сунешься к Глафире со своими предложениями, окажешься в щучьем омуте. Век тебя не найдут. Ты — понял? — спрашивал Мишка и после каждого слова бил мозолистыми ладонями дурака по лицу. — Ты — понял? — уточнял парень, потому что дурак молчал и улыбался с каждым ударом все шире. Когда сил на улыбки не осталось, он потерял сознание от счастья.   Наученного отнесли домой, в разваливающуюся избу, и положили в сенях на пол. Очнулся он быстро, но лежал долго. Думал. Думал мечтательно о необычных чувствах, которые будто вывели его на короткое время из данного отцом и матерью дурацкого сна. Думал о горячих и сильных мужских руках, что прикасались к лицу и телу. Думал о всех мужиках, что участвовали в нагоняе. Но особенно задумался о Мишке Попове. И до того от мыслей этих ему сделалось хорошо, что несколько дней дурак не выходил из дому: то в сенях валялся, накрывшись тулупом и посылая улыбки в вонючую шерсть, то в избе похлебку варил, всякий раз пересаливая ее.   Худой, как хвощ, странный, как пришелец, он бродил по сельским порядкам. Или стоял, прислонившись плечом к фонарным столбам. Иногда взбирался на стволы поваленных деревьев. Кормил с ладоней птиц горохом. Молчал с местными собаками, наглаживая их бездомные покатые лбы. Потирая до горяча́ дедово обручальное кольцо, оказавшееся великим даже для большого пальца, думал с благоговением о Глафире. Она, красавица хорошая, сама того не ведая, перекинула для него мостик от женского рода к мужскому. А он — перебежал его за миг, полностью потеряв интерес к недоступным девам. Поедая остатки куцых ногтей на пальцах, он думал о мужской силе, так привлекшей его. В эти минуты черты дуракова лица заострялись и застывали, а глаза делались до того спокойными и счастливыми, что лик казался мертвым. Селяне заметили перемену в парне. Они заметили, что на лице его иногда застывает нестрашная, но неприятная до мурашек маска. Иногда дурак позволял себе ходить к мужикам и нарочно нарывался на драку. Его несильно, но все-таки поколачивали. И тогда — мужики удивлялись — маска дурака слетала на мгновение, и дурак улыбался как... полный дурак.   Однажды после очередной «потасовки» за ним увязался Мишка Попов. Схватил за худое предплечье и втолкнул в покосившийся амбар. Они стояли друг напротив друга. Дурак — с дурацкой улыбкой. Мишка — со сжатой от злости челюстью. Он шумно дышал и до боли стискивал руку дурака. Тот молчал и всё улыбался. Потому что чувствовал через грубую ткань горячую силу и себя под действием этой силы. Мишка, глядя в счастливое лицо, сдуру стиснул руку так, что пальцы побелели. А дурак даже не поморщился. Просто вдруг отстранился, давая себе передышку от счастья, и припал спиной к амбарной стене. Глядел при этом на Мишку, но вроде как сквозь него. И красавец Мишка — испугался этого пустого взгляда. Но стоило ему мельком опустить взгляд на дураковы штаны и увидеть приличную «шишку» в том самом месте, как он тут же забыл и о пустоте и о страхе. Мишка недобро усмехнулся. — Тебе нравится, когда тебя колотят, — сказал он и скрестил руки на груди, как будто не хотел говорить ничего этому полоумному. Дурак кивнул: — Я чувствую. Первый парень усмехнулся тому, как поэтично определил дурак свою извращенность. Коричневые дураковы радужки обводили Мишку по силуэту, и парень поежился, отведя взгляд. Затем и вовсе отвернулся от дурака и схватился за волосы. Дурак отметил напрягшиеся мышцы Мишкиных предплечий и вновь размечтался о силе, в них спрятанной. Размечтавшись, не сразу понял, что к нему вроде как обращаются — Мишка не обернулся и сказал, все что сказал, доскам, из которых была сколочена амбарная стена. — Ты слышал меня? — Мишка повернулся лицом к дураку и сделал шаг навстречу. Дурак отрицательно помахал головой, дескать, нет. — Говори еще раз, — попросил дурак. — Я тебя пя́лю, а взамен ты получаешь свое удовольствие. Любым способом.   