Дурак и его первый парень

«Я уже иду», — повторял про себя Мишка. Он шел по туману то через ивняковые заросли, то по чужим огородам. Тропинка под ногами скользила жидкой глиной вперемешку с мечеобразными ошметками скошенной травы и норовила сбросить путника с пути истинного на копчик и лопатки. Грудь просила суши, но воздух не спешил просыхать от взвеси водяных капель, напоминавших всей своей туманной компанией холодный пресный бульон. Мишка потер шею и расстегнул пуговицу на воротничке. Под липким туманным потом выступал еще один пот — то ли третий, то ли четвертый. Парню было жарко и холодно одновременно. Он остановился, выдохнул и поглядел на совсем уже светлый теперь восток. Там плешивыми прядками зависли в безветрии темно-синие клочки облаков. Мишка обернулся назад, где груженые сизые тучи готовились к дождю. «Иду», — повторил Мишка. И пошел, на ходу расстегивая еще одну пуговицу. Задворками добрался до бани Щукиных. Отдышался перед низенькой дверью, потянул ручку на себя и шагнул в полутьму предбанника. В сумраке он разглядел скамеечки, заваленные каким-то тряпьем. Алюминиевый таз на стене. И дураковы галоши. Закусил холодные губы и, отворив еще одну дверь, шагнул через порог в баню. Дурак не лежал в своей излюбленной позе. Может, из-за дивана, которого у него теперь не было. А может, из-за настроения, которое, Мишка не знал, есть оно или нет. От очевидцев он наслушался о дураковом ступоре предостаточно. Дурак лежал на тонком матрасе, постеленном на две сдвинутые вместе скамьи. На спине. Сложив руки на груди и странно умостив голову на бок. «Как сломанная кукла», — совсем упал духом Мишка и сел на скамейку рядом. Светлая ночь без труда помогла различить, что дурак не отрываясь любуется потолком. Он тоже поднял взор к закопченым доскам: покрытая нагаром и характерным рисунком годовых колец, распиленных вдоль, древесина показала Мишке странные видения: черные дороги-лабиринты, расходящиеся как круги на воде. Дороги зависли над парнями гнетущей конструкцией, и Мишка, моргнув, глянул на тонкую зеленую травку за стеклом, что уже поднялась выше низенького банного окошка. Зима пролетела. Подошла к концу и поздняя весна, принесшая людям березовых соков, солнечного света и аномального тепла, обернувшегося засухой. К середине мая побелели и потрескались все дороги в районе. Едва успевшие пробиться травки поникли и пожелтели, а земля, покрытая словно жестким волчьим волосом, прошлогодней травой, готова была вспыхнуть спичкой. Она и вспыхнула — от разведенного местной малолетней шпаной костра. Сгорел — как пропал восвояси — весь порядок по улице Советской: то есть пять жилых домов и пять заколоченных заброшенок. Дураков дом под номером восемь горел третьим и сгорел дотла. Огонь удалось локализовать на Ивановском доме, а там пожарным помогли гром с молнией, что обрушились на село аккурат перед долгожданным проливным дождем, размер капель которого некоторые особо впечатлительные очевидцы оценили с антоновское яблочко. — Эй, — дернул за рукав дурака Мишка. Дурак не собирался выходить из своих «дебрей» и лежал, убаюканный пожаром, без движения. Мишка снова отвел взгляд и наткнулся на перевернутую вверх дном кружку на досках пола. Он подобрал предмет и поставил как положено. Рядом с пустой миской, на дне которой лежала гнутая чайная ложка. Сердце захлестнула тоска. До этого страх брал. А теперь — тоска… Мишка встал, взял дурака под коленки, опустил босые ноги на пол. Подсунув руку под дуракову шею, испугался безвольности любимого, но поднял парня со скамьи и усадил кое-как к стенке. Из тела Игоря как будто вынули стержень. Дурак уронил голову