Дурак и его первый парень

Дурак стоял у раковины, облокотившись ладонями о своды, и наблюдал водопроводную воду, уходившую через круглые отверстия слива. Его дома не коснулись блага канализации, а резервуар для сточных вод представлял из себя обыкновенное оцинкованное ведро под мойкой. Оно переполнилось какое-то время назад, и дурак, человек не шибко чувствительный по части пяток и всего остального, не замечал, что стоит в луже вылившихся помоев. Вдруг вода в слив уходить перестала. Он не мог отвести взгляд от решета в раковине, но, прислушавшись, догадался: пришел Мишка, который и повернул барашек вентиля, перекрыв воду. Дурак отвлекся на золотой блик дедова кольца: Мишка обнял мужа со спины и накрыл его напряженные руки своими. — Тебе плохо? — подал первый парень голос, нарушив молчание. Дурак оставил вопрос без ответа. Под звук уже редко падавших из сифона в ведро капель Мишка прислонился лбом к остриженному под ежик затылку молчуна. Над прической трудилась фельдшерица Нина, которая выгнала заведшихся в дураковой голове вшей самым экономичным способом — вместе с волосами. Он провел губами по колючим волоскам раз-другой и предупреждающе перенес кисти рук на дураковы предплечья. Потому что следующий вопрос должен был вывести его из ступора. Ну, как же: не совсем нормальный человек приходит в сельпо, просит на глазах у очереди два тюбика клея «Момента» и несколько больших пакетов с ручками — те, которые с персиками, вместительные и крепкие — и наивно ждет, что его обслужат по высшему разряду. Что посчитает нужным предложить клиенту продавец? С улыбкой выдавить весь купленный клей в купленные пакеты? Непременно. Этим риторическим вопросом и задалась горлопанистая Варвара Павловна, оглядев с головы по пояс протягивающего мятую пятисотку дурака. Пакеты она ему продать-продала, а за клеем не стесняясь послала в пизду.   — Ты какого лешего сегодня в магазине устроил? — вполголоса спросил Мишка, приготовившись к «ответу». Реакция последовала незамедлительно. Однако зря он сделал ставку на руки, ибо дурак мотнул головой, попав парню затылком по носу. Мишка матюгнулся и схватился за переносицу одной рукой, локтем же другой заблаговременно удержал затылкободателя за горло, чтобы тот не убежал от ответа. Поняв, что с носом все относительно нормально, а потребитель с нарушенными правами не пытается вырваться, а только часто дышит, Мишка приложился бритой щекой к виску недалекого и спросил: — На кой ляд тебе клей и пакеты? Дурак вспыхнул: — Хочу запустить змея! — Об этом мне тоже рассказали, — спокойно сказал Мишка, сдавливая шею дурака сильнее. — Какого, твою мать, змея? Дурак на мгновение заглянул в лучший мир, ощутив так нужное ему давление от нужного человека, но… «твоею матью» Мишка отбросил его обратно, заставив мычать от бессилия и ругаться: — Заткнись, — с психом укорил дурак. — Замолчи! Мишка оторопел от сути и формы изложенной просьбы. Не в первый раз уже. И не в первый раз изумился, как дурак говорит одни и те же слова одним и тем же тоном: будто наученный попугай. Да, его ошибка: он забывал об уговоре не использовать при дураке выражение «твою мать» — за что-то тот ненавидел сей матюг. Крепко ненавидел. До истерики. Но попробуй положить на свой словарный запас и удержать язык за зубами! — Прости. Запамятовал, — извинился Мишка, смиряя дурака грубым объятьем. Когда оба успокоились, он развернул к себе малахольного лицом, встретил мутный взгляд и, чтобы отвлечься, занял руки тонкой шеей, аккуратно, но ощутимо разместив большие пальцы на дураковой гортани. Стыд и смех. Чтобы избежать ненужных вопросов от подружки Глафиры — библиотекарши Катьки, — он, двадцатипятилетний лоб и не последний на селе человек выносил единственную в сельской библиотеке брошюру по мануальной терапии — за поясом брюк. Без записи в формуляр, естественно. А все зачем? А все для дурака! Ну, не мог Мишка долее слепо орудовать ремнями, кулаками, а когда и ногами, чтобы расшевелить мужа. Шевелить надо было. Но вот как «руку приложить», чтобы не навредить? Выручил, как ни странно, тесть с радикулитом. Он попросил однажды Мишку подкинуть его до города на сеанс массажа. И тем же вечером, зайдя к молодым отпить чайку, жаловался Глафирке, какие эти массажисты — звери! «Звери…» — взял тогда на заметку Мишка. Сеанс массажа оказался первым из десяти. Конечно, Мишка свозил тестя в «зоопарк» еще девять раз и за все поездки убедился: массаж — это то, что нужно его дураку. Он не удумал ничего проще, как получить азы премудрости по книжкам. Но тощей библиотечной брошюрки оказалось недостаточно, а Мишке хотелось мять дурака с искусством. И он записался в райцентре сразу на два курса: ездил в город, повышая квалификацию механизатора, а заодно, и о том никто в селе не знал, получал необходимые базовые навыки домашнего массажа в обществе «Знания».   