Дед часто просил дурака: «Напяль банки на забор». И дурак развешивал стеклянные пузыри на деревянном штакетнике. Потому он не понял, что подразумевал Мишка. Но уточнил про удовольствие. Мишка сжал ладони в кулаки и поднес их к са́мому дураковскому носу. Дураку ничего не оставалось, как согласно закивать лохматой головой, будто глупому китайскому болванчику. Ибо руки ему эти — были надобны. — Два условия, — Мишка схватил дурака за шею и притянул к себе. — Моешь себя там, — и свободной рукой он залез к дураку в штаны, схватив за нужные места. — И молчишь. Всегда молчишь. Ни собачка, ни птичка, ни любая другая живая душа чтоб того не ведала. Это — понятно? — Я молчу всегда, — повторил дурак, положив голову на Мишкино предплечье. Мишка одернул руки — к той, которую вынул из дураковых штанов, принюхался и смачно выбранился. — Я сам тебя найду, — коротко сказал Мишка и, выглянув предварительно за дверь, вышел из амбара. Плечо дурака горело от счастья. А он сам — улыбался.   Их первый раз имел место на панцирной кровати. Когда до дурака дошло, что значит пялить, он стал отучивать Мишку от перины. — В кровати мягко. Давай на столе, — попросил в следующую встречу дурак. Мишке было без разницы. Лишь бы сунуть. Где — неважно. И Мишка брал дурака там, где пожестче. И, что странно, ему самому — все приходилось по нутру. По нутру была передающаяся его телу дрожь тощего бледного парня, когда он с силой проводил кулаками по дураковым ребрам. По нутру было приосанивать дурака, звонко влепив ему шлепок пониже спины. По нутру — чувствовать выходящее из-под дураковой кожи тепло, когда до возможного упора Мишка разводил в стороны ноги парня и грубо разминал икроножные мышцы. По нутру — слышать поверхностные вздохи, когда со спины он обхватывал локтевым суставом тонкую дуракову шею и зубами прикусывал неровное, где-то покалеченное дураково ухо. По нутру оказалось катать и мять сухими горячими руками две теплые жесткие горошины, росшие на груди малахольного. По нутру и по наруже нравилось кончить под корень и пытаться нащупать себя во впалом животе дурака. Слыша еле различимые, не пошлые стоны, издававшиеся от одного лишь грубого мужского мозолистого тычка, первый парень размышлял: — Почему мне все это — так по душе? А через мгновение Мишка просто отмахивался от мыслей — все-таки для любви у него имеелась будущая жена — и возвращался думать о дураке «другим местом». Так было удобнее всем.   Звуки удовольствия, доносившиеся из-за спины или в какой другой позе, казались дураку бессмысленными. Как можно стонать, пхаясь в человека? Как можно дышать прерывисто, когда под тобой кусок мяса на кости? От того, что больше всего нравилось Мишке — а Мишке нравилось, как псу, соединиться с ним сзади, — дураку было, несмотря на боль, — никак. Все портило чувство, что там еще больше дерьма, чем было до того. В общем-то у банок на заборе он тоже особенной радости не замечал. Просто вкупе с хреном он ждал от Мишки жеста покруче, или удушения посильнее, или мокрого укуса за рваное ухо, или, что лучше, все за раз. Он обожал лежать грудью на полу и ждать, когда Мишка закончит свои упражнения, присосется пару раз напоследок губами к загривку — обязательно с зубами — и, поднявшись, по просьбе дурака встанет ему ногами на спину. Мишке было жутко. Он боялся переломать дураку хребет. А дурак на страхи Мишкины — постанывал и улыбался доскам пола, не закрывая глаз.   В одну из ночей Мишка, в который раз поразившись половой холодности дурака, развернул его лицом к себе, обхватил губами вялое достоинство и стал наблюдать за реакцией дурака. Прогнав шкурку раз десять, не почувствовал никакой реакции. Только маска. И все такой же пустой взгляд. Мишка с мрачным видом вынул хозяйство дурака изо рта. «А если... — вдруг соcредоточился он на тонких губах дурака, — проверить губы?» Мишке никогда не приходило в голову целовать — его. Другое дело Глафира. Но от нее, ясное дело, ничего кроме поцелуя, он не получал. Пока. То есть до свадьбы. А сейчас он имеет согласного на все — парня-извращенца. «Почему бы и не поцеловать?» — спросил себя Мишка и взметнулся к лицу парня, сжал