Дурак и его первый парень

Мишка приподнялся на локте и навесил над глазами ладонь от солнца. Дурак зашел в речку и сел на корточках, разглядывая выросший посреди воды букет желтой калужницы. На другом берегу стояла над водой искусно вытесанная природой скала, поверху которой росли черно-зеленые ели и березки. — Игорь, выйди на берег! — попросил Мишка. — Вода ледяная, чирьев нахватаешь. Дурак только ниже наклонил голову, обнюхал желтую шапку цветов и встал на колени для удобства. За футболку достал дурака из речки Мишка. — Отсюда видно каждый лепесток, — сказал Мишка, усадив дурака на нагретый солнцем валун неподалеку. Постоял и примостился рядом плечом к плечу, подвинув мужа к краю. — Красиво здесь, — залюбовался Мишка окружающим диким пейзажем. — Туда хочу, — показал дурак на скалу напротив. — Далеко, — сказал Мишка. — А ты думал, — повернулся к удивленному дураку Мишка. — Вброд здесь реку перейти можно, мелко, но наверх не вскарабкаемся — круто. А дальше и выше по течению глубоко, да и речка быстрая — еще унесет. Дурак открыл рот на желанную скалу: как так? Мишка вплел пальцы в волосы на затылке Игоря: — Другую найдем, — сказал он откинувшему за лаской голову дураку. — Здесь берега скалистые. Молчаливый северный лес обступил кругом. Мишка оглянулся назад, в темный ельник. И снова вернулся к отшлифованным до блеска камешкам на берегу. Солнце вдруг скрылось за низкими тучками, сделалось зябко, и Мишка проснулся, уставившись в потрескавшийся больничный потолок. — Как инфаркт?! — возмутился отец. — Вот так, папа, — Глафира поставила локти на стол и закрыла лицо руками. Мать Глафиры перекрестилась и попросила у Господа, чтобы он спас и сохранил Мишку. А Глафирин отец, которому инфаркт всегда казался обязательным этапом в жизни стариков, а не молодых мужиков, кажется, принял, слова дочери на веру. — А как дальше… — только тихо доспросил он. — Как дальше что? — спросила Глафира, убирая руки от лица. Наверное, подумалось ей, папу интересовало, как дальше жить с таким сердцем, как семью содержать, как работать на заводе, как хозяйство вести, как сажать огород. Вообще, как жить после инфаркта оставшуюся жизнь? Осторожно? Не торопясь? Не напрягаясь? То есть, в треть силы? То есть, не по-мужски?! — Как он вообще? — спросил отец совсем другое, наблюдая за женой, искавшей в ящике буфета пахучий корвалол. Глафира разгладила скатерть руками. — Во-первых, жить будет, — сообщила, слегка улыбнувшись, Глафира. — А во-вторых, на другой сосуд Мишке поставят стент, и он заживет как раньше! — Это еще что? — тихо спросила Мишкина теща, пододвигая к дочери чашку с сорока каплями корвалола. Глафира поглядела на маслянистые разводы на поверхности и выпила освежающей водицы. — Это такая маленькая металлическая штучка, — девушка разглядывала уже пустую чашку. — Вставляется внутрь больного сосуда, чтобы он мог функционировать. Чтоб человек жил полноценную жизнь. — Ничего себе, — присвистнул Павел Владимирович. — Так это зять у меня теперь будет с железом в сердце! Жена шикнула на мужа: — Чего болтаешь, олух ты царя небесного. Хоть сейчас бы оставил свои шуточки! — Но что-то я слабо верю во все эти обещания… — глянула Глафира на мать. — И вообще, мы разводимся! Мать села на стул и сама схватилась за сердце. — Вы че, ребята, охренели? У вас ребенок! У вас дом! Что случилось? — строго спросил отец, вдруг вспомнив вчерашний день. — Что за спектакль ты устроила по телефону? Мы с матерью едва в город не рванули, да на автобус последний не успели… Дочь молчала. — Она вчера нахрена в город поперлась? — спросил он у жены. — Дак Мишку проводить как бы… — Это она сделала, — подвел отец и стукнул пальцем по столу, — только не туда, куда надо. Ты скажешь или нет? — вышел мужчина из себя. — Изменил он мне, — Глафира, как маленькая, поставила подбородок на стол. Отец хотел было что-то сказать, но, усвоив полученную информацию, только развел руками и спрятал их за спинку стула. Мать подошла к Глафире, сгребла в объятья и крепко поцеловала в макушку. Отец прокашлялся и философски заметил: — Глаша, люди не волки и не лебеди… — Ты хотел сказать, люди — бляди? — съязвила Глафира, утыкаясь лицом в материну руку. — Тише, тише, Тимушку разбудишь, — погладила мать дочь. — Ну, хорошо! Понятно, сблядовал парень, — согласился тесть. — Такой же грешник, как все. Но инфаркт… Как это произошло? Глафира молчала. — Как, как, — передразнила мать. — Всё-то тебе знать надо, умник. — Неужели на любовнице? — наигранно восхитился Павел. — Как в кино? Ты что — его снимала с этой разлучницы? Мать провела ребром ладони по горлу, показывая мужу, что кирдык ему. — Тебе, пап, в цирке надо выступать, — слабо сказала дочь. — Клоуном. — Его инфаркт хватил из-за твоей сцены? — мрачно догадался тесть. — Так, дура! — воздел он руки к потолку. — Значит, мимолетное это! Вы ему важны — ты и Тимка, — жестикулировал он вовсю, показывая на родственников пальцами. — А разлучница… Да плюнь на нее и разотри. Тут надо жизнь выравнивать, а не разводиться! «Там такая разлучница, что вам и не снилось», — улыбнулась Глафира родителям, вспоминая вчерашний день. Как полная идиотка, постигала она тот Мишкин огородительный жест. Как он спрятал дурака за спину. Как встал напротив (не перед, а напротив!) жены своей широкой грудью. Ей сделалось одновременно и смешно, и мерзко, и тошно, и завидно. И вся их жизнь, которую она распланировала наперед до конца дней своих, дала такой крен, что уже в ее воображении обои, которыми Мишка оклеивал их квартиру прошлым летом, стали вдруг облетать со стен и падать на пол длинными полосами. Дальше Глафира всё запомнила урывками: то она пыталась вцепиться дураку в глаза, то раскладывала Мишке, что сына он больше не увидит, то показывала пальцем в ясное небо и проводила параллели с его голубизной и стоящими под ним парнями, то вырывалась из Мишкиных усмирительных объятий, в которые мужу удавалось порой ее заключить. Потом все вокзальное куда-то подевалось. Раннее утро стало жарким полднем, а декорации вокзала — стенами квартиры. После нескольких банок пива она отдраила весь хрусталь в серванте, подолгу проверяя скрип стекла на идеальную чистоту. Звонила родителям. Сказала, что разводится. Просила передать трубку Тимке, чтобы тот поплакал в динамик отцу — в последний раз. Мишка вырывал трубку у жены и обещал сыну и Глафириным родителям, что приведет девушку в чувства. Такое бывает. Нервный срыв, ничего особенного, сейчас оно с каждым вторым. Под его молчаливым взглядом Глафира продолжала наводить порядки в квартире, по пути обещая навести порядки и в обществе, дескать, это ж надо так бабский род позорить! Пидорасы! Мишка, как свихнувшийся джинн, появлялся и исчезал в доме: то выходил покурить, то — глотнуть кислорода, то — сберечь жену от тесака, который просился сдури в руки. — Ты грязный, грязный, грязный! — повторяла Глафира, надраивая ложки. — Грязный, как тот урод! Мишка, как двоечник, собирал вещи в чемодан и принюхивался к вороту футболки. Нечем было крыть. «Грязный пидор, изменивший красивой жене с уродливым инвалидом». — Ненавижу тебя, Миша, — прошептала Глафира, когда наконец вечером муж и жена не оказались друг напротив друга за кухонным столом — вроде как для переговоров. — Шмотки собрал? — спросила девушка. Мишка кивнул. — Ты сегодня две жизни погнул, — сказала Глафира. — Мою и Тимкину. Запомни это. Мишка потер грудь. — Уходи, и чтоб духу твоего здесь больше не было. — Не торопись, — попросил он, от чего-то кривясь. — Ты выпила. Давай завтра… — Я не тороплюсь! — возмутилась она. — И это несчастное пиво уже выветрилось. Я трезва. — А Тимка? — Что Тимка?.. — съязвила девушка. — Он тоже трезвый. А, постой, ты про другое. Тебе сын, наверное, нужен? — Нужен. — Ну, значит, отныне ты в нем будешь — только нуждаться… Она проследила, как Мишка встал и подошел к окну подышать. Там был воздух, на который он имел право. Потому что квартира была ее, родители все оформили на дочь. Стены, пол, потолок, оконные и дверные проемы, доски на полу, плинтуса — все ее. Но воздухом… ладно, так и быть, пусть дышит. Мишка и дышал. Тяжко. А ей только сейчас подумалось: как странно, что он не разогнулся, отойдя от табуретки. Так и стоит, скрючившись. — А попробуешь дележ устроить или соваться сюда, ославлю тебя как на всесоюзной выставке. Мишка попытался выпрямиться, но тщетно. Зачем-то протянул руку к хлебнице, нашарил кусок хлеба и