Мишка нащупал большим, указательным и средним пальцами нужный хрящ в гортани парня и проделал первую манипуляцию из трех. Дурак коротко вздохнул, приоткрыв рот. Что значило — ему приятно. — Так какого змея? — вкрадчиво потребовал Мишка, переставляя пальцы выше хряща и совершая круговые движения уже там. Расслабленный дурак махнул рукой в сторону комнаты за стеной. Мишка по пути в кухню заметил, что обеденный стол завален какими-то рейками, лесками и клеенками, но не придал этому значения. А сейчас до него стало доходить. — Тряпка для пола где? — спросил он, завершая комплекс еще выше — у подъязычной кости. Дурак только и показал на ведро рядом с газовой плитой. — Ты пальцем мне тут не маши, воду собирай, — наказал Мишка, отнимая руки с шеи парня. Дурак отошел на шаг в сторону. Мишка — за ним. Дурак поближе к плитке. И Мишка — туда же. — Что? — не понял дурак. — Ничего, — ответил Мишка, размечтавшийся после проделанного массажа о поцелуе. Дав мужу дорогу и взыграв духом от того, что впереди целая ночь, он похвалил себя за свое нетерпение — вот не зря забыл снять галоши и прошел в избу прямо в них. Иначе вымочил бы ноги. Он поднял ведро из-под раковины и понес выливать помои на задний двор. Остановившись у двери, ведущей в сени, первый парень обернулся. И улыбнулся на дурака: тот трогал себя за шею и совсем не торопился с тряпкой. В половину одиннадцатого Мишка достал из рюкзака десяток яиц, столько же пупырчатых огурцов, два помидора бычье сердце, банку соленых опят — сам солил, — банку жирных сливок, полкило творога, кулек семок, пакет пряников и булку хлеба. Сам взялся за готовку, дураку поручил отнести продукты в холодильник и помыть полы во всей избе. Давно было пора. В двенадцатом часу ночи он отодвинул бардак на обеденном столе к стенке, поставил посредине горячую сковородку жареной картошки, присовокупив к ней грибы и нарезанные ломтиками и кружками огурцы с помидорами, и пригласил дурака отужинать. — А змей? — После еды и обсудим. Он у тебя сегодня был наверное за место завтрака, обеда и ужина? Ты ел что-нибудь? Дурак кивнул, присел на табурет и взял ложку. — Одними ногтями сыт не будешь, — кивнул Мишка на свойственный всем едокам ногтей маникюр. Добавляя в грибы нерафинированного масла, вновь подивился дураковой бесчувственности: тот уплетал дымящийся картофель за обе щеки и не обжигался. Хотя, наверное, обжигался. Только не понимал того. — Организуй-ка нам чай, — сказал Мишка, чтобы завершивший трапезу дурак не остался без дела. Тот разлил заварку по чашкам, снял с плитки засвистевший чайник и стал приливать кипяток. — Достаточно, — остановил Мишка парня, наполнявшего свою дуракову кружку. — Добавь теперь холодной воды. — Странный ты, — заметил дурак, унося чайник в кухню. — Мою чашку делишь на две воды, а свою — нет. Не понимаю! Мишка потер лицо в знак дураковой непонятливости. — Пожалуйста, считай меня странным, — разрешил он, отливая чай в блюдце. — Только — разбавь. Дурак пожал плечами и сделал, как просили. Затем в один присест осушил чашку и уставился в ожидании на Мишку. «Господи, — сокрушался тот под дураковым взглядом, попивая чай вприкуску с пряником, — мне что, змея придется тебе делать? Да?» Дурак услышал это немое роптание и пододвинул журнал с инструкцией. Мишка развернул его перед собой, пытаясь сконцентрироваться на чертежах и указаниях. Но думалось о другом. «Вот я был с тобой в последний раз по-хорошему так двадцать шесть дней назад, дурак. Сегодня наконец счастье свалилось — Глафира уехала в город на день рождения подружки. Я идиотом выставился перед Колькой Салычем, отказавшись от пятничных мужских посиделок под пивко и разговоры о том, кто, как и на каком боку жарит своих жен ночами. Отыграв десять конов в подкидного дурака, еле спровадил тестя домой, изображая дикое желание спать. Едва, кстати, не свихнулся, когда, продув очередную партию, начал разбирать слово „спать“ — я изображал дикую усталость, пытаясь скрыть дикое желание. Но желание выражалось тем же словом, что и усталость… Думал — замкнет. Чуть не изобразил похоть перед тестем. Я был у тебя двадцать шесть дней назад, дурак. Целых двадцать шесть дней назад я, как мог, встряхивал твое тело массажем. Двадцать шесть дней я не накалывал тебя на свою булавку, самец ты мой бабочки обыкновенной. У меня времени до утра. Времени — до утра! » Он взглянул на подстриженного дурака и подумал, что у него нет, твою мать — да, твою мать, дурак! — времени на ерунду. Он в кои-то веки выбрался дать живительного жару костям, мышцам и суставам этого мастера-покупать-в-магазине-клей-с-пакетами, выжать из идиота пару стонов вот этими натруженными работой, огородами, сеном, грудью и щелью Глафиры руками и, что уж тут миндальничать, опустошить мошонку в любимого человека. А этот человек… Ай, что этот человек! Только и думает о воздушных змеях. «Но это вовсе не ерунда, — как бы говорил всем своим видом дурак, спрятавший ладони между коленками и глядевший на Мишку немигающе. — Ты сделаешь змея, и тогда все будет прекрасно. Все будет — как в сказке. Вот увидишь!» Мишка хлопнул ладонью по столу. — Ладно, за дело! — он поднялся с табуретки. Дурак подскочил следом. — Пошли в чулан, — дал направление Мишка Дурак вперед него выбежал из избы. Мишка закатил глаза и, допив еще горячий чай в одно дыхание, вышел за дураком. А тот в полной темноте уже долбался с заедавшим навесным замком. — Ну, что там? — спросил Мишка, включая свет. Дурак мешкался у двери. — Давай я, — предложил Мишка, подойдя близко и пытаясь отнять руки парня от замка. Дурак оставил ключ в покое, а сам повернулся и поцеловал опешившего Мишку в губы. — А язык че спрятал? — пожаловался довольный Мишка. — Почему спрятал? — в голосе дурака сквозила улыбка. — Я прямо сейчас тебе его покажу. Мишка толкнул дурака в дверь чулана и расцеловался так, что чуть не сломал навесной замок вместе с петлей.   — Слушай, а что ты требовал от Варвары «Момент»? В инструкции же ясно написано — ПВА, — поинтересовался Мишка. — Я до магазина пока дошел, забыл. Сказал, дайте клей. А она: «Момент», небось? Я что, клеям этим царь? «Момент», говорю. — Понятно, — все понял Мишка. Под верстаком среди банок с краской он приметил литровую бандуру ПВА. Присел на корточки. Отковыряв отверткой присохшую крышку, взболтнул содержимое и улыбнулся: — Живем. — Живем, — поддакнул дурак, опершись руками о коленки. В вырезе рубахи Мишка увидел дураковы соски. — Да не даром живем, — отвел он взгляд и поднял с пола обломок деревянного штапика. Двинув к дураку банку и вручив штапик, сказал размешать расслоившийся на белый осадок и прозрачную жидкость клей до однородности: — Нафиг в магазин таскался, когда дома все есть?   Хотя на дворе стоял конец июня, а село располагалось на широте, где летом — ночи белые, естественного освещения все равно не хватало. Поэтому Мишка предложил, чтоб не светить окнами на всю округу и не привлекать постороннего внимания, перебраться и ваять змея в чулане. Разглядывая принесенные дураком материалы, Мишка делал ремарки: — Ты что — дедовы бамбуковые удочки для каркаса взял? Дурак кивал. — А это зачем? — поднимал Мишка с верстака галстук в мелкий желтый горох. — Это для хвоста. Мишка оборачивал галстук вокруг шеи и высовывал язык, изображая удушение. Обмеривая линейкой сикось-накось вырезанное из пакета тело змея, Мишка хвалил дурака: — Хорошо выкроил. Молодец. А по поводу расцветки добавлял: — Надо было с яблоками пакет брать. Был бы змей в яблоках. Как конь. С «Моментом» у дурака вышел цирк, конечно. Выяснилось, что клея того несчастного требовалась — и то необязательно — всего несколько капель — чтобы укрепить нити обтяжки в насечках на каркасе. И смех, и грех!   Змея они доделали к часу ночи. Солнце висело уже довольно высоко над горизонтом. Душный грозовой день с ливнями дал ясную свежую ночь и юго-западный ветер, идеальный для того, чтобы отправить дело рук их в небо. Глядя на готового к запуску змея дурака, Мишка чуть не плакал, прощаясь с возможностью побыть вместе. Так чтоб кожа к коже. Договорились выходить по отдельности и встретиться чуть севернее за оврагом на краю села. А там уж идти дальше на поиски подходящего аэродрома. Перед самым выходом Мишка вдруг стукнул себя по лбу, вспомнив о чем-то, достал из рюкзака бутылочку темного стекла и поманил мужа. Пахнуло кулинарно-душисто, когда он нанес на тыльную сторону дураковой ладони несколько прозрачных капель. — Хочу испытать новое массажное масло, — дал Мишка ненужную дураку сейчас информацию. Тот ничего не ответил, только растер по требованию испытателя масло по коже. Он был полностью сосредоточен на походе, уже стоял у порога с обернутым для надежности в одеяло змеем и только ждал отмашки стартануть. — Иди первый, — сказал Мишка, убирая флакон в рюкзак.   Они встретились за оврагом и, удалившись от села на приличное расстояние, вышли на дорогу, по которой обычно местные пастухи гонят совхозное стадо на выгул. — Отойдем километра на два севернее, — сказал Мишка дураку. — Чтоб уж наверняка. «Чтоб уж наверняка, что? — попросил внутренний голос продолжить. — Чтоб уж наверняка не зашквариться перед людьми?» — Ой, что я вижу! Мишка Попов гуляет ночами с местными дураками, — как наяву он услышал возможный вариант местной сплетни. — Не порядок! Куда они? Почему вдвоем? Почему в такой час? Странно все это. Подозрительно даже. Надо завтра у Глафирки спросить, какого это для ее муженек гулянья с дураками устраивает? Навязчивая болтовня опять начинала звенеть в Мишкиных мыслях на одной противной ноте. Он тряхнул головой, потому что иногда ему это помогало. Но тряхнув головой в этот раз, понял, что звон не исчез, а как бы даже зазвенело и снаружи. — Вот сволочи! — со злостью хлопнул себя по шее Мишка, убивая успевших отлично пожрать комаров. Это они, оказывается, взяли одну ноту с потенциальными сплетниками. Как он сейчас хвалил себя за то, что сообразил забежать домой и кинуть в рюкзак репеллент. Обрызгавшись им от души, догнал дурака и выругался: — Олух! Ты что, не чувствуешь, что тебя едят? — согнал он с головы и лица парня гнуса и потребовал закрыть глаза и рот, чтобы распылить антикомарин. Дурак зажмурился и бережно обнял змея в одеяле.   Время перевалило за два часа. Мишка понял, что поход его начал, мягко говоря, утомлять. И если с комарами вопрос был отчасти решен, то от мыслей деться было некуда. Можно было бы отвлечься и повести себя, как ебливый пес — верное средство, ведь. Но валить на землю человека, который идет запускать воздушного змея… Галоши месили грязь. Он устал. Он не спал почти сутки. Радовало, что завтра, то есть сегодня, суббота и не надо подниматься спозаранку. Хотя — тут как лечь. А в общем-то надо, видимо. Потому что к одиннадцати утра все равно ехать в город за Глафирой, а там они договорились по магазинам прошвырнуться: обои выбрать и иже с ними. Мишка сжал зубы. На всех сразу: на Глафиру, на обои, на дурака с его заморочками. Хотелось знать, как он докатился до жизни такой? Двойной, то есть. И что он делает не пойми где, хрен знает во сколько времени в компании субъекта, который явно родом с дуба? Это вообще нормально, когда тебе нравится человек с