на бок, слабо чему-то улыбнувшись. — Игорь, — позвал Мишка, присев на корточки напротив мужа. Но Игорь не внимал. Он как будто спал, а как будто и нет, а взгляд его, не сдвинувшийся за Мишкой ни на миллиметр, пробирал и так взмокшего от холодного пота первого парня до костей. Мишка попытался выровнять голос и сказал громко и четко, что увозит его в город, сегодня же. Что дряхленький старый дедов дом и без того бы сложился рано или поздно стопкой досок, что Мишка снял квартиру, не комнату, а целую квартиру близко к заводу, и теперь… Но дураковы глаза будто отбрасывали тень на всё — в полумраке. Ничего их не радовало. Ничего им из предложенного нужно не было. Мишка отчаялся и уткнулся лицом в мужнины коленки. — Это какой-то мрак, — сказал он через минуту, вставая. — Какой-то одушевленный мрак, — повторил он. — Пошли, — с силой снял со скамейки дурака Мишка. — Мы переезжаем.   Темно-мутная пелена мешала взору, но дурак видел, что капли дождя бились о стекло белыми мухами и слетали вниз — медленно для мух, но быстро, как надо дождю, чтобы уступить место новым. Позади белых точек крутились две черно-зелёные воронки: лес расступался. Деревья перспективно надвинулись на дурака как из двух маленьких горлышек и разошлись за виски тяжелыми занавесами. Посередке в белую дырку висел треугольник серо-голубого неба. «Наверное, все это красиво шумит», — думал дурак, пытавшийся продрать глаза. — Какой ливень, — раздалось слева. — Переждем. «Переждем». — Ты плачешь, мой хороший. Дурак засек движение и скосил глаза на свою коленку. Мутность отступила по его щекам вниз. Но дурак не увидел коленку. Увидел чью-то руку на коленке. Человек руки громко дышал. «Лучше выдави ей стекло», — думал дурак. Он хотел слышать дождь. Ему нужен был шум. Тот шум, который напоминал голос огня. Доски шипели, как гремучие змеи. Они взвивались в воздух из-под самой земли. Будь чему пылать от конька крыши до края низких облаков, пропало бы все сущее. Дурак не сомневался. Он слышал, как с вонью исчез за печкой последний дедов волосок. Как мелкие чешуйки его кожи высохли в пепел и сдулись кольцом невидимых всесильных круглых губ в иной мир. Как ревность к огню и этому иному миру обретала реальные черты — пустого места. А рука лежала на коленке. А дураку нужен был — звук упавших на листву капель дождя. Как тогда. Он стоял в стороне. Больше нелюбимый — домом и дедом. И глядел на то, как извращается огонь с его избой. Как рождается от их безумного соития дым. Как улетает это дитя в высь, откуда возвращается под руку с молодым ветром. А в руке у ветра редкие капли невинного ливня, который стыдится поднебесья и едва может согрешить по скромности на землю. Но ветер непреклонен — перед грозой. И ливень созревает под его властью и валится с неба, чтобы накрыть все. Чтобы проскользить по всему. Чтобы добраться до огня и очаровать его. И огонь соблазнен. И холодно огню. И жарко ливню. И от их соития рождается пар… Дурак попробовал подкинуть коленку, чтобы рука отлетела в окошко и сделала ему доступным шум за окном. У него получилось. У руки — нет. — Молодец! — похвалила рука, и дурак окончательное прозрел — от челки, пропавшей с его глаз. Рука убрала волосы и отстранилась. — Поехали отсюда, — сказал человек. «Зачем?» — спросил дурак. И две ветлы на лобовом стекле вдруг смахнули дождь влево.   