откусил. Прожевал, глотнул и тихонько завыл. Она подумала, что в насмешку над ней: — Ты меня вообще ни во что не ставишь! Жрешь, когда говорю о серьезных вещах. Сын ему нужен… Ты бы вспомнил о нем, когда с этим отродьем ебался… На последних словах Мишка схватился за футболку, встал на колени и прилег на бок. Прям на пол, как на кровать. — Странный какой, — встала девушка и подошла к мужу. — Вставай, ты чего изображаешь, — притолкнула она его носком под бок. Не получив отклика, она наклонилась и заглянула Мишке в лицо. Мишка блеснул приоткрытым глазом. Она села на колени и попыталась его перевернуть, взяв за руки. Но кожа его была сырой, как будто Мишка только что из ванной вывалился. А губы — синие, как небо за окном. *** Мишка метал мысленные яблоки в потолок, чтобы хоть одно, как в сказке, сняло бы побелку и показало, как телевизоре, что там поделывает его дурак. Мишку из реанимации перевели в кардиологию, в которой он «швырял яблоки» уже четвертый день. Голова его напоминала ему калейдоскоп со стеклами: сменяли друг друга картинки о сыне, о дураке, о Глафире… Иногда эти стеклышки перемежались кривыми Мишкиными гримасами: это вспоминался тот вечер на кухне, когда ему понадобился хлеб, чтобы утолить голод и протолкнуть застрявший в пищеводе камень. Казалось, с желудком проблемы, который, когда Мишка пропускал прием пищи, болел аж до зубов. Иногда между сценками из его жизни фантомно звенело в ушах — тоже как пять дней назад. Глафира тогда спросила его о Тимке, думает ли он о ребенке? А Мишке уже было плохо, и сквозь дурноту ему успелось испытать и жалость пополам с жалкостью, и радость. Конечно, он думал. Он думал, хорошо, что у него есть мать. Я же сейчас сдохну! А у него мать есть, спасибо, Господи, что Тимка не один. У дурака вот моего несчастного — совсем никого… Мишка тогда понял, что паникует не как всегда (а как никогда) от своего состояния. Ему было больно, плохо, не вздохнуть, а ведь он совершенно не подготовил Игоря к самостоятельной жизни. Как он без меня? Пропадет ведь, как утренний туман! Представлял тогда Мишка в предобмороке. И мир темнел, заполняясь черными потусторонними мухами. А он жрал хлеб, чтобы сглотнуть камень и унять, казалось, голодный желудок. А болели — сердце и память. А потом и память подвела, сдвигая всех людей в сторонку. Серый хлеб не выручил. Смысл потеряло — все. И наступило какое-то предвечное одиночество. Мишка зажмурил глаза. Но легко, чтоб без напряга. От мыслей сердце частило. И даже, казалось, от мышц, напряженных вокруг глаз, оно частило. Мишке надо было менять свою натуру. И делать это по правилам. Например, ему позволили через несколько дней будто в замедленной съемке садиться в кровати и восседать возле нее в кресле. Или, какая роскошь, совсем скоро на променад можно будет выходить в коридор и медленно по нему брести из одного конца в другой. Медперсонал учил его жить чуть ли не по секундомеру и следить, чего он раньше не делал, за своим сердцем. Следить за тем, с какой скоростью вставать, поворачиваться, садиться и, извините, гадить. Следить, как танцор, за ритмом бренного нетанцевального тела, в карманах одежды которого теперь всегда и везде должен был болтаться пузырек с таблетками. А все для того, чтобы у сердца его сформировался какой-то особенный рубец… Сосед по палате дядя Петя, переживший второй инфаркт, но не потерявший чувства юмора, обрисовал примерный план Мишкиной жизни. Без купюр и с подробностями интимной жизни. Дежурная медсестра пыталась заклеить дяде Пете рот пластырем, дескать, здесь сердечники, а вы все байки травите. «А я кто? — спрашивал дядя Петя. — Бессердечник, по-твоему? Нет-нет, я людей успокоить хочу. Вон, какие молодые», — подмигивал он к Мишке, изображая, пока сестра отворачивалась, третий размер на своей мятой пижаме — кулаками из-под изнанки выпячивая на груди ткань. — Как там Тимка? — спросил Мишка Глафиру, когда жена вместе с отцом пришли его проведать в приемные часы. Ответил тесть: — В порядке всё, Миш. Растет наш мужичок! Мишка не знал, рассказала ли родителям Глафира, что у них как бы все-таки развод. Или нет. А если да, то в каких подробностях? Тесть был непривычно молчаливым, но скорей всего, потому что врач строго настрого запретил волновать больного. Глафира же отводила от мужа взгляд, а наедине остаться не пожелала. И поговорить о чем-нибудь важном не удалось. А о чём говорить? Развод? Ясное дело, развод, но потом, после. Это успеется. Тимка? Понятное дело, что останется с матерью. Понятное дело, что его махонький сынок, его нежное, беспомощное счастье, которое он встретил меньше года назад, оторвется от него — с мясом. Нельзя было так! Нельзя так… Запрещено. Это ошибка. Ошибка. Ошибка. Целая череда ошибок. Кто его в первый класс за руку поведет? А уроки? А рыбалка? А двойки? А футбол? А на свадьбу позовут? Или как в фильме «Зимний вечер в Гаграх»? После ухода родни он так задумался о сыне, что очнулся от тихой ругани медсестры, ставившей ему укол. Для сердца, думал Мишка, чувствуя точные и мучавшие грудь толчки. А нужно оно мне? А нужно оно мне. Для Игоря Васильевича, например. Дурак наравне с сыном был Мишкиной сердечной мукой. У Кольки Салыча, глядевшего в один из приемных часов на бледного друга растерянно, но ободрительно, он не решился попросить об Игоре. Не решился сунуть ключи от съемной квартиры и занять денег, на которые надо было купить мужу продуктов и занести их по такому-то адресу. Нет. Мишка, когда тесть через день растрепался с дядей Петей на общую их волнующую тему язей в реках Ленинградской области, краснея, выхватил тещину ладонь, сунул бумажку с адресом и вымолил о человеческой помощи. — Ах, вот он где, а мы думали, что того… — осеклась теща, но быстро спрятала бумажку в карман и обещала съездить к дураку. — Ключи у себя оставьте, пожалуйста, — попросил Мишка, слабо сжимая кулак. Он знал, что Глафирины родители обосновались в их городской квартире, то есть, далеко женщине ездить не придется. Он знал, что в больнице на какое-то время. Что ему в сердце будут вставлять железяку — на второй сосуд. Потом реабилитация. Он знал, что дурака, даст Бог, увидит не скоро… И эта вымоленная помощь была нужна ему как воздух! Сердце Мишкино от размышлений этих всегда начинало ныть, но он брал себя в руки, принимал лекарства, делал все занятия, которые рекомендовал их физкультурник (врач по ЛФК), и вел себя размеренно, как черепаха в мультике, выходившая на цветущую лужайку в лыжах. И эта размеренность, как ни странно, ему даже пришлась по душе. Теща тогда кивнула и сделала, как Мишка просил. С комом в горле он чуть не расплакался на глазах у женщины. А ее рассказы парня очень ободрили: она сказала, что дурак про сердце сразу все понял, что помог ей разобрать сумки, что на предложение приготовить еду отказался (дескать, еды от похода много осталось, она только не поняла, о каком походе дурак говорил), на предложение убраться, тоже… Что ж, это не могло не радовать! Третьим человеком, по которому Мишка вздыхал, была Глафира. Славный спектакль он для нее поставил, а? Дал одну из главных ролей, женил на себе, трахал, ребенка заставил родить. Ай-да, режиссер. Ай-да, мразь! Засунуть бы статуэтку от фонда кино тебе в рот, Миша, думал он. А потом дальше, дальше, вынуть через жопу и по лицу. Можно было, конечно, в тот день на вокзале и гусем выйти, и ужом выкрутиться. Но что-то Глафира поняла тогда сразу. И этот ее смех — сквозь руки, и Игорь за спиной, и сам он пред Игорем, и Глафира против них — как фигуры на шахматной доске, вставшие вдруг по своим местам. Перед самым стентированием теща пришла проведать Мишку. Да не одна! Вошла в палату, как с джентльменом, под руку с дураком. Мишка забыл, что ему нельзя волноваться. — Вот, дружка тебе твоего привела, — неоднозначно подвела женщина Игоря к Мишкиной кровати, а сама удалилась в коридор. Дурак отодвинул ногой табуретку от кровати и встал коленями на пол, положив локти с головой на матрас у Мишкиной руки. — Ты пахнешь, — сказал дурак, привстав и ткнувшись носом в район Мишкиной подмышки. Первый парень огляделся: в палате оставались они и еще мужчина, которого привезли позавчера. Все остальные вышли к родне сами или гуляли в больничном сквере: погода стояла ясная и теплая. Мишка сел в кровати и тихо позвал Игоря к себе. — Теперь я плохо пахну? — спросил он. — Хорошо, — также тихо ответил дурак. — Как дед. Мишка пока обходился обтираниями, так