воздушными змеями на уме? Змей — он хуже или лучше платьев, помад или, например, тех же обоев для городской квартиры? С квартирой Глафирка, конечно, его уже поддостала. Лето. На работе — аврал, дома — два огорода: ее родителей и их. А она об одном думает: о ремонте и переезде в город. Старики Глафиркины постарались: сложили вместе накопленные капиталы и купили на свадьбу молодым убитую двушку в райцентре. С которой он теперь долбался, как дятел с дуплистым деревом. — Зато в городе будете, в цивилизации, — приводил доводы тесть. — И мы недалеко — взяли да приехали. Двадцать минут на машине да по хорошей дороге — это же прелесть! Приехали — вскопали огород. Снова приехали — посадили картошку. Летом немного помотались, пропололи грядки, потравили колорада, туда-сюда. Осенью — сняли урожай. И всю зиму — со своими запасами. Детей на лето к нам на коровское молочко и натуральные продукты. А работу ты, Мишка, со своей специальностью легко найдешь. Механики везде нужны… «Ну, да. Или массажисты», — усмехнулся мыслям Мишка. «Тестю надо было не на совхоз всю жизнь пахать, а работать семейным психологом. Такие советы даром дает, а мог бы зарабатывать. По нему все идеально получается, — размышлял он, прожигая в спине шедшего впереди дурака дырку. В форме сердечка дырку. — Глафира — это альянс. Это продолжение рода. Это устойчивость. Это суть жизни человека обыкновенного, которые тащит на себе весь род человеческий. Она сметливая, видная, практичная, все женам жена. А этот же…» Дурак будто услышал, что о нем речь, остановился и обернулся на Мишку. «Этот же — полная противоположность: картошку не садит, грядки не полет, колорада не травит, запасов нет, коровы нет — хотя коровы у них и с Глафирой нет, пользуют тестеву буренку, на четверых выше головы хватает, еще и продавать что-то умудряются, — короче, ничего у дурака нет, кроме разваливающегося трехстенка и безумной, ветреной, безалаберной, невменяемой башки на плечах». Даже любви у него к нему нет. Наверное. Тут Мишка не знал точно. Но в минуты такой ненависти, как сейчас, ревновал и хулил дурака по-черному. И вот теперь дошел мыслью до того, что по безумию своему дурак может нагнуться перед каждым, кто даст хорошего тычка, и отсосать любому, кто вынет ремень из брюк… Мишка остановился от своих поганых мыслей и прикрыл глаза. Это уж была совсем не правда. Это уж была совсем какая-то дичь. С дураком сложно, да. Как с ровным белым листом и краткой инструкцией по складыванию замороченного оригами-дракона. Иногда так сложно, что хочется смять и выкинуть. Мишка приходит к нему и не знает, кого встретит: уткнувшуюся в спинку дивана статую, которую приходится отхаживать по щекам, чтоб заставить очнуться, или веселого трудовика, что непременно должен выточить из столового ножа арабский клинок, испечь трехуровневый торт или, как сегодня, изготовить летательный аппарат на веревке. А еще у него проблемы с чувствительностью. А еще он странно смотрит. Бывает, так отдалится от мира и от него, что страшно становится, а бывает так близко подойдет, так понятен станет, такую ласку задаст, что держите, семеро, мое бедное сердце. «Ты не падал с дуба, — вспомнил Мишка дерево, открывая глаза. — Это я на дуб — влез. И днем, теперь, и ночью там, как лох, влюбленный в дубовый лист. Японское что-то, да? Такое — про нас… Как хорошо, что ты молчишь сейчас. Попробовал бы я стать вот так с закрытыми глазами и не открывая рта перед Глафирой — наслушался бы квохтанья на тему. Здесь же — полная тишина. Спасибо тебе за эту остановку…»   Мишка окинул местность взором. По правую сторону от дороги в низине темнел пляжный карьер с песчаным дном. А по левую — за низкорослой смешанной лесополосой находилось законсервированное месторождение строительного камня. — В лес, — махнул Мишка головой влево. За леском начинался относительно ровный участок земли, являвший собой борт карьера промышленного. И который, как решил Мишка, выступит отличной стартовой площадкой для змея. Они вышли к полю, часто испещренному грязными лужами. Мишка тут же приметил большую сухую кочку у кромки травы и приземлился на нее, переводя дух: — Здесь наш аэродром. Дурак положил одеяло в траву, развернул змея, взял его в руки и взглянул на Мишку. — Выйди туда и повернись спиной к ветру, — скомандовал тот, указывая направление. Дурак отошел и повернулся. — Возьми змея за уздечку, — продолжил Мишка с кочки. — Ты помнишь, где уздечка? Дурак невнятно кивнул и вроде бы справился с задачей. — Подними его выше и попробуй словить ветер. Как только почувствуешь, что змей поймал его, отпусти уздечку и понемногу ослабляй нить. Дурак ловил ветер, а Мишка смотрел, положа локти на колени и теребя пальцами нижнюю губу. Вдруг змей поднялся в воздух, Мишка от удивления открыл рот. Но через мгновение закрыл: змей долетел до какой-то невидимой границы, тюкнулся о нее носом и упал в лужу. Дурак несся доставать их поделку из воды и снова пытаться запустить ее в небо. Получалось одно и то же: взлет, остановка и падение. «Ветер сильный, — размышлял Мишка, направляясь к дураку. — Или с уздечкой что не так». — Давай вот что, — остановился он напротив вымазавшего в грязи дурака и не менее грязного змея. — Ты отходишь с ним вон туда на сорок шагов, поймаешь ветер тем же манером, дашь знак. Идет? Разматывая леску и наблюдая удаляющегося