Мишке пора было идти домой. А он не представлял, как оставит Игоря одного. Кажется, его беспомощный кататоничный муж вышел из ума основательно, а огонь, сожравший пахомовский дом, добрался до дуракова разума и спалил его остатки. Мишка, внимательно разглядывая уставившегося в одну невидимую точку парня, дал и себе передышку. Он прислонил Игоря к стенке в коридоре. Дурак кисло пах. Кожа влажно серела под тусклым коридорным светильником съемной квартиры, а одежда местами оказалась продрана черными дырками. Мишка поддел пальцем ближайшую прореху на рукаве и почувствовал неположенную в том месте шероховатость. Закатав рукав, увидел обмотанное бинтом предплечье. — Что с рукой? — Мишкины руки побежали по телу парня в поисках других бинтов. Он скинул с дурака все кроме трусов и нашел большой синяк на левом бедре и царапину на груди. — Все обошлось, правда же? — порадовался Мишка живому неподвижному дураку. «Обошлось, но пропало» — И из ступора мы тебя выведем, — пообещал первый парень, притягивая мужа от стены к себе. «Нет сил» — И в голове поправим, что упало, — провел он губами по влажному, как голубая жидкая глина, лбу. Руки дурака повисли вдоль тела, как плети, смиренные твердым Мишкиным хватом.   — Повыше держи, — просил в очередной раз взмокший Мишка, приподнимая локтем ленивую Игореву конечность, чтобы не замочить бинт. Дурак вроде упирался перебинтованной рукой в кафель, а первый парень продолжал ванные процедуры. Мучься не мучься, а помыться дураку давно было пора. И переодеться в свежую одежду тоже — тут Мишка захватил свою из сельского дома. И справить маленькую нужду — тут ему пришлось ухитриться, чтобы выдоить драгоценные желтые капли в городской фаянсовый унитаз. Кое-как удалось дураку скормить полуфабрикатную котлету с пюре из ближайшей столовки и влить стакан сладкого крепкого черного чая — Мишка слышал, что это верное средство при наркотическом опьянении. Его даже в неотложной медицине используют. И он, проведя от отчаяния параллели между опьянением и Игоревым столбняком, успокаивал себя в том смысле, что черный чай — это вообще живая вода! И она оживит полуживого дурака. В комнате со спартанской обстановкой — диван, стол, настенные часы, телевизор и глухие портьеры, маскировавшие белую ночь, Мишка уложил Игоря на диван, накрыл пледом и включил телек на круглосуточном канале. — Хорошо ведь? — задал вопрос выбеленной светом от телевизора правой стороне лица Игоря. — Горячая вода — из крана. На задний двор — ходить не надо. Первый парень расставил руки по обе стороны от мужа. Под правым Игоревым глазом просвечивала тонкая венка. Картинка в телевизоре сменилась, все погасло, погрузившись во мрак: по задумке режиссера фильма на экране слабо мелькали в ночной темноте окна проезжавшей электрички. Нависший на дураком Мишка почувствовал что-то почти горячее на шее. Нашел рукой дураков рот и чуть не обжегся: как будто крышку с горячей кастрюли кто снял. Вспыхнул белый свет и снова графично очертил Игорево лицо: губы парня приоткрылись. Мишка нагнулся близко. Об кастрюлю, конечно, не обжегся — все это ему от неожиданности только показалось, — но горячее, мятное от пасты дыхание обдало Мишкины губы теплом.   На потолке разменивала очертания тень от хрустальной люстры. Она моталась из стороны в сторону, перемещалась к бумажному бордюру обоев. Потом, как речная вода с берега, убегала обратно от бордюра ближе к подвесу. Свет был белый. Не цветной, как дома. А на переднем плане, огромным шумными пятнами, будто сделанными из зерен телевизионных помех, плавали чьи-то знакомые черты — глаза, нос, рот. «Это не снится», — вяло зашевелилось в дураке нутро. Где-то на краю сознания замедлялась сонная картинка, браковавшая реальность с позавчерашнего вечера. А с чаем и котлетой возвращались в тело, как пьяные в дупель хозяева, жизненные силы. И поддельный сон, правивший явью в одно время с явью, мерк, уступая место потолку и