дураковы скулы, так что рот его сложился кольцом, и припал к сухим шершавым губам. Мишка ждал, что дурак, как Глафира, обовьет его шею руками. Но тот только широко раскрыл глаза. Как и сам Мишка. Они смотрели какое-то время друг на друга близко. Глаза быстро устали от близости, и Мишка сдался первым — прикрыл их и поцеловал дурака самозабвенно, как будущую жену. «К чему это? — недоумевал дурак. — Лучше бы всунул пальцы, как обычно. Чего хлебальниками облизываться?» Мишка открыл глаза и вдохнул воздуха перед тем, как провести по губам дурака языком. Он не почувствовал отклика в поцелуе, но не ожидал встретить все тот же пустой отстраненный взгляд. «Обидно», — подумал Мишка, принюхиваясь к кислому запаху дурака. Дурак хоть и мыл себя там, где Мишка требовал, но остальное тело игнорировал. И зубы — не чистил. И волосы у него, как жирная солома. — Ты не можешь по-человечески? — улыбнулся Мишка, пытаясь скрыть злость и выуживая тем временем ремень из брюк. Дурак покачал головой.   В ту ночь, после двух часов, Мишка зашел в дом дурака с заднего двора. Постучал в дверь избы, как у них было уговорено, и вошел в темную хату. Силуэт дурака обозначился на фоне правого окна — там стоял обеденный стол. «Пьет чай?» — подумал Мишка и подошел ближе. Дурак молчал. Но молчал он почти всегда. На приближающегося дорогого гостя сей раз даже не поднялся с табуретки, чтобы скинуть вещи. Начал раздеваться так. «Не к добру», — занервничал Мишка, подходя еще ближе и желая разглядеть в темноте черты лица безотказного любовника. — Чего ты здесь нажишься? Пошли в сени, — вполголоса сказал Мишка. «Любовь» обыкновенно совершалась меж ними при свете тусклой электрической лампочки в сенях, у кладовки, где с улицы их никто не мог услышать или увидеть. Дурак покорно поплелся за Мишкой. В сенях получилось так, что дурак стал совершенно нагим перед застегнутым на все пуговицы первым парнем. Оба молчали. Тусклый верхний свет показал им усталые лица друг друга. Усталость была разного вида. Мишкина — от дневных забот и позднего часа. Дуракова — от безделья и каких-то его мутных дураковых мыслей. «Странное молчание», — продолжал беспокоиться Мишка, начиная расстегивать ватник. А дурак взял и прошептал: — Возьми свое сколько хочешь раз, но взамен — убей меня.   Сегодня дурак да без мужской силы вдруг почувствовал, что голова его — ясная, мысли — прозрачные, а жизнь видится во все стороны. А виделась ему такая тоска и убогость, что никаких удушений и ремня не хватит. «Надо просить Мишку убить меня», — размышлял дурак. Он женится на Глафире — дурак слышал это в магазине, стоя в болтливой сельской очереди за батоном, — а дед говорил, что супруги — это двое и больше никто. Что супруги — это желание одно на двоих. Томление одно на двоих. Вся жизнь — пополам. Мишка же перестанет его трогать. Совершенно перестанет. И что тогда? Снова беспросветный дурацкий сон? — Утопи меня в щучьем омуте. Пожалуйста, — свежливичал дурак, протягивая руку к ватнику Мишки, чтобы помочь ему раздеться. Процесс сопроводил кривой улыбкой. Вглядевшись в спокойные до блевоты глаза и окинув взглядом нагое тело, Мишка понял, что тупой дураковой головушкой просьба — долго обдумывалась, противоестественное желание — осмысливалось, а уверенность, которая торчком стояла сейчас в паху идиота, орала о том, что дурак хотел этого взаправду. И ждал именно от него, Мишки, последнего, самого сильного удара. Мишке поплохело. Он качнулся. Остановил тонкие руки, выпрастывающие пуговицы из петель, и сказал тихо: — Ты совсем умом тронулся. — Щучий омут ты обещал, — как-то жалобно и просяще напомнил дурак. Мишка помнил, но обещал-то омут за Глафиру — если дурак к ней еще хоть раз сунется. Он не стал сейчас упоминать девушку и, не желая слышать свыше ни о каком омуте и обещаниях, молча вышел из дураковой избы. Подальше от этого психического. *** Дурак катался с крутых склонов и бросался с высокого берега в речную воду, равнодушно отбивая тело. Дурак спотыкался о вылезшие из земли