что был он далеко не таким чистым, как всегда. — Я уже, считай, твой дед, — слегка усмехнулся парень: — У нас с ним похожие неисправные сердца, — Мишка приложил ладонь к центру груди, — и борода, — он провел рукой до подбородка и лица, заросших светлым жестким волосом. Дурак проследил все движения и, кажется, сделал, какие-то выводы. — Что с головой? — спросил Мишка, потому что таблетки Игорь, конечно же, не принимал. — Не болит, — потрогал себя за голову Игорь и дернул за вихры. — Все с ней нормально. И давление тоже. — Когда замерял? Дурак растерялся. — Прекрасно, — подловил на вранье Мишка Игоря и попросил со стола у окна тонометр: — Замеряй при мне. Дурак отрегулировал манжету и завис. Тонометр был не розеточный, а механический. С таким он обращаться не умел. Мишка помог мужу с прибором. — Что по хозяйству? Справляешься? — спросил он после того, как стрелки и фонендоскоп выдали из дурака 130 на 80. — А как же! — воскликнул Игорь громко. Мишка приложил палец к губам, дескать, тихо. Дурак тоже приложил палец к губам и, не отнимая руки, повторил: — Все в полном порядке. — Миша, у него там такой бардак… — вспомнил Мишка тещины причитания, убирая тономерт на тумбочку. — Молодец, — похвалил он и мысленно добавил: «Мой хороший». — А где «мой хороший»? — спросил дурак, придвинувшись к Мишкиному лицу, чтоб то ли тише сказать это, то ли еще зачем. Мишка оглянулся на соседа по палате: тот лежал с закрытыми глазами. — Здесь, — быстро поцеловал он Игоря в губы и отстранился. — Здесь, — догнал дурак Мишкин рот и также коротко поцеловал в ответ. Заинтересованно оглядев Мишкину щетину, спустился взглядом ниже. Пальцем натянул горловину одежки и заглянул туда. — Что там? — спросил Мишка, тихонько сжав ладонь на дураковой коленке. — Ничего особенного, — ответил дурак, убрал палец и поцеловал Мишку в шею. «Так, — почувствовал первый парень трепыхание сердца. — Спокойно, Михаил. Тебе нельзя!» — Нитроглицерин! — вспомнил он навет дяди Пети. — Перед половыми утехами не забудь по первой принимать… — Ты в квартире за главного теперь, — наставлял Мишка мужа, когда теща вернулась в палату. — Пока я здесь, раз в неделю с Марьей Валерьяновной будешь ходить в магазин и помогать носить сумки. Понял? — Да, Миша, — кивал дурак, пододвигая табуретку к женщине. А Мишка верил ему. А что ему оставалось делать? Игорь был (или казался) собранным, и он дождется мужа без приключений и головных болей. И Мишка его всему в жизни научит. И будет Игорь все в жизни уметь. На прощание дурак достал из нагрудного кармана в восьмеро сложенный листок из альбома, который купил ему Мишка ещё до всего, развернул и подарил парню. На листке висело чуть выше середки холодно-желтое солнце, а внизу сквозь белый лед пробивалась кусками зелень морской воды. Сбоку ветвилась сосна. А под сосной стояли двое в сугробах. «Любит?» — сдерживал свое сердце Мишка, глядя в потолок. *** Со всеми процедурами и стентированием почти месяц провалялся Мишка в районной больнице, привыкая к себе новому. К железяке где-то в сердце, которую в него запустили через — бедро! К поражению в «традиционной» жизни. Теперь он был уже почти не муж, при котором Глафира еле скрывала брезгливость, был он отец всего несколько часов в неделю и работничек, от которого будет толк или нет, непонятно. Его выписали, но больничный не закрыли. Еще месяц ходил Мишка на физкультуры-процедуры и решал «кадровые» вопросы в семье. Сразу подали они с Глафирой заявление на развод, и жена оказалась на более низком старте на эту тему, чем муж. За прошедшие два месяца Мишка в ее глазах пережил столько метаморфоз, что сейчас сделался почти никем. Во-первых, измена. И с кем? С грязным недалеким дебилом! Ладно бы еще полоумная какая была. Но парень? Дурак? Мишка вообще нормальный? Вряд ли. Разве вменяемый человек позарится на такое? И к тому же грязное. В дом эту грязь таскал. В чистую верную девушку пхался. Глафира содрогалась от отвращения, обнимая себя за плечи, и шла в очередной раз или сама мыться или хлорированную тряпку в руки и за выдуманной грязью в чистые углы квартиры. Иногда она задумчиво поглядывала на Тимку: кто из него вырастет при таком папаше? Одергивала себя: дитя тут ни при чем! И смахивала с Тимкиной головы всю ту же надуманную грязь, которую Мишка оставлял по себе после общения с сыном. Во-вторых, инфаркт. Болезнь сказалась на муже как внешне, так и на характере. Какой-то весь уставший, бледный, на все разводы и ее условия согласный мямля… А морщин сколько выступило на лице! Инфаркт забрал у Мишки что-то важное — мужественность, что ли. Родителям и никому вообще она ничего о подробностях грешной связи не рассказывала. Считала себя отчасти виноватой в случившемся приступе, хотя, прочитав одну популярную книжку, поняла, что рано или поздно это сердце и без нее не сработало бы. Но все равно жутко боялась, что просто убьет всею вылитой в люди семейной грязью больного Мишку. И вот перед ней в остатке — слабый мужчина, изменивший ей с каким-то дурачком! Некогда сильный, некогда сделавший ее женщиной и подаривший Тимушку… А теперь — чужой человек, на которого она с удивлением взирала. Кто это? Тот ли? Глафира даже ударить его не хотела. Влепить там пощечину, спустить вместе с чемоданом с лестницы. Боялась, что Мишка развалится. Как такое произошло? Что за пьеса или сон? Аккурат к выходу на работу он уже был официально не женат, почти разорен, жил под одной съемной крышей с Игорем и имел из имущества дом в селе и УАЗик у подъезда. В конце дня, первого рабочего, Мишка, которому начальник в личной беседе предложил перейти из инженеров в диспетчеры, нащупал под подушкой таблетки. Достал, встряхнул, повертел и покуда спрятал обратно. — Ради тебя, пойми, Михаил Александрович. Работа, кстати, тоже нервная, но на стуле и у телефонной трубки, а не у станков. В зарплате по окладу проиграешь, но место теплое, не мне тебе рассказывать. Правда, к осени должность освободится, Баранчиков на пенсию выходит. Так что ты пока в отпуск, тем более, что накопился, а потом сразу и… — Ебаный ты в рот, — шепнул себе под нос Мишка, сложив руки на груди. А не хотят ли его вообще — того. Уволить. Избавиться от греха подальше. Ты подумай, из инженеров в диспетчеры! Баранчикова он знал шапочно, но с таких должностей люди просто так на пенсию (в шестьдесят!) не уходят. И должности-то эти — по наследству передаются. Родственникам, знакомым… Что-то начальник юлит. Или это я — просто развиваю в себе паранойю? Опять он глядел в потолок, только другой, и незримая перспектива жизни, уходящая в штукатурку и бетонные плиты, его, мягко говоря, бесила. И без того бледные линии стирались о работу, сына, болячку… Мишка чувствовал, что опять загоняется. Опять комплексует, что ли. Рядом, отвернувшись к стенке, вдруг выгнулся круглой спиной дурак, отвлекши Мишку от дум. Первый парень не спеша и обещая в очередной раз изобразить и расставить свою жизнь в уме позже и не думать о людях с работы заочно плохо, лег на бок. Расправил спутавшиеся дураковы волосы и накрыл ладонью шейный позвонок. Свет из бра обрисовывал всякую неровность на Игоревом теле. Мишка провел рукой до резинки его ночных штанов, вернулся обратно. Провел вдоль хребта сверху вниз снова. И это были рельсы. Вдавливая большой палец в кожу, добавил шпал. Дурак выгнулся в обратную сторону, сладко зевнул и стянул штаны с тощего, но мягкого, как плюшка, зада. — Ты чего тут — сверкаешь? — подобрал Мишка слово, придвинулся близко, перекинул руку через дурака и обнял. — Я не сверкаю, — ответил тот. — Я открыл себя. «Он открыл себя?» — подумал первый парень. — Ну, ты у меня и пошляк, — сказал в самое ухо дураку Мишка. — А ты болтун, — парировал дурак. — Я?! — удивился Мишка. — А ну ляг ко мне лицом, а к стенке задом. Дурак выполнил просьбу, но иначе. Снял с себя мешавшие штаны, сел, скрестив ноги по-турецки, и уставился на мужа, для удобства опершись затылком о стену. Поверху нависли над Игоревой головой его «полотна». — Я болтун… — спросил он, поцеловал ставшую близкой дуракову коленку и положил голову на согнутый локоть. — Сегодня — да, — нагнулся к поцелованной коленке дурак и тоже ее поцеловал. Мишка улыбнулся и принял этот воздушный поцелуй, сделанный на коленке, на свой счет. — Я думал, тебе молча надо. Перепутал, — дурак вернулся в исходное положение. — Что в твоем понимании не молча? — заинтересовался Мишка, не поднимая голову от локтя. — Мне, — сделал