дурака, Мишка опять впал в задумчивость. Тебе только змея хочется, да? А Мишку? Или я так — просто фрагмент банного веника на твоем тощем заду? Зачем я тут? Зачем — с тобой? Зачем — так привязался к тебе? Это же ненормально — так к людям привязываться! Вот с Глафирой нормально. С ней — спокойно. Она сейчас в тридцати километрах отсюда — ну и ладно, ну и пусть! Тебя же — не увидь хоть раз за день и первая мысль: не лежишь ли в голодном обмороке на своем продавленном диване, вторая: не съели ли тебя твои любимые бродячие собаки, с которыми ты носишься, как с детьми малыми, третья — чуть лучше первой и второй… Иногда Мишке казалось, что дураку он кто-то вроде старшего брата или даже отца. Но тогда Мишка вспоминал, что и сам отцом сделается уже, в октябре. И может, отвалится тогда дурак? Мишка потряс головой. «Нет, не отвалится. Да и не сын он мне, что за дурость. И не брат в самом деле. Люблю я его».   Дурак «разбудил» Мишку, свистнув через два пальца: — Словил! Мишка махнул рукой: — Отпускай! И дурак отпустил змея. Закусив от удовольствия язык, Мишка потянул леску на себя, чтобы найти баланс. Дурак уже бежал к нему, а добежав, упал в грязь на колени и задрал голову к небу. — Подсоби, — попросил Мишка, указывая на катушку с леской. Дурак взметнулся с земли, не отрывая взгляда от змея в персиках. — Ну, бери! — нетерпеливо сказал Мишка. Он передал дураку катушку. Тот, в растерянности ахнув, принял управление и ушел в небеса с головой. Мишка нашел ту самую кочку, опять положил локти на коленки и снова взялся пальцами за нижнюю губу. Змей летал по небу. Дурак бегал внизу. — Наваждение какое-то, — пробормотал Мишка, падая спиной в траву. «Прав тесть, в город надо переезжать. Поближе к цивилизации. Подальше от таких вот… У меня так с ним все силы кончатся. Я же ему даром не сдался. Вон, змей воздушный сдался. Я — нет. Ну, массаж, ладно. А все остальное?» А что — остальное? Тебе какого рожна надо? Чтобы в рот заглядывали? Чтобы еду готовили? Чтобы мягко стелили да от души стонали? Пожалуйста! О жене своей по почпорту не забудь. Все это у тебя есть. А представь, если идеально было и там, и там? Так, наверное, и рот бы от заглядываний свой уже захлопнул. И переедал бы не в удовольствие. И стоны партнера — подушками глушил. Мишка уловил краем взгляда цветной лоскуток в небе, пробежал глазами по нитке вниз и остановился на грязной фигурке дурака. Сердце простучало неровно. Простучало любя. «Не цветочек я, чтоб вянуть от таких мыслей. Сто раз по сто ведь уже все решил. И вот опять руки опустил ниже коленей. Жизнь одна, а меня на всех должно хватить. Везде надо поспеть. В конце концов для чего человеку такой жирный мозг? Чтобы лучше врать, Глафира. Для чего человеку врать, дурак? Чтобы любить тебя и чтобы трахать тебя. Пусть хоть полчаса в месяц». — Но сегодня не обломится и этого, — Мишка посмотрел на стрелки часов и прикрыл глаза буквально на секунду.   Проснулся от сутолоки ощущений: в паху царило томление, голый живот обдувал теплый ветерок, в обнаженную жопу впивалась колючая трава и кто-то гонял сухими руками его сухую шкурку. Мишка открыл глаза — дурак сидел рядом по-турецки и ставил его прибор. Парень мутным взглядом посмотрел на часы — проспал он минут двадцать — и согнал с голых участков налипших комаров. — Ты спец, — сказал Мишка, кладя руки под голову и чувствуя дрожь за солнечным сплетением, — обнажил моя чресла, а я даже не проснулся. Дурак улыбнулся. Посчитав, что Мишка достаточно отвердел, он закончил с постановкой, поднялся, выбрался из галош и спустил с себя выпачканные в грязи штаны. — Куда! — прикрикнул Мишка, когда дурак сел на него и завел руку назад, чтобы направить в себя. — Ты обалдел без мази? — Забыл, — признался дурак. «А я не забыл, — усмехнулся он. — Чуть не выложил в избе твоей на стол, чтоб лишнее не таскать». Мишка нашарил рюкзак, достал давешнюю бутылочку с массажным маслом, выругался на нее, достал другую, знакомую дураку, выдавил из нее на ладонь и сделал, что нужно. Лицо дурака при посадке, как обычно, не читалось. Он затаил дыхание, медленно пряча Мишку в нутро. — Скажи, что хочешь этого, а не благодаришь меня за змея, — нагнул он дурака к себе за шею и коротко поцеловал. — Я благодарю тебя за змея, — не удивил Мишку дурак. Мишка сжал руку в кулак на дураковой шее и стукнул за правду по лопатке. Затем собрал, какую смог, через одежду дуракову кожу на спине в складки и толкнул в исходную позицию. Чуть не крикнул от этого перемещения: — Никого так не благодари. Кроме меня. И рубаху сними. «Сам научил», — корил себя Мишка за то, что отношения начал в духе «давай меняться». Он не мог расслабиться. То ли усталость сказалась, то ли что еще, но… Дурак двигался не эстетично. Ему было пофиг. Он смотрел в небо и все норовил упереться руками Мишке в живот. Мишка гладил их и перебрасывал то на свою грудь, то просто в стороны, чтоб не мешали. Солнце светило сбоку, и он отметил, что дураковы соски отбрасывают тени на кожу слева. «Как гномоны солнечных часов, — подобрал сравнение Мишка, большим и указательным пальцами мацая коричневатые вершины, — и также бесстрастно отмерят наше время». Он накрыл грудные мышцы мужа ладонями, как будто останавливая ход времени. Но время не поддалось. А все потому что дурак продолжал вести себя как механический заводной цыпленок, из тех что