коренья вековых тополей и падал, не стараясь избежать падения. Он играл с собаками по правилам животного мира. Собаки его, как своего, покусывали за что попадется. Мишка, наблюдая за дураком исподлобья, кусал губы и выгибал от злости пальцы. Дурак ел очистки, упавшие яблоки, ногти. Не мылся вообще. Он стал еще ненормальнее. Его передразнивали дети. На детей шикали взрослые, дескать, нельзя обижать полных идиотов. Это грех. А Мишка все молчал и продолжал соглядатать за дураком. Мимоходом и отовсюду. Хотелось. Не шелковую Глафирку. А этого полоумного, шляющегося по селу дебила. Но слова его не давали покоя. И еще он боялся, что дурак совершит «это» с собой сам. Но потом успокаивал себя, что дурак — извращенец, и ему нужны чужие руки. Свои — не подойдут. А в селе поди-найди того, кто мог бы убить юродивого. «И чего не живется на белом свете?» — думал с тоской каждую ночь Мишка. *** — Что-то наш дурак в лес подался, — озабоченно сказала тетка Маша соседке по очереди, а значит всем в магазине. Мишка напрягся. — Кто ж знает, что у него на уме! — ответила рядом стоящая Глафира. — Пусть хоть по лесу бегает, чем девок пугает. «Сдались ему твои девки», — жадно подумал Мишка. — Так в лесу нынче какие-то городские забавы с лисьей охотой, — продолжила тетка Маша, — стрельба и гончие собаки. Первый парень мысленно застонал от бессилья. — Не пристрелили бы ненароком... — добила она Мишку окончательно.   Мишка умаялся от страха, приближаясь к кромке леса. «Зачем я бегу? — спрашивал он себя. — Пусть делает, что хочет. Он же хочет этого. О том только и мечтает! Больной на всю голову полудурок. Извращенец!» — И молочной груди у него нет, — подсказывал Мишке инстинкт. — Нахер она ему сдалась? — усмехался инстинкту в ответ Мишка. — Когда ладонями можно катать теплый горошек. — И женского лона явно не додали, — аргументировал невидимый собеседник. — Зато с задних ворот он прелесть, — вспоминал Мишка. — Детей у тебя с ним не будет... Мишка остановился, как вкопанный. «А если пристрелят?» — спрашивала Мишку его же совесть. «Ну, так он сам того хотел, — отвечал Мишка совести. — И не люб я ему. Никто ему не люб». — Какой же дурак! Какой дурак... — бормотал первый парень, направляясь обратно в село. Завтра свадьба. Завтра на добротную перину Мишка уложит Глафирку, и она пустит его в себя. И будет мягко. И будет сладко. И не будет больше хотеться парня в маске, в обносках, с обгрызенными под корень ногтями и страшными желаниями.   На мальчишнике Мишка ждал, что дурак явится хотя бы пожрать — обычно никто ему не отказывал в тарелке жареной картошки или добром куске пирога, а тот пользовался этим и ходил на все сельские застолья. Правда ел мало, и остатки хозяйки всегда ему с собой заворачивали. Мишкину пирушку дурак пропустил. Первый парень, то и дело поглядывающий из окна на дорогу, видел, как около девяти вечера угловатый дураков тулуп устало брел по улице после «прогулки» по лесу. «Да разве нужен ты мне?» — спрашивал Мишка у темной дороги, когда потерял дурака из виду. Колька Салыч, вернувшийся с перекура, подошел к Мишке со спины и в шутку сунул за шиворот снежок, чтоб немного развеселить хмурого весь вечер друга. — Ах, ты ж, сволочь! — взъерепенился Мишка на Салыча, снимая через голову рубаху с майкой, чтоб выудить холодный комок. Про себя отметил, что дураку такая разница температур — понравилась бы. «Надо попробовать... — Мишка осекся и со злости сжал кулаки: — Хрен тебе! Больше ты его не коснешься, дурачка этого извращенного. У тебя завтра на плече устроится красавица-жена — с опухшими от жадных поцелуев губками». В его мысли, помогая им развиваться в нужную сторону, вторгся звонкий голос Кольки: — Тело у тебя, Мишаня, зашибись, — подмигнул он другу. — Ты уж завтра постарайся и поставь Глафирке голос, чтоб в соседнем селе услышали! Мишка за совет по-дружески в удушающем приеме обхватил Колькину шею. Колька с хохотом и мольбами просил его отпустить. А Мишка... Снова был не здесь и не сейчас. Опять был с этим