акцент на местоимении дурак, — сложно объяснить. Понимай как понял, — сверху вниз глядел на Мишку Игорь. — Я обмозгую это, — согласился Мишка. — А про молча ты мне объяснишь? Дурак сложил руки на коленях, как будто собрался медитировать: — Что объяснять. Молча — это как собаки. Мишка махнул на мужа рукой. — Я же говорю, пошляк. Дурак пожал плечами, извернулся и снова лег к Мишке спиной. — Расскажи, что тебе снилось вчера? — попросил он, все-таки запустив под язык одну таблетку. За ранним (из-за начала трудовой Мишкиной деятельности) завтраком они не успели по привычке обсудить свои сновидения. — Мне снился халат. — Какой халат? — Мишка прижался к дураку и погладил по бедру. — Тот самый. С цветами, — махнул рукой дурак за спину. Мишка, глотая слюну с лекарством, сухо целовал Игорево плечо, припоминая излюбленный дураком хозяйский халат. — Ну? — Стояла ночь! — накрыл ладонью Мишкину руку Игорь и стал передвигать ею по своей груди вместе с мужниной. — Светила Луна? — спросил Мишка, рука которого обогревалась теплой дураковой конечностью. — Не видно было не зги! Первый парень промолчал. Он хотел обнажиться, как муж, но любовь двинула его кисть ниже, провела по животу, пригладила волосы и, сдвинув пальцами плоть, уместилась подушечкой большого во влажном крошечном дураковом отверстии. — Продолжай, — сглотнул очередную порцию слюны Мишка. Дурак прогнулся в Мишкино тело и сказал: — Я надел на себя халат и стал танцевать в темноте. Мишка кружил пальцем в заветном месте. — И стало светать, Миша. И эти цветы… Как их там? — Магнолии, — подсказал Мишка. — Точно, монголии! — пожал Мишкин кулак на своем конце Игорь. — Так вот, эти монголии стали распускаться прямо на халате. И какие это были лепестки. Белые. Большие. Крепкие. У них даже вены цветочные напряглись! Мишка молча дождался действия таблетки, думая над сном: — Красиво, Игорь, — только и сказал он, отняв руку и помогая себе с одеждой. Из-под подушки он достал мазь, не торопясь втер в кожу и под ровные удары сердца погрузился в густое Игорево тепло. — Что-нибудь нарисовал сегодня? — спросил Мишка, выдохнув от тесноты человеческой, и дополнительно тронул пальцами с мазью дуракову кожу, поддавшуюся его толщине там, вокруг и около Мишки. Игорь молча кивнул, слабо вцепившись зубами в свое предплечье. Мишка же, зависнув пальцами на нежной дураковой кромке, обратил взор на стенку, где висело Игорево художество. Он нашел способ, почти не вредя хозяйским стенам, пришпиливать его рисунки на швейные булавки. Пока Мишка выздоравливал, дурак не сидел без дела. А с размахом готовился не меньше, чем к персональной экспозиции в городской художественной галерее. И даже когда вся бумага и краски в доме вышли, он стал пользоваться обратной стороной обоев, рулоны которых обнаружил в кладовке. Заместо красок же брал все, что имеет цвет. Например, чай или свеклу. Большая часть этих рисунков, конечно, никуда не годилась, некоторые отбраковались из-за обнаженной женской натуры… но самые лучшие были отобраны Мишкой для их стенной выставки. Первый парень убрал руку с места сочленения и, приподняв ногу мужа, уместил локоть под коленкой Игоря. Для удобства сдвинулся ниже. — Давно мы с тобой так не были, — заметил он, чувствуя, как его и дураково тепло расползаются через сосуды по телу. — Да, Миша, — согласился Игорь. — Я тоже отвык. Ты как будто до горла мне сейчас проник, — дурак потрогал свою шею. — Могу сблевать. — Может, пакетик тебе дать? — пошутил Мишка и вышел на половину. — Всё в порядке? Дурак двинулся крестцом и украденную половину сокрыл в себе. В порядке. Мишка опять высунулся, но тут же кинулся в глубину. И снова. И туда. И снова. Туда. Привязанный к дураковому теплому дну на отмеренное любовникам время, он со странным вниманием из-за и над белыми склонами дуракова тела стал разглядывать картины на стене. На первой картинке Мишка угадывал раскидистое дерево без листвы с запутавшимся между ветвей тусклым желтым солнцем. Видимо, оно решило уйти в закат, а ветки не дают. И небо явно прорисовано после того, как дерево появилось на бумаге. Все участки его между ветками как бы разрознены и выложены серо-голубыми колерами, не совпадающие по оттенкам. На красно-коричневой земле кое-где угадываются зеленые кочки. Пятью короткими и одним длинным мазком изображена изгородь. На картине рядом то же дерево, но уже в другом состоянии. Вид сверху, с возвышенности. Вдали черный холм, внизу раздвоенное русло реки, отражающее серое небо. На небе — единственное белое облако, под облаком длинным розовым штрихом расползлось солнце. Дерево на переднем плане прописано красно-коричневой краской. Сломанный забор. На заборе висит шляпа. Мотив дерева повторялся еще на нескольких небольших работах, развешанных вокруг. Но Мишка уже нашел свою любимую — дом с тремя трубами. Двухэтажный. Одна стена дома полностью в тени, почти черная, другая освещена уличными фонарями. Погода пасмурная, время ближе к сумеркам. На дорогах коричневая грязь и лужи, отражающие стены дома. На самой неосвещенной стене в окне второго этажа слабо светит электрическая лампочка. Однако она — самое светлое пятно на картине. Сбоку дерево, сухое, черное и изломанное. Мишка закрыл глаза, погрузившись в темноту внутреннего мира и слушая дыхание. Затем остановился и, прикусив порванное Игорево ухо (через что же он его так?) рефлекторно наполнил дурака горько-горячим семенем. — А мне снова снился Березовый, — наминал дураковы тазовые кости Мишка, видимо, желая их раздвинуть. — Как будто мы все-таки туда доехали и сидим на теплом камне. А ниже речка. А позади ельник… — Поехали! — отсоединился дурак и, радостный, обернулся к мужу. — Да я бы хоть сейчас с дивана и на вокзал! Мать тоже снилась, давно я у нее не был. Но деньги на исходе, — пожаловался Мишка потолку. — Мне ж за мою болячку заплатили не по-инженерски, а по-мизерному. Надо заработать сначала. И зарабатывать надо не меньше, чем до инфаркта с разводом (ха, инфаркт с разводом. Это как виски с содовой, что ли?) Нет, мне, думал Мишка, теперь надо хотя бы на пол зарплаты больше иметь! Шутка ли? Тимка, Глафира, Игорь. Три человека! И у каждого потребности. Или я что, развелся и теперь должен, например, только алиментами сына кормить? С чего бы? У меня детей больше не предвидится. Да и Глафира родила десять месяцев назад, куда ей работать пока… Мишка нахмурился: клятое сердце! Рубец и трубочка! Еще бы шляпку сверху соломенную надел, отпетый ты, Мишка, человек! Нападала на него иногда такая хандра после этого сальто в груди, что хоть вой. При смерти он, конечно, не побывал, но на своеобразном волоске повисел. И волосок этот ему теперь снился, мерещился и затягивался на мыслях петлей. Мир в такие минуты для Мишки рассыпался, как сахар. Ненадежное какое все! Ругался Мишка. Шаткое! Качал он подвернувшийся предмет мебели. Дурак вдруг загородил обзор и лягушкой лег на Мишку сверху: — А мои? — Что твои? — Мои деньги? — Ах, это, — вернулся Мишка в реальность. — Твоих не хватит, — посчитал он, почувствовав кожей живота твердое Игорево естество. «Инженер — это инженер, — начал успокаивать себя парень. — То, что я помогаю в цеху — это мое личное дело. Было. Моя работа, если по инструкции — это бумажки, проверки, отчеты и еще раз все это по кругу. Надо набраться наглости и просто объяснить по-человечески коллективу, что извините, ребята, но ебашить, как раньше, то есть, по-товарищески, уже не смогу. Вымотался весь!» Он приободрился от этой мысли и, чуть не задушивая, обнял мужа за шею. Погладил коленками бока, заскучал вдруг по желанному теплу и добрался пальцами к отверстию. Единожды обвел края волновавшего его источника нежных тканей и толкнул дурака от себя за плечи. Быстро, как ветер, сорвал руками удовольствие для Игоря, который не стесняясь выплеснулся на грудь мужу. — Романтика! — похвалил повеселевший Мишка. Дурак улыбнулся. Да, вот такая романтика. *** Мишка разулся и положил купюры на трюмо в прихожей. — Ограбил кого? — спросила Глафира. — Вот, — проигнорировал шпильку Мишка и, подняв продуктовую сумку с пола, покачал ею. — Все по списку. Он отнес купленные продукты в кухню и стал, по привычке, раскладывать их в нужные шкафчики и полочки. Глафира села на табуретку и глядела на бывшего мужа. — Ты руки не помыл, — сказала она. — Сейчас! — исправился он и вымыл руки. — Так откуда? — В отпуск меня вытурили, — объяснил он. — Сказали, что переработку