скачут, даже упав на бок, пока не кончится завод пружины. Мишка убрал руки, отвернулся и поддел зубами обручальное кольцо, которым женил на себе его дурак. Он носил его на левой руке, а на правой, как полагалось, болталась тонким ободком Глафирка. — Господи, помедленней, — попросил Мишка не поворачиваясь. — Я понимаю, ты хочешь побыстрее закончить, но… Дурак остановился вовсе. — Я хочу побыстрее сделать тебе — хорошо, — вдруг жарко шепнул дурак Мишке в шею. — Ты любишь так. Мишка не понял, когда парень успел наклониться. Он повернул голову и встретился с дураком взглядом. Тот не мигая переместился обратно. Мишку выгнуло от этого движения: — В начале я быстро не люблю. Ну-ка, ляг на меня. Дурак лег. — Чуть выше, — приподнял за бедра дурака. — И ладони под голову. — Да под мою голову, — захохотал Мишка на парня, сложившего руки в замок на своем затылке. Мишка обнял мужа и начал медленно двигаться сам. Дурак прижимался щекой к его виску. Мишка собирал валиками кожу на дураковой спине и пытался дать из своей позиции хоть немного удовольствия верхнему. — Губы, — требовал Мишка, переместив руки со спины на шею. Любовник давал в себя войти и здесь. Задыхаясь, Мишка отстранялся, принимаясь сгонять с жопы и спины дурака комаров, хотя сам не понимал, что делает доброе дело, находясь далеко от мира, где есть эти гады. — Где твое рваное ухо? — интересовался Мишка. Дурак подавал ему ухо на укус. Мишка убыстрялся от такой исполнительности. — Где мои ключицы? — шептал он, разлетаясь на косточки и кусочечки. Дурак находил их губами: — Вот они. Не потеряй. — Ежика ко рту поднеси, — совсем уж сбредил Мишка. Дурак не поднес. Но Мишка обнял сильной рукой затылок и повернул дуракову голову так, чтобы достать губами до колючих волосков. Фигура их сегодняшней любви была в новинку для обоих. Дурак никогда не начинал сам. А Мишка всегда выбирал одно из двух: либо пристраивался сзади, либо коленки на плечи и вперед. Ездоком дурака он брал впервые. И это было так по-родному: Мишка целовался и обнимался напропалую, попутно давая неопытному по части ласки парню смешные для чужого уха советы. Но фигура эта оказалась и весьма энергозатратной. Мишка думал, что раньше, чем он кончит, его прикончат от напруги ноги и пресс. — Теперь ты, — передал он эстафетную палочку дураку, целуя в губы. Тот выровнял спину и самостоятельно повел Мишку до желанной цели. Вот тут Мишке стало уже не до эстетики. Где придется, он гладил любовника-нетулаку, как ведьмы над котлами гладят пары своих зелий. Обережно и с молчаливым восторгом. Он хотел оказаться ближе — пожалуйста, Мишка подскакивал, обнимал дурака за шею, прижимался грудью, целовался, как Брежнев, и падал в траву, готовый вот-вот упасть и подальше. Когда половые рецепторы объявили аут и начали выводить его из игры, Мишка прижал одну ладонь к животу дурака, а вторую к бедру, останавливая тем самым. А затем вдруг увидел в небе змея в персиках. Наколдовал, что ли? — Ты упустил нашего змея? — спросил устало опустошавшийся Мишка. И совершил ошибку. Дурак подскочил, как ошпаренный, едва не кастрировав парня. И отбежав чуть поодаль, развернул одеяло. Убедившись, что змей не упущен, повернулся к Мишке и поднял большой палец вверх. Дескать, все на месте. Обалдевший Мишка обтирался носовым платком, ругаясь на нажравшихся задарма комаров и на взявшего так беспардонно фальстарт любовника. Поднявшись и вернув штаны с трусами на место, Мишка подошел к обнаженному дураку. Взяв его за руку, поднес тыльную сторону ладони ближе к лицу и уточнил: — Чувствовал что-нибудь? — То место как будто… — подбирал слово дурак. — Не знаю, как сказать. Но потом все прошло. — Отлично, — порадовался Мишка. Он достал из рюкзака любовно приготовленное им масло и попросил дурака сложить ладони лодочкой. Отмерив в лодочку нужное, на его взгляд, количество масла, велел распределить в том самом месте. — Весь блестит? — спросил Мишка, усаживаясь напротив и рассматривая тело мужа. — Весь. — Спрячь теперь свое достоинство в руки. Дурак спрятал. — Почувствуешь что-нибудь, скажешь, — Мишка подмигнул дураку. Тот отзеркалил жест. Пока не происходило ничего. Мишка заметил, что голого дурака в наглую пользует гнус. Он встал, распылил репеллент. Дурак глядел на Мишку с баллончиком в руках. А Мишка уставился на тени, которые они с дураком отбрасывали на траву. Солнце было совсем высоко. Ветер стих. «Я хочу вместе позавтракать. Я хочу тебя еще раз. Но в постели. И массаж. Нет, массаж, если что, вперед постели, — строил в уме предстоящее утро Мишка. — Успею ли — все? Через семь часов нужно ехать в город, за Глафирой и обоями. Как бы не уснуть за рулем…» — Миш, — разогнал Мишкины думы дурак. — Ну, — Мишка чуть не улетел на крыльях любви от своего имени в устах малохольного. — Поехали на море… — Чего?! — очнулся он, тут же забыв про крылатость и переводя взгляд на дурака. «Здравствуйте-приехали!» — подумал Мишка, пытаясь выяснить по устремленному в одну точку взгляду дурака, шутит тот или нет. — На море поехали, — ответил дурак, проведя туда-сюда руками. Видимо, пошла реакция. — Змею нужен морской воздух. — Ах, змею нужен воздух? — съехидничал Мишка. — Ну, тогда мы обязательно едем. Вернемся в село, в мой УАЗик прыг да с ветерком помчимся. На недельку, как в песне поется… Он открыл было рот, что напеть известный мотив, но дурак