ненормальным. Снова прикусывал его ухо, вникал на горячей ма́зи в дураково тело и дрожал глубоко внутри. «К такой-то матери ты мне сдался?!» — нервно мотал головой Мишка, отгоняя наваждение. *** Тот же вопрос задавал он шепотом далеко за полночь, стоя в темных дураковых сенях и не решаясь зайти в хату. Снег на одежде уже начал таять. Мишка еле добрался по сугробам до заднего двора. Пришлось откапывать дверь. Соседи с утра явно попалят. Или нет. Ему было плевать. Ему стало плевать. И ему надо будет плевать дальше, если... Он распахнул дверь, переступил порог и нащупал на дверном косяке справа выключатель. Еще секунду помедлил, а затем избу озарил тусклый, но такой яркий сейчас электрический свет. Дурак лежал на диване, так и не сняв тулуп, и кажется спал. Он никак не отреагировал на вошедшего. Мишка, скрипя деревянными полами, подошел к дураку. Прислушался к дому — на обеденном столе громко тикали часы. А его дурачок — слышь-ка — затаил дыхание! Напротив Мишки висело зеркало, и он увидел себя в нем — уставшего, но улыбающегося. Почувствовав затылком взгляд, в зеркале высмотрел бледного и взъерошенного со сна дурака. — Я тебе нужен? — в лоб задал вопрос Мишка. Дурак отрицательно помотал головой. — Только если до омута, — хрипло ответил дурак. — Там я сам. Мишка сжал зубы. «Спокойно, — утихомиривал он себя. — С ним надо попроще». И, выдохнув, задал вопрос иначе: — Хорошо... Тебе нужны мои руки? — он развернулся, склонился над дураком и приподнял горячим кулаком дураков подбородок. — А мои укусы? — он вцепился в воротник дуракова тулупа, усадил его на диване, как огромного плюшевого медведя, и склонившись, нашел зубами ухо. Прикусил. Дурак снова отказался от продемонстрированных благ. Мишка решил оставить слова в покое. «Этому» — слова не нужны. Он нащупал холодные руки под отворотами длинных рукавов, улыбнулся дураку в лицо и, взявшись крепко за кисти, сбросил, как куль, дурака на пол. Тот не сопротивлялся. Упал и уставился мутными глазами в потолок, будто так и надо. Мишка перешагнул дурака и встал над ним, ловя взгляд. Взгляд, который он так не любил и даже побаивался. Оседлав дураковы бедра, стал расстегивать вонючий тулуп. Расстегнув до пояса, отогнул воротник. — Руки доставай, — приказал Мишка. Дурак тупо зашевелился и изогнулся гусеницей, пытаясь вынуть руки. Мишка расстегивал через одну пуговицы на рубахе — потому что через одну их и было. Подсобил дураку выбраться из тулупа и рубашки. Дурак снова безвольно раскинул руки, но по-прежнему смотрел в потолок. «Плоский, — оглядывал Мишка дуракову грудь — всю в синяках и ссадинах.— Пахнет, как животное. И смотрит. Смотрит на потолок, будто смысл жизни в нем нашел. А смысл, может быть, я. Может, я смысл, а не потолок? А?» — Да что тебе там? Лучшую жизнь нарисовали?! — дошел до белого каления Мишка и сильно стукнул дурака обоими кулаками по голой груди. Будто хотел выбить из него дух. Дурак гортанно охнул, но продолжил лежать, раскинув руки в стороны. Мишка с широко раскрытыми глазами припал к дураковой груди и вслушался в удары глупого сердца. Услышав мерный стук, немного успокоился. Легко поцеловал равнодушную кожу равнодушного человека, а потому вдруг расплакался от безысходности, как девчонка.   Ссадины не щипали, но дурак почувствовал на груди соль. Приподнял голову и увидел светлую макушку. Схватив Мишку за челку, уставился в блестящие глаза парня, а затем на свою грудь. Снова в Мишкины глаза, а затем опять на грудь. Убрав руку из волос, коснулся пальцами щек Мишки. Аккуратно снял соленую блестящую влагу, принюхался к руке и упал затылком на доски пола, облизывая пальцы. — Что? — не понял Мишка и оживился: — Что это значит? Дурак захохотал. Да так, как никогда Мишка от него и не слыхивал. — Умом тронулся? — повторяясь, уточнил Мишка, меняя позу и приподнимаясь с бедер дурака выше, чтобы разглядеть лицо смеющегося. Дурак закивал и, набрав в грудь побольше воздуха, снова продолжил ухохатываться и биться затылком об пол. Мишку раздражал и пугал этот