не оплатят. Либо отдыхай, либо шиш заплатим. Из комнаты, тихо притворив дверь, вышел Павел Владимирович. — Здорово, Мишань, — протянул он руку. — Здорово, батя! — Мишка и Павел Владимирович рукопожались. — Оставь ты, я сама! — сказала Глафира. — Иди за чем пришел. Мишка, только и радый ее просьбе, направился в заветную комнату. Там, перегнувшись через бортик детской кроватки, для начала близко-близко, чуть ли не нос к носику поздоровался с сыном. Затем вынул любимого человечка, как драгоценность из шкатулки, прижал к себе и сел в кресло у окна. — Ай, какой мальчишка, — помассировал он пальцами Тимкину ручку. Мишка заметил, что сын всегда улыбается от простого давления в центры ладошек. — Хороший мой, — поцеловал он детское личико и уложил Тимку на колени. Они проделали с ним любимую гимнастику, остались довольны, но под конец скуксились и заплакали. В комнату заглянула Глафира, подошла, склонилась над ними: — Зубки режутся, — вздохнула она. — Прошлую ночь глаз не сомкнули. — Мой хороший, — укачивал Мишка сына. — Потерпи. Зубки вырастут. Зубки вырастут. Зубки, вырастут, — повторял он монотонным голосом, разминая крошечные пальчики. — Ты будешь грызть ими яблочки… — Его кормить пора, — сказала Глафира, глянув на часы. Мишка обождал, пока сын от ладошек ему снова улыбнется, словил эту улыбку, хорошенько запомнил и передал девушке сына. Выйдя из комнаты, он вздохнул про себя, поняв, что с Тимкой побыл всего ничего. В коридоре, не зная куда себя деть, Мишка стал обуваться, чтобы уйти, но тесть, бывший тесть, окликнул его шепотом: — Мишань! Ай-да чай пить! Мишка не отказался. Сидя за столом на кухне, он то и дело по-дурацки поглядывал на хлебницу. В съемной квартире была такая же, и Мишка быстро убрал ее с глаз долой. Понимал, что идиотство, но ассоциации казались дурнее. Павел Владимирович спросил, поедет ли он на рыбалку. — А то поехали вместе, Мишань, — предложил он. — Иваныч (друг его) напивается до бровей. Несу домой этого пьяньчугу вместе с рыбой. Оно мне надо? А с тобой… Мишка обещал подумать. Отхлебнул чай и вдруг вспомнил: — Забыл совсем: я же послезавтра уезжаю в Березовый. На пять дней. Не теряйте. — Еще раз? — с кислым лицом пошутил тесть. — Мы — уже. Запамятовал? Когда до Мишки дошел странноватый намек, он ответил: — Не забыл. Бумажку даже красивую выдали. — Хорошо, Мишань, — сказал Павел Владимирович. — Езжай с Богом. Мишка взялся за ручку входной двери, как раз когда вышла из комнаты Глафира. Он хотел позвонить вечером, но решил спросить сейчас: — Я завтра погуляю с Тимкой до обеда? Глафира не сразу дала ответ. Вмешался бывший тесть: — Дочь, ты чего? Пусть гуляют! — Пусть гуляют, — нехотя согласилась девушка. — Только вдвоем. Без посторонних! — Конечно, без посторонних, — закивал Глафирин отец. — Ты про любовницу, Глаш? Мишка, — пригрозил Павел Владимирович, — никаких любовниц рядом с ребенком. — Я не про любовни-цу, — вклинилась дочь с родом спутника. — А про кого тогда?! — спросил у Мишки бывший тесть. Вопрос повис в воздухе. Бывшие муж и жена поглядели друг на друга, и жена сказала: — Позора — не потерплю. Мишка в отличие от тестя все понял, кивнул и был таков. Снова он сложил вместе свои капиталы и выплаченные отпускные. Пересчитал в четвертый раз за несколько дней. Отделил деньги на Глафиру с Тимкой и на квартиру. В остатке — выходило, что хватало им с дураком на дорогу и еду впритык. «Ничего, — думал Мишка. — Едим мы скромно. Лекарства пока есть. На Игореву пенсию как-нибудь до первой зарплаты дотянем. Терапевт, вроде, одобрил нагрузки, которые я ему расписал. А если я куда-нибудь не съезжу, то наверное, свихнусь». На Мишку все чаще накатывала необъяснимая хандра, и после того, как его буквально выгнали с работы в отпуск, он совсем затосковал. За ужином Мишка, улыбаясь, выложил перед Игорем четыре заветные оранжевые бумажки: их билеты туда и обратно. Дурак не сразу понял, что это. А затем просиял: — Мы в тот дом едем, который далеко на Севере? — Да, мой хороший. Игорь с хитрой мордахой подошел к Мишке, стянул с себя какого-то «для» футболку, дал ему в руки и притянул за уши голову мужа к обнаженной груди. Мишка губами нашел дураков совсем мягкий сейчас сосок и ощутимо прикусил. Кажется, кто-то был так же рад развеяться, как и он сам. Впрочем, на езду у Игоря стояло всегда. В вагоне выяснилось, что в поезде Игорь едет первый раз в жизни. — Да ты шутишь! — не верил Мишка, детство проведший на маленькой северной станции, откуда до большой земли можно было добраться только поездами, которые для северян как автобусы. — Не шучу, — закусив губу, надевал на подушку наволочку Игорь. Разглядывая сосредоточенного мужа, засунувшего подушку поперек и теперь вращавшего ее до нужного формата, Мишка сказал себе: «Ну, конечно, с кем ему было куда-то ездить? С дедом? Да сельские годами никуда не выезжали. Зимой по сугробам друг к другу в гости на чаи, а летом на курорт за домом, на огород, то есть. Так что да, скорей всего, Игорь впервые вообще едет по-человечески в какой-то отпуск». В поезде дураку чрезвычайно понравилось. Особенно «самовар», как он его обозвал. Игорь гонял за кипятком по делу и без. Мишка взял у проводника фирменные кружки, и муж, как павлин, носил их от титана до стола. Другой дураковой страстью сделались окна. Если Мишка весь день читал купленный на вокзале детектив в мягкой обложке, то Игорь в перерыве между выносом кружек неотрывно глядел в окно. Поздно вечером еле улегся спать. За окошком — темень. В вагоне давно погасили свет. А дураку все зайцы с оленями промеж елок мерещатся. — Откуда знаешь, что это олень? Где ты его мог видеть? — спрашивал Мишка. — По телевизору, Миш, — клал он на стекло ладонь. — Их там часто показывают. — Спи, пожалуйста, — жарко выпросил Мишка дурака в самые губы, коротко поцеловав, ибо попутчики кто уже спал, а кто вышел на своей станции, освободив полку. Для надежности первый парень прижал плечи дурака к подушке. Дурак положил ладони на Мишкину шею и обжег горячим языком мужнин рот. После произнес свое «Пожалуйста» и отвернулся к стенке, накрыв затылок руками. Мишка все удивлялся, какой Игорь у него послушный стал, а теперь так вообще. Он подоткнул мужу одеяло под бок и полез на свою верхнюю боковушку. Ночью часто просыпался, убеждался, что дурак не удер гулять по составу и все так же, даже как будто не повернувшись, спал на своей нижней небоковой полке напротив. Под утро Мишка крепко уснул и судорожно проснулся от прикосновения проводницы: — Пассажир, просыпайтесь. Через полчаса ваша остановка. Мишка сквозь сонную вату в глазах поблагодарил женщину и выцепил взглядом Игоря: тот уже сидел чуть ли не носом у окна, а на столе рядом от двух чашек поднимался пар. — Миша, какое здесь небо… — сказал дурак, когда они спрыгнули с нижней ступеньки на железнодорожную насыпь в поселке Кужель. — Какое? — надев на плечи рюкзак «Ермак», спросил Мишка. Дурак не смог подобрать слово. — Свою поклажу бери, — велел Мишка. — Насмотришься еще за три дня вдоволь и расскажешь потом. Кассир из низкого полукруглого окошечка обрадовала парней, сказав, что рабочий поезд до Березового в 10:00. — Раньше на него было не успеть! — вспомнил довольный Мишка, доставая кошелек. — Так раньше пассажирский на полчаса позже приходил, — ответила кассир. — У пассажирского расписание изменилось. Хорошо, что они зашли на вокзал, а не сразу подрапали по шпалам в Березовый, как Мишка сначала хотел. Он взвесил свои силы и багаж, понял, что справится. Но все-таки решил зайти в кассы. И не прогадал. И вот — снова он на своей малой родине. Снова в своей даже не деревне, а станции о девяти дворах. Снова в траве по колено идет, минуя здание вокзала, к дому. И чем ближе к дому, тем трава выше. А впереди, рассекая зелень, мчится, подняв руки к низкому тучному северному небу, дурак. В одной руке у него — та самая фотография. Другой он приветственно машет чему-то. Особенную природную тишину нарушает вдруг паровозный гудок, и Мишка оборачивается, взглядом провожая исчезающий за ближним леском поезд. У самого дома трава достигла пояса — косить ее было некому да и не за чем, и дождь, прошедший вечером и оставшийся на стеблях растений, основательно намочил приезжим брюки и подолы ветровок. Мишка выудил мокрыми пальцами ключи из кармана, отодвинул заслонку из пластиковой бутылки и вставил ключ в скважину. Нажал, толкнул дверь и, выбравшись из травы, оказался в темном