от такого оголтелого согласия, счастливый, вдруг свалился на землю. Упал как стоял. Не отпустив впрочем хозяйства. Мишка не понял, что произошло: то ли очередной закидон, то ли нервный припадок. Он сам свалился рядом, как мешок картошки, и вгляделся в открытые дураковы глаза. А найдя в припадочном все признаки существования, неутешительно вывел, что эта скотина доведет его до инфаркта. — Миш, — снова мишкнул дурак. — Ну, что?! — Неделя долго. Ночи — достаточно. Мишка скривился и отодвинулся в сторонку: — Моря, знаешь, не разливают по первому требованию за первым же поворотом. До них попробуй доберись. Чтобы доехать до твоего, нужно два дня на поезде телепаться. А потом еще два обратно. Итого четыре. И к тому же южной ночью ты не увидишь змея. На юге — ночью темно всегда, — пытался отговорить Мишка дурака. Дурак глубоко вздохнул и посмотрел вопросительно на свои руки: — А на севере? — Что на севере? — Есть моря — на севере? Этим вопросом дурак сдвинул Мишкину географическую упертость в возможные в их двойной жизни широты: «Ну, конечно! Господи! Как он не догадался. Да тоже Комарово из песни, оно же в их Ленинградской области. На машине можно в день управиться». «Неужели все так просто?» — удивлялся Мишка, наблюдая поднимающего с земли дурака. — Ты куда? — спросил он. Чуть не добавив: а море? — Смою, — дурак показал подбородком на конструкцию ниже пояса и, как есть голый, направился в сторону карьера через дорогу. — Стоять! — бросился на него Мишка. Дурак дал деру, но Мишка нагнал его и сделал подсечку. Тот упал и перевернулся на спину, ловя напряженный от дела рук Мишкиных предмет. — Надо помыться. — Позже обязательно, — стоя над парнем, лыбился Мишка. — Вместе и искупаемся. — Там… — Что там? Рассказывай. — Опять не знаю. — Тебя это «не знаю» удивляет? Дурак кивнул. — Ты удивлен? Я тоже. — Как будто отсиженная нога! — сравнил дурак. — Ну, значит, сегодня ты у меня кончишь — по-человечески, — Мишка щелкнул крышкой откуда ни возьми взявшегося флакона с мазью, которую они использовали обычно. Выдавил на руку. — Иди ко мне сюда, — позвал он, отбрасывая мазь в траву. Дурак поднялся. А Мишка обошел его и встал со спины: — Теперь моя очередь, — сказал он, раскрывая поле для ублажения, и взялся за «ногу» двумя горячими ладонями. Дурак сноровил отпрянуть, но Мишка уткнулся подбородком в шейный изгиб парня и спросил: — Ну, мой хороший, как оно тебе? Дыхание, коснувшееся кожи, оказалось таким же томным, как и тепло, которое давали сейчас Мишкины руки. Дурака что-то заставило повернуть голову и выпросить у Мишки пустить этого томления ему в рот. Зачем-то вдруг так понадобилось. Мишка, понежив губы дурака, вник дальше, и они вместе вошли в какой-то невидимый круг. Он всегда входил в этот круг, когда Мишка грубил его телу. Но сейчас тот не грубил. А дурак вошел. И Мишка тоже. Мишка что-то придумал, обмазал его этим и вот теперь… И вот теперь дураку хотелось разодрать свою грудь короткими ногтями, чтобы спрятать позорный голос от чувств. Он выдохнул, задев-таки голосовые связки, и боязливо притих, вслушиваясь. Ну, вот. Куда без нее? — Заткнись, — сказала ему вдруг «его мать». — Замолчи! Дурак почесал лоб. Опять пришла. Как не вовремя. И так в голове все как топором вырубила, а приходит и напоминает, что он весь в своего папашу. И его ебучий род. И что под ногтями живут глисты и руки ото рта надо держать подальше. А то заведется в кишках табун белых червей. И что на общей классной фотографии надо улыбнуться так, чтобы зубов не было видно. Щель большая. Спрятать надо зубы под губами. И улыбнуться. Смотреть прямо. Не моргать. Она не собирается молиться за фотку, где он закрыл глаза, как индийский бог. И классуха. Она что, без нее не знает, что у него истощение? Что он дурно пахнет. Конечно, дурно пахнет. Ведь он дурак и не моется. В ванную его на аркане не затащишь. А ты что думал? Не моешься и пахнешь как манда француженки? С тобой поэтому никто не дружит. А девочки? Да я заебалась слушать, что ты их домагиваешься. Заткнись! Ты ими любуешься?.. Ну-ну! Замолчи. Если хоть одна чья-либо мать пожалуется мне, что ты доебываешься до ее дочки, отправлю тебя к деду утренним и вечерним автобусами. Понял, что придется оторвать, чтобы купить билет на вечерний рейс?   Он понимал, что технически матери рядом нет. Ее голос записался на какие-то неведомые пластинки, и они включались сами по себе или по рифме извне, повторяя одни и те же фразы. Мать его не доделала. Она его чему-то научила такому, что он вообще другой. Не такой как дед. Не такой как люди. То есть все люди разные, но вот он, дурак, отличается как бы видом. Как еж отличается, например, от зайца. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, мать отправила его — одним единственным, слава богу — утренним автобусом к деду. И началась другая жизнь. Городской бетон зарос густой травой. Солнце падало и поднималось из-за горизонта, а не из-за кирпича. Огурцы с помидорами росли на земле, а не на прилавке. И девушки. Каждую хотелось назвать либо Светло, либо Тонко, либо Звонко, либо Ярко. Он любовался ими и окружавшим их пейзажем, и успокаивался. С дедом белый свет был мил. Дед дурака — пытался доделать. Отучил ходить по стенке, занял домашним хозяйством, не запрещал грызть ногти, разговаривал громко, затыкая тем самым голос матери в голове. Бранился, конечно, тоже. Много. Но по делу. И чаще на дочь, а значит, по итогу и на себя. Он не был наказанием, как жаловалась мать. Да, обузой. Да, дураком. Но дед не смотря ни на что не покупал билет на автобус. А был всем на свете и вел за руку в нужном направлении. Казалось, так будет всегда. Но однажды дед не смог подать руки. И через день тоже. И послезавтра снова. А затем и вовсе в землю спрятался. Доделывать стало некому. И дурак бы совсем одичал, если бы не Мишка…   Заметив, что парень почти не дышит, Мишка разомкнул руки: — Тебе нормально? Дурак кивнул. — Продолжать? Кивок. Ага. Мать пришла. И мать ушла. Вернулся Мишка. Значит, настоящий — Мишка.   