смех, он подставил под дураков затылок ладонь, а второй — запечатал ему рот. Смех раздавался теперь где-то внутри горла и груди. Мишка не мог выцепить дураков взгляд, потому что глаза его от смеха превратились в две щелки с гусиными лапками по внешним уголкам. Тогда в целях ума-разума он несильно, но ощутимо, стукнул своим лбом лоб дурака. Сработало. Дурак притих. Мишка заметил, что маленькие темные радужки покрыты слезной водой. Он убрал ладонь с губ дурака, и тот сразу же закусил их. Провел большим пальцем под одним глазом — кожа нежная — выгнал слезу. Под вторым — выгнал оттуда тоже. Он повторил это несколько раз, пока дурак не отвернул голову вбок и закрылся рукой, пытаясь спрятать чувства. Перед Мишкой оказалось голое, в синяках дураково предплечье, из-под которого торчало любимое драное дураково ухо. Он лизнул его и горячо подышал, пытаясь таким образом согреть мысли странного человека. Дурак завыл в сгиб локтя, а затем Мишке прилетело этим локтем куда-то в плечо. Он столкнул с себя парня и попытался встать, но тулуп не позволил. И Мишка не позволил, а опять оседлал дурака, обзаведшись по пути царапинами на лице. С трудом словив тонкие руки, зафиксировал их над головой припадочного. — Что пришло в твою дурацкую голову? — сжал коленями бедра дурака Мишка. — Ну, отвечай! — Я заработал денег, — вообще не в тему ответил дурак, косясь на карман тулупа. — Денег?! — возмутился Мишка. — При чем тут деньги? Дурак молчал. А до Мишки дошло: дурак же безработный, был всегда и есть сейчас. А живет от пенсии до пенсии. — Как ты их заработал? — спросил Мишка, примерно соображая, откуда у дурака могли взяться деньги. Барская охота! Эти городские не посмотрят на то, что идиот... Как не посмотрел он сам. — В лесу. Городские дали. — За что? — Мишка снова перевел взгляд на розово-фиолетовую местами грудь и представил самое плохое. — Я попросил бить меня, — дурак смотрел прямо, не мигая. — Хотел, как с тобой. Мишка шарахнулся, выпустив запястья. Дурак смотрел в потолок. — А они? — затаил дыхание Мишка. — Заржали. Отказались, — усмехнулся дурак. — Но ты был настойчив, — наклонился и поцеловал грудь дурака Мишка от по-дурацки пришедшей в голову идеи снять поцелуями чужие прикосновения. — Как видишь. — Деньги за что дали? — обхватил губами твердый сосок, уточнил Мишка. — Сказали, на водку, — отмахнулся дурак. — Тебе нельзя спиртного, — напомнил Мишка. — Да, но я взял, — задумчиво посасывая палец, согласился дурак. — И знаешь, что? — Что? — отнялся от груди дурака Мишка и поставил руки по обе стороны от его лица. — У меня — не встал. Мишка улыбнулся от души и от честности. Он молча перекинул одно колено через дурака, освобождая его тело, расстегнул тулуп до конца, желая удостовериться в своей догадке. Дурак по-прежнему смотрел в потолок. Мишка через штаны коснулся дурака ниже пояса. «Ого! Твердый, как нераскрывшаяся кедровая шишка!» — повеселел от своего сравнения Мишка и счастливо запахнул полы тулупа обратно. Лег рядом, голова к голове. Он знал, что дурак любит тихо кончать сам. Извращенец. — Когда мылся в последний раз? — спросил Мишка. — Не помню, — признался дурак и, упершись лбом в висок Мишки, сказал: — Мытая — Глафира. Теперь уже Мишка не мог отвести взгляда от потолка — заколдованный он, что ли? Чувствуя теплый дураков лоб, Мишка желал: спать вместе, а не прятаться и уходить задворками; есть за одним столом, ибо ни разу они с дураком еще даже не чаевничали. Он хотел — не расставаться с ним и быть хоть каким-нибудь невероятным образом рядом.   Мишкиной правой руки коснулась дуракова рука. Дурак зачем-то выцепил безымянный палец, Мишка уловил нисходящее горячее движение от ногтя до основания пальца, поднял голову и увидел толстое золотое кольцо почти в сантиметр шириной. Металл был горячим. — Это дедово. Обручальное, — сказал дурак спустя минуту, чтобы Мишка отвлекся от разглядывания бликов на ободке. — Оно мне — в самый раз, — философски заметил Мишка и поцеловал в знак согласия ладонь своего дурака.