квадратном коридорчике с невысокой лесенкой, ведущей в сени. — Ай-да в дом, — позвал Мишка, и дурак, сверявший до того фотографию и реальный объект, тут же принял приглашение. Мишка пока оставил дверь открытой — для освещенности, а дурак, потянув мужа за рукав, усадил их обоих на ступеньку, показывая на красоту открывшегося простенького, но сказочного пейзажа: вдали каскадами рядился смешанный лес, вспыхивали желтые березки средь темных елей, а на переднем плане качались под слабым ветром кончики густой травы, местами по-осеннему розовой. Деревья неподалеку болтали листиками, показывая то ярко-желтую глянцевую сторону, то бледный матовый оборот. — Пойдешь со мной в дом или будешь любоваться? — поднялся Мишка со ступеньки. Дурак вскочил вслед за мужем и стянул с себя ботинки. Мишка уговаривал его обуться, дом-то не жилой, но дурак ни в какую: в обуви заходить нельзя, дескать, не вынуждай меня грешить! Отыскав в боковом кармане рюкзака фонарик, Мишка открыл вторую дверь и осветил темные пустые сени. Из мебели, бывшей здесь когда-то, не осталось ни-че-го. Тяжелая деревянная дверь, обитая черным дерматином, основательно просела и еле поддалась. Парни переступили высокий порог и оказались в однокомнатной, как у дурака, избе. Такой же пустой, как сени. Видимо, местные растащили интерьер на дрова для печей. «Обычное дело», — сдержал негодование Мишка и удивился, увидев панцирную кровать, которая без перины осталась для него незамеченной на фоне стен и пола. — Уже хорошо! — провел он рукой по вертикальной перекладине на металлической спинке и вышел в сени за вещами. — Миша… — бродил по избе дурак, как завороженный. — Это же мой с дедом дом! — Ага, — согласился Мишка, заходя в кухню и радуясь еще одной вещи из прошлого: старинному витому чугунному столу у печки. Его было сложно унести. Неподъемное изобретение позапрошлого века стояло здесь, сколько Мишка себя помнил. Их современная походная плиточка с газовым баллоном, конечно, не подходила столу по стилю, но зато без проблем могла бы вскипятить на нем воду в походной кастрюльке. Вот за воду Мишка переживал весь путь. Из хлева он вышел на задний двор и, раздвигая кусты, направился к крытому колодцу чуть в стороне от дома. Заметив торную тропу, возникшую слева и проложенную, видимо, соседями, он ободрился: если люди пьют из колодца, значит, вода в нем хорошая. И в самом деле: ведро на цепи аккуратно стояло у ручки, а на гвозде в стене постройки висела все та же эмалированная кружка. Мишка выставил ведро над горлом колодца и размотал цепь. Услышав плеск, поднял полное ведро и зачерпнул ледяной воды кружкой. Принюхался, попробовал — вкусная как раньше. Пока дурак шарился по углам, Мишка организовал полдник — на кровати. На расстеленную газету выложил сваренные вкрутую яйца, хлеб, вареную колбасу. Заварил чай в стальных кружках и пригласил впечатленного домом Игоря на трапезу. — Наверное, огонь перенес мой дом сюда, Миша, — вывел дурак, поедая бутерброд и болтая ногой. — Как в сказке «Волшебник Изумрудного города». Мишка с полным ртом легко стукнул дурака по коленке, дескать, не болтай ногой, перевернешь «стол». — Вот бы дед сюда заглянул! — зашептал Игорь, наклоняясь к Мишке через поляну. Тот чуть не поперхнулся. — Он остался бы доволен. Мишка не прокомментировал странное желание, но проглотив прожеванную еду, сказал: — Доедаем и идем гулять! Гулять — так гулять! Дурак согласно закивал и допил остатки чая — махом полкружки. Но вперед гулянья пошли они как-то в сторонку от домов и леса. Завиднелся невдалеке низкий деревянный, серый от времени забор. И дурак догадался, что там погост. Мишка заблудился промеж крестов, пока вел их до нужного места. Не матюкался, но порой называл себя «хорошим сыном». Когда увидел нужный памятный знак, аж выдохнул с облегчением. — Ну, мама, здравствуй, — огладил Мишка скошенную перекладину пятиконечного креста. — Сын твой блудный пришел. Мишка, поздоровался с родительницей, попросил мужа достать из рюкзака за его плечами нож, чтоб посрезать высокую траву. Получив прибор, пучками стал собирать траву и подсекать пучок лезвием, срезая стебли. — Он не один пришел, — вдруг продолжил Мишка, откидывая срезанную растительность в сторону. — А вот, посмотри, — кивнул он на дурака. — С любимым человеком. Игорь его зовут. Дурак поглядел на Мишку, придерживая лямку рюкзака. — Я думал, ты первая узнаешь о нем, — утер рукавом парень пот со лба. — Но жена моя бывшая (ты с ней не знакома, мама) узнала об Игоре первой. Дурак сел в траву и стал наблюдать за мужем из-за ширмы высоких стеблей. — У меня есть еще один любимый человек, — разогнулся Мишка и поглядел в кусочек неба, обрамленный высокими деревьями. — Сын. Тимка. Тимофей Михайлович… Но Мишка не развил тему сына и снова взялся за зелень. — Может, тебе интересно, как твой ребенок — мужчина — признал любимым, то есть, любовником и другом жизни, человека того же рода, что и он сам? Дурак, как гепард в саванне, следил за Мишкой. — Как! — Мишка выдохнул и задумался. — Ну, долго он это делал, — посчитал первый парень. — Даже неприлично долго. Тут в его голосе появилась радость: — Но все равно это было прекрасно! — Отдохни, — попросил Игорь, услышавший в голосе мужа помимо радости одышку. И Мишка, послушавшись мужа, вдруг тоже пропал в траве. Дурак вытянул шею, ища белобрысую макушку: — Он полюбил его почти сразу, — тихо сказал первый парень, так что Игорь, прислушиваясь, встал на коленки и выставился чуть вперед. — Но не с первого взгляда. Дурак нервно тронул нижнюю губу. — Он гонял его за бывшую жену, представляешь? Колотил за клубом, хлестал по щекам в собственном доме! Но когда Игорь только взглянул на него с мизерным интересом, сын твой принял из чаши любви большой глоток запредельного напитка и знатно окосел. Дурак, раздвигая траву, подполз ближе. Очень длинно Мишка стал говорить. — У него этот взгляд всегда перед глазами, — помахал ладонью Мишка перед своим лицом. — И днем, и вечером, и ночью… Помахав, Мишка прикрыл ладонью глаза. — Ты же знаешь своего сына: ему надо все самое лучшее. Пусть даже это лучшее… — Мишка стал путаться в словах. — Такое… — искал он слово и, психанув, привлек жесты: — Ну вот он! — показал первый парень двумя руками поверх зарослей туда, где прятался муж. Дурак вжал голову в плечи. — Он брал Игоря тайком ночами в любом удобном и неудобном месте. Попробовал брать для разницы девушку. Взял. Но некрасивый, грязный и больной человек все равно казался самым необыкновенным, самым страшным, самым желанным… Игорь снова сел в траву, сцепив руки в замок. — Казался… — передразнил себя Мишка. — Ему, понимаешь ли, КАЗАЛОСЬ, что он будет пользоваться Игорем до жены, а потом спокойно уйдет. И он ушел однажды, чтобы вернуться накануне свадьбы и жениться. Мишка умолк. А дурак встал. Увидел, как муж снова прижимает лицо к рукам. — Никто о женитьбе не знал, кроме них двоих, — выровнял голос Мишка. — И он, твой сын, воспользовался этим и на следующий день обзавелся женой. А что?! — воскликнул неприлично громко Мишка. — Я очень простой человек, мне нужны были жена и ребенок, — оправдывался он уже в первом лице. — Это инстинкт! — Миша, прими свою таблетку, — попросил Игорь и, расцепив руки, выдернул пук травы. — Зачем? — изумился Мишка. — От сердца, — выглянул из-за кустов дурак, но снова увидел только макушку. — Ах, это, — понял Мишка, но как-то иначе: — Сердце его остыло в первую брачную ночь. Он погладил себя по груди. — Он шептал проткнутой им девушке «Прости», но шептал — не для нее. Понял, Игорь? — обратился Мишка к мужу. Дурак ничего не ответил, вытирая рукавом нос. — Но то, что любил он одного человека, любил, оказывается вообще и много раз — то есть, все их разы, — признавать не хотел. Покуда Игорю не надоела такая в кавычках любовь и он отказался от Мишки — с улыбкой посреди снегов. Отобрал подаренное кольцо и легко ушел. — Я не легко ушел, — подскочил Игорь из кустов. — Он очень стесняется того, что Игорь просто смотрит на него, — сказал странный Мишка. — Ему страшно. Игорь нервно провел пальцами по щекам, но несмотря на Мишкино признание, он продолжал стоять и смотреть, как муж, опустив голову, разговаривает сам с собой. — Ты писала стихи, мама. Я нашел тетрадку, — сказал Мишка. — В одном стихотворении ты признавалась, что даже шапка-невидимка не поможет человеку без страха выдержать взгляд возлюбленного. Мишка сделал паузу: — Он надеется, что ты