Мишка поставил дурака на колени и опять устроился сзади. И снова дурака как сунули в подходящий размеров чугунок. «Да, это он за спиной. Не она. То есть, можно открыть рот? Нет, постой. Она ушла недалеко. Да и… Не сегодня, ладно? Сегодня помолчи». Дурак приложил руки к груди. Провел пальцами. Потом снова. И снова. Мишка смотрел из-за дуракова плеча на эти движения. — Тебе пригодились бы ногти сейчас, да? — Да. Мишка поцеловал дурака в щеку: — И подлинней? — Как у Глафиры, — признался тот. Но Мишка не так понял сравнение. Мишка не догадался, что дурак дал пропорцию: ему очень хорошо, а надо молчать, а чтобы лучше молчать, нужны ногти такие, как Глафира себе делает — раскрашенные в разные цвета горные пики. Первый парень стиснул зубы, отвлекся от надрачивания и буквально отодрал руки дурака от груди, чтобы утвердить их на земле. — Ты шляешься по селу, — сказал он, раздражаясь все больше, — и все мимо, мимо, мимо и мимо — меня! «Мы договаривались, — подумал дурак. — Что не так?» После «мимо» Мишка будто сквозь землю провалился. Дурак не понял, куда все девалось. Он обернулся: Мишка раздевался. Ему опять требовалось обвести себя им? Дурак опустился на локти и стал разглядывать обгрызенные ногти. Еще пару дней и они совпадут по форме с фазой Луны: он вскинул голову вверх, ища глазами небесное тело. — Я уже кончил по-человечески? — спросил дурак Мишку. Может, он пропустил этот момент? Дурак правда не знал, поэтому и спрашивал. — Извини, — за что-то извинился Мишка, — сейчас. «К чему готовится, — дурак слышал возню за спиной и продолжал сравнивать ногти с луной. — Я уже готов». — Встань с карачек и ляг на спину. Дурак лег на спину. Мишка переступил через него и сел на бедра, повторив недавний маневр мужа: — Как трава? Дураку до травы не было никакого дела: сверху оказался твердый, как нагретый солнцем камень, человек. — Если моя жопа сгорит, — предупредил Мишка, привставая и оказываясь на самом кончике горячего дуракова конца, — а моя жопа сгорит, ибо масло жгучее, — подытожил он, — к морю не поедем… Как Мишка и ожидал, соленая вода оказалось важнее: дурак попытался скинуть парня. Мишка от движухи в непривычном месте выругался так, будто его молотком по пальцу ударили, не меньше. Дурак притих. — К морю не поедем — завтра, нетерпеливый ты мой, слушай до конца, — продолжил полудыша Мишка, минуя половину сладкого, как он надеялся, для дурака пути, — мне надо выбрать время, понятно? — Понятно, — согласился дурак, чувствуя, что Мишка оградил его собой полностью. Впервые. Он даже не воображал себе такую перестановку. А Мишка взял и поменял их местами. Глядя, как муж охая поднялся и опустился, он спросил: — Я первый? Мишка, посмеиваясь и начиная гореть в месте стыковки, ответил: — Да, мой хороший. Эта невинность — твоя.   Было ярче, чем с руками. Звонче. Светлее. Теплее. И даже горячо. Мишка вдруг сделался как все сельские девушки сразу. В одном хороводе. Дурак оказался в центре и, растерявшись, прикрыл глаза локтем. Хороводник вел хоровод уверенно и ждал, что каменное изваяние, — такие еще в народе «болванами» называют, или дураками? — как-нибудь сообщит, что ему удивительно приятно иметь — такого человека. — Не молчи, — просил Мишка, убирая ладони дурака то от лица, то от поцарапанной груди. Дурак мотал головой. — Хоть в рот мне поскули. Никто не услышит, — наклонялся он к мужу и накрывал его губы своими. Но дурак язык как веревочкой завязал, лишь изредка подключая голос на выдохе. А когда его мелко затрясло, и он попытался выползти из-под Мишки, а тот не отпускал, подняв с травы и крепко обняв, дурак услышал ответ на свой вопрос: — Вот сейчас — по-человечески… *** — Бодрая водица, — сделал пробу пальцами ног Мишка, затем вынес перед собой руки и прыгнул, красиво входя в воду. Он вынырнул далеко от берега и махнул дураку, дескать, твоя очередь. Дурак попытался сгруппироваться, как Мишка. Ему показалось, что у него получилось, и он бестолково свалился в воду, ударившись и наделав брызг. Мишка видел провальный нырок и ждал, пока нарисуется дуракова головушка. А она не нарисовывалась. — Нарисуется, — не сомневался Мишка. — Нам еще на море надо. И вообще — дальше жить. Он потер лицо ладонями и глаза чуть не зашторились от краткого мига темноты, а сам Мишка едва не клюнул носом поверхность воды. Нужно было откуда-то брать силы до вечера. «Масло что надо», — кривился он на остаточное жжение. Но потом бодрил себя: они все-таки должны и могут успеть вместе позавтракать. Вжарят яиц, разогреют остатки вчерашней картошки, накипятят чайник… Дурак вынырнул неподалеку. «Хотя бы так», — утешал себя Мишка. — Поторопись! — подогнал он, уходя с головой под воду.