ВСЁ поняла. И он — что-то тоже понял. Наступила странная пауза, как будто кончилось действие какой-то пьесы. Дурак молчал и ждал. Мишка окликнул мужа совсем другим голосом. Как обычно — в первом лице и не обращаясь поминутно к матери. Игоря эта привычность подкупила, он подошел и достал из рюкзака всё, что Мишка попросил. А попросил он мед, хлеб и чай. Первый парень положил по ложке меда на ломти хлеба, отдал один кусок перекладине креста, другой передал Игорю, а третий начал есть сам. — Кушай, — подсказал Мишка мужу. Дурак откусил и еще принял от Мишки бутылку с чаем для запива. Перед этим Мишка подлил того же чая в траву у подножия креста. Дурак ел, пил и удивлялся. Всему удивлялся, что Мишка сегодня говорил или делал. После всего вышли они наконец «к людям» — к короткому порядку домов. Мишка здоровался с кем-то. Громко разговаривал. Смеялся. Спрашивал, как жизнь. Как дела. Странные здесь жили люди, на Игорев взгляд. То есть обыкновенные, конечно, но странные. Впрочем, люди и разговоры его мало интересовали. Лес манил дурака. Темной стеной он стоял аккурат за постройками: звенел птицами и качал ветками. Мишка обещал, что они обязательно туда сходят, завтра. И он покажет Игорю озеро, похожее на калач. Да-да, Игорь, ты не ослышался. И отвесные скалы над речкой, поросшие лесом. Они, эти скалы, похожи на средневековые замки. К березе о трех стволах обещал отвести. Как, спрашиваешь, это все растет. Просто. Главный ствол стелется по земле, верхушкой заворачиваясь на конце вверх, а два другие вертикально растут из нижнего. Дурак не верил, а Мишка продолжал соблазнять: то речкой, с водой такой прозрачности, что на глубине выше человеческого роста каждый камушек виден. То ключами — такими глубокими, что если оступишься, нырнешь по неосторожности, то унесет подземными течениями в далекие дали. Однажды Мишкин отец, бывалый охотник, так оступился: подумал, что лужа, не обошел и провалился по шею, только ружье успел вверх поднять. Оно и спасло, зацепившись дулом и прикладом за края маленького водоема и не дав охотнику утонуть. Мишка обещал вылупившему глазенки мужу, что они из этого ключа воды наберут и чай заварят. У здания станции их уже поджидал начальник — старый добрый материн товарищ по работе Петр Семенович. Он пригласил их в свою коморку, где за незнамо какой по счету чашкой чая разболтался с Мишкой обо всем. Дурак обводил взглядом рабочее место мужчины, листал книги с чертежами, что-то перерисовывал простым карандашом в подаренную Петром Семеновичем тетрадку. И иногда только вслушивался в разговор: — А ты знаешь, как твои родители познакомились? — Нет, — удивился Мишка. — А вы знаете? И Петр Семенович сказал для начала, что Мишкина мать писала стихи. Ну, это Мишка и без Петра Семеновича знал. Нашел, дескать, мамину лирическую тетрадку. Бог с ней с тетрадкой, махнул на него мужчина. Она во всех местных газетах публиковалась! Была очень популярным поэтом в крае, где только не печаталась. Весь Березовый ею гордился, да что Березовый. Весь край! И вот однажды ко дню железнодорожника написала она стихотворение, которое напечатали в крупнейшей советской газете в поздравительной колонке. Твой отец, Мишка, совсем из другой области человек, за тысячу километров человек, тебе ли не знать, развернул как-то одну такую газету из миллионного тиража, прочитал и — влюбился. Через слова влюбился, понимаешь! Он же приехал к ней сюда, в Березовый, из-за одного единственного в общем-то производственного стишка! И вскружил голову. И еще о многом они говорили. Петр Семенович выходил на перрон давать поездам сигналы, Мишка его дожидался, не отвлекая Игоря от рисования. Однажды только выглядел из-под мужнина плеча с ошибкой написанное слово. РОСТИ. И тут же отвернулся. Когда к самой кромке леса подкатилось большое оранжевое солнце, Мишка, глянув на часы, сказал, что им пора, а то они как с утра ушли, так еще дома и не были. Петр Семенович посмеялся «городской» шутке про их глушь. Спросил, как они в пустом доме ночевать собрались, не нужен ли им ночлег. Мишка от заманчивого предложения отказался, сказав, что все для жизни есть: походная плитка, еда, посуда, спальный мешок… Спальный мешок имелся. Правда, один и одноместный. Колька Салыч одолжил. Старинный чугунный столик он сдвинуть даже не пытался, а вот панцирную кровать легко откатил к проему, ведущему в кухню. — Сюда посвети, — направил он руку Игоря, который освещал фонариком Мишкины старания по благоустройству их быта. В ярком холодном свете фонарика Мишка поставил на красивую, всю из причудливых завитков состоящую поверхность стола банку из-под тушенки, которую они употребили на ужин с гречневой кашей. Игорь загляделся на тени рук и завитков, заплясавшие на стене. Вспыхнул тем временем под Мишкиной зажигалкой фитиль на белой бытовой свече, и первый парень, капнув на дно банки расплавленного стеарина, укрепил белый столбик в посуде. Одной свечи ему показалось недостаточно. Зажег еще две и уселся на кровать полюбоваться самодельным светильником. — Фонарик можно выключить, — сказал он мужу, увлеченному игрой теней. Дурак отжал кнопку и какое-то время простоял неподалеку от источника теплого оранжевого света. Что-то ему не нравилось. И он, раздумывая, стал двигать конструкцию туда-сюда, в итоге поставив банку на пол. Там ему что-то опять помешало. Он взял светильник на ладони и, кажется, наконец удовлетворился. Мишка увидел улыбку. И сам порадовался, что дурак вообще забыл о своей огнебоязни. Завороженный пляшущими тенями, Игорь медленно менял координаты банки, перенося ладони то в одну, то в другую сторону, то вниз, то вверх. Мишка какое-то время глядел на это. Потом зевнул. Поднадоело глядеть. И он скрипнул нарочно кроватью. Дурак испугался, оглянувшись: ярко от света блеснуло Мишкино лицо. — Я забыл, что не один, — сказал Игорь, оставил банку под столом, подошел и сел рядом с Мишкой. — Долго я? — Прилично, — ответил Мишка, сложив руки на груди. Игорю всегда не нравился этот жест. Он распутал руки мужа. Но муж сложил ноги — колено на колено. Дурак покачал головой и сбросил верхнюю коленку обратно. — Игорь, мне так удобно, — сказал Мишка, отводя взгляд. — А мне тогда удобно спать под столом, — в кулаке собрав ткань Мишкиной кофты, дурак повлек парня за собой с кровати. — Пошли вместе! Там красиво. Но набравший смелости Мишка ловко завьючил Игоря за предплечья руками и усадил к себе на коленки. Для надежи развел их, сбросив дурака на сетку, и скрестил щиколотки впереди ног мужа, так чтоб тот не мог пошевелиться. — Я не знаю, что со мной сегодня было, — намекнул Мишка на свою исповедь. — Я все понял, — сказал дурак, повернувшись и почти тронув ухом Мишкин рот. — Ты расскажешь, что понял? — шепнул Мишка. — Я понял, что он — мой, — ответил дурак. — Кто он? — не понял парень, перейдя с шепота на обычную громкость. — Мишка, ты дурак! — Игорю удалось пнуть мужа в щиколотки. — Я дурак?! — взвился первый парень. — Ну, не я же! — Кто — он? — настаивал Мишка. — Он — это тот, о ком ты рассказывал. — Ты, что ли? — изумился Мишка. — Я о тебе рассказывал! — Нет! — А кто тогда? — устал и лег на кровать Мишка, все еще прижимая к себе дурака. Их взгляды со света перекинулись на темную сторону комнаты, в которой потолок только слегка оранжевел. Дураку показалось вдруг, что он в бездне. Или в пещере. Или даже — в глубине старой-старой скалы. Игорь суетливо попытался дотянуться губами, носом или лбом до Мишкиного лица. Ему не позволили. Догадываясь, что муж отворачивается и медлит дать ему нежность, потому что дурак так и не объяснил, кто такой «он», сказал: — Он — это ты, Миша. Ты почему-то говорил о себе «он». Забыл? Где-то в ногах парней болтались слабые ажурные отсветы. Мишка, удерживая одной рукой шевелящегося на нем дурака за лоб, а другой — за талию, отвернул в бок свою голову. Увидел за окошком глубокую синь, плавным градиентом переходящую в почти зеленый оттенок ближе к горизонту. Кончался какой-то длинный-предлинный день. Мишка прищурился, пытаясь разглядеть хоть одну звездочку. В северных широтах звездное небо не балует людей яркостью. Млечного пути если не знаешь, что он существует, и не проследишь. Но зато, вспомнил Мишка темные зимы в Березовом, в январе эффектно средь всей скромности Орион выходит из-за горизонта. А в левом плече у него звезда красная горит. «Не легкий дурак, однако», — подумал Мишка, переместив руку со лба Игоря в его послушные волосы. Далеко не знаток всей этой небесной компании, он вспомнил название еще одного созвездия — Волосы Дурака. «То есть, — улыбнулся Мишка своей рассеянности, — Волосы Вероники, конечно. Еще Лебедя помню. Медведицу. Андромеду. Тесея. Угольный мешок! Забавно. Секстанта. Гончих псов…» «Гончие псы, — застрял на названии Мишка. — Как красиво. И как просто выглядит это созвездие в атласе. Две звезды. По одной на каждого пса». День по-прежнему кончался. Но начинался другой. Новый. «Игорь ведь часто называет нас собаками, — чуть не заржал Мишка. — Все. Отныне я не скорпион, — менял то ли всерьез, то ли в шутку, что-то в себе Мишка, — а Гончий Пес. И этот дурак тоже», — он натянул волосы мужа и, псих такой, лизнул, как собака, Игореву шею — от ключицы до подбородка. Язык его по пути стал соленым и высох. Парень, отпустив мужнину челку, торопясь от накатившей жажды, вдавил пальцы в щеку Игоря, пододвинул к своему рту и поцеловал.  Да как в первый раз в жизни лобызнулся. То есть, неопытно и мелко. Мишка испугался поцелуйной своей дурости. Оторвался от желанных губ. От сбившегося дыхания или испуга сердце толкнулось в груди. Он снова испугался, но уже как тогда — на кухне. Расслабился телом, насколько мог. Дурак, получив вдруг мышечную волю, замер. — Миша… — Рядом, — коротко попросил Мишка, хлопая ладонью по сетке и надеясь, что дурак не обидится. Дурак, как бабочка, слетел с мужа и, не касаясь, сел, где просили. Первый парень прислушался к себе. Сердце не болело. Уже хорошо. Дурак, кажется, грыз ногти. Ничего. Это у него нервное. Сейчас мы как-нибудь этот односпальный мешок употребим на двоих. Ляжем спать, отдохнем. И в груди моей — всё нормально. Просто тушенку жрать не надо. Не буду больше. Хоть одну рыбину в речке завтра надо словить и отварить… Мы же с Игорем завтра — туристы… Мишка прикрыл глаза. Сердце его толкнулось не от болячки. Нет. А просто — по-другому. По-инакому. Холодные пальцы дурака оплели сначала Мишкину ладонь, а потом сосредоточились на безымянном пальце. Обхватили его, спрятали. — Где дедово кольцо? — спросил Мишка. — Потерял, — шепнул Игорь, поглаживая палец. — А если бы не потерял? — предположил Мишка, повернув голову к дураку. Свет от огня обрисовал по краю черный силуэт парня. — Взял бы меня мужем? Дурак сжал Мишкин палец у основания. — Взял. Теперь уже первый парень, окольцованный, поменяв руки, составил ритуальную фигуру на безымянном пальце Игоря. Не хватало только поцелуя. И дурак решил этот вопрос по-своему: выправил Мишкину кофту из брюк, задрал ее, обнажив грудь мужа. Мишка развел руки в стороны и чуть не засмеялся от комичности: скосил глаза на валик одежды и застывшую над грудью дуракову макушку. Касаний не было. Только согревало кожу Игорево дыхание. — Ну, взял ты меня в мужья? — уточнил Мишка. — Взял, — заверил дурак. — А что ты потерял там, мой хороший? — обнял ладонями щеки Игоря Мишка и поднял мужнину голову от груди. — Твои губы, — ответил Игорь. — Губы растут выше, — улыбнулся Мишка. — Думал заменить их этим, — придавил пальцем дурак Мишкин сосок. — Сердце поберечь надо. — Не дури, — сказал Мишка, притягивая дурака к лицу. Игорь отодвинулся и, чтоб не налегать на мужа, приподнялся на локтях по обе стороны от Мишки. Затем наклонился и поцеловал в сомкнутый рот: да так легко, будто та бабочка слетевшая вернулась к облюбованному цветку. Мишка поежился от касания. Дураковы губы продолжили ставить еле различимые поцелуи. Первый парень от необычности приоткрыл рот и лизнул кончиком языка старавшегося над ним Игоря. Дурак не клюнул на кончик и не позволил себе углубиться в Мишку, опасаясь целоваться до потери дыхания. Мишке вредно. Мишка сейчас слабый как дед. Его надо беречь.  Поэтому он не уставал на весу ласкать рот мужа. А первый парень, улыбаясь странной нежности, частыми влажными тычками пробовал губы Игоря. И это малозатратное по физической нагрузке действо сводило его с ума. — Перестань, — попросил наконец Мишка, накрывая ладонью дураковы губы. — Я сейчас свихнусь от ощущений. Дурак угукнул и сдвинул голову от ладони. Посмотрел куда-то в угол комнаты. — Что? — тронул Мишка лоб парня. — Дед, — таинственно шепнул дурак. — И? — поддержал Мишка Игоря. — Сейчас он еще там? — Нет, — ответил на самое Мишкино ухо дурак. — Но он видел нас. — Стыд какой! — подыграл первый парень. — Я в это время облизывал его внука! — И не говори, — дурак улегся рядом с Мишкой, поправляя мужу кофту. Дуракова рука заметно дрожала. — Он что-то сказал тебе? — спросил Мишка, взяв дурака за руку. — Да. — Что? — Сказал, что это, — Игорь смял пальцами свои губы, — не безобразно. — Понятно, — задумался Мишка. — Сказал, что мы — два кобеля… — Когда он все успел тебе поведать… — выразил сомнение первый парень. — На нашей свадьбе! — возмутился Игорь. — Он был тогда, я не сразу понял. — А ещё кто там был? — уточнил Мишка. — Ну, мы с тобой… — выдал после паузы дурак. — Я никогда еще при таких свидетелях не женился, — зевнул Мишка, покачав ногами блики на ботинках. — Я тоже, — приподнялся Игорь на локтях и снова заворожился витыми тенями на стене. Мишку не интересовали световые эффекты: без утайки он глядел на мужа снизу вверх. Его прекрасный Игорь с оранжево-золотистой от тусклого света кожей, отраженным в глазах огнем — улыбался. Был он похож то ли на бронзовую скульптуру, то ли на древнего молодца с гравюры из старинного астрономического атласа… «Из атласа, — определился первый парень. — Сейчас ночь. Завтра будет ночь. И много еще ночей впереди… И дурак поведет меня сквозь эти ночи, как звёзды ведут караванщиков». Мишке стало совсем хорошо. Он тоже приподнялся на локтях. Обождал немного. Сел. Снова обождал. Пододвинул спальник к себе ногой, нагнулся. Его опередил Игорь: отобрал тюк. — Что лыбишься? — спросил уставший Мишка, снова зевнув. — С тобой все в порядке, — ответил веселый дурак, запутавшись в ткани. Первый парень поднял с пола за край распустившийся мешок. — Со мной все в порядке, — согласился благодарный дураку и сердцу Мишка и встал с кровати, чтобы расстелить на сетке спальник. — Но почти. Не смогу я тебя сегодня любить. Простишь? Дурак шутливо взял за шею Мишку и, демонстративно развернув, заставил упереться ладонями в спальный мешок. Обнял сзади сдерживающего смех мужа. — Умеешь удивить! Но давай завтра… — Миша, я буду спать сегодня здесь, — сонно пролепетал дурак. — Вот так? — Вот так, — ответил Игорь и сильнее вцепился в торс Мишки. Мишка, поняв, что муж дремлет на нем, как австралийский медведь на эвкалипте, переместил Игоря на кровать. Задул свечи. Постоял над сонным парнем какое-то время и вышел из избы в сени. Открыл дверь, вздрогнул от свежего ветерка, прислонился к косяку плечом. Зелень на горизонте уже посинела. Ночь обступила Мишку со всех сторон, запудрив небо мелкими и крупными звездами. Толкнув парня сзади, Игорь вдруг вывалился на улицу из дома. Почесал руками траву и подпрыгнул несколько раз на месте. — Вежливей, мой хороший, — попросил Мишка, выходя вслед за дураком в густую растительность. — Огня хочу, Миша, — вздохнул Игорь. — Зачем? — поинтересовался первый парень, встав рядом с мужем. — Огня не хватает. Мишка достал из кармана зажигалку, крутанул колесико, высек искру. Вспыхнул крохотный язычок пламени, и темнота вокруг сделалась плотной, почти бархатной. Дурак щупал руками черный прохладный воздух, а глянув единожды вверх, взметнул ладони и даже привстал на цыпочки.  — Какая громада везде, — сказал Игорь. — В одних носках ты у меня, собака… — раздвинул кусты Мишка, направив зажигалку вниз. — И в халате? Дурак попытался овладеть темным миром, хлопнув в ладоши, но Мишка погасил огонь. — Ты куда умудрился этот «тулуп» спрятать? — нащупал махровый ворот он. Над Игорем рассыпались звезды. Руки его опустились от красоты и погладили ткань с цветочным орнаментом. — Я больше носков не взял, — не ответил Игорь про халат, закидывая голову как можно дальше для лучшего обзора. — А тебе больше и не надо, — придержал чуть не упавшего мужа Мишка. Он тоже обратил свой взор вверх, вспоминая, пробегают ли по небу Гончие Псы здесь, ранней осенью. Но так и не смог вспомнить. — Магнолии твои лепестками — хрустят… — заметил первый парень. — Распускаются, — сказал довольный Игорь, — и нитки в швах зеленеют, прислушайся… Мишка встал перед дураком, нащупал его под халатом, прибрал к себе к груди так, чтоб не мешать цветам цвести, и — прислушался. 2020-2024 гг.