человеку. Глаза, нос и рот этого человека сами за себя не говорили. Приближались, делаясь мало понятными. Отдалялись ради желанного фокуса. Рот совсем как будто и братом его рту был. Что-то их связывало. Какая-то тайна. Но он не объяснял. Он все говорил непонятное или молчал. Игорь чувствовал, что задыхается без объяснений. Ему требовались односложные слова, чтобы начать верить в явь… Он почти задыхался от простой недосказанности, и губы его приоткрылись… Но человек спросил что-то незначительное и после только повыше натянул на него какую-то непостижимую личину, показал точку роста волос на затылке и огладил бока, сжав кулаки. Дурак от бессилья все свое внимание обратил к люстре и теням на потолке. — Завтра с утра приду, — встал человек над дураком, поразив ростом. — Спи. Человек поводил руками в воздухе. «Так дед делал», — задумался Игорь над символом, оставшимся в воздухе, когда человек пошел в кухню. Там он чем-то гремел. Металлическим. «Блестящим, — порадовался Игорь. — Вилками…» Вместе с радостью на дурака навалилось дикое состояние неразделенности нескольких дней и ночей. Обычно-то дурак их делил. А тут с позавчера не делил. И он заснул впервые за несколько суток крепким здоровым сном, уже в дреме припоминая имя скалистого знакомца. — Ты где был? — завопрошала недовольная Глафира. — Отец сказал, что ты выехал от них в пять… — Встретил Кольку Салыча, — глянул Мишка на часы, показавшие без пятнадцати одиннадцать. — Заболтались… — Ужинать будешь? — Буду, — согласился Мишка, сообразивший, что не ел с утра. Есть не хотелось, а в теле завелась какая-то нездоровая бодрость — он подумал, что не заснет сегодня ночью. Он и не уснул. Глафира тоже не спала. Сначала расспрашивала, как там её знакомые. Где поселили? Кто приютил? Страшно ли это. Она не верила, что хоть и самого малочисленного и окраинного, но такого важного в их селе порядка теперь попросту не существует. Мишка и сам себя одергивал, когда оказался на месте: глазам не верил, глядя на огарочки домов и сараюх и образовавшиеся прорехи меж ними — вот и все, что осталось от улицы Советской. Тимка в пример взрослым тоже иногда подавал голос, как положено малышам. А жена все спрашивала. А Мишка по второму кругу отвечал и от болтовни этой успокаивался даже. Заснул под утро, а в девять подскочил как ошпаренный. Глафира уже о чем-то ворковала с Тимкой в соседней комнате. Тихо звякала какая-то сынова погремушка. Мишке надо было выдумывать предлог, под которым удалось бы съездить к Игорю. Но долго выдумать не пришлось. Идя по коридору до кухни, он снял трубку зазвонившего телефона. На том конце ошиблись номером, а Мишка поразился своей реакции: ответил, что «Да, да! Будет через полчаса. Без него не начинать». Настороженная Глафира вопросительно глядела на мужа весь разговор, дескать, кто это? — Из цеха звонили, — ответил муж, опустив трубку на рычаг. — Станок надо срочно отладить. — В воскресенье?! — возмутилась в полтона жена. — Глаш, тебе напомнить, сколько стоит час простоя? — задал риторический вопрос Мишка и поторопился одеваться. — Полгода будем без премии работать. — Пусть Потапов выйдет! — зашла за мужем в комнату Глафира. — У Потапова дача, — сказал Мишка, натягивая носки. — До него в выходные не дозвониться, ты же знаешь. — Я недолго, — поцеловал он нахохлившуюся жену с сыном у порога и вышел из квартиры.   На лестничной площадке его, едва успевшего открыть дверь, отчитала соседка. В том смысле что телевизор орет с шести утра за стенкой и что только въехали и уже проблемы. — Извините, — сказал Мишка. — Такого больше не повторится. — Очень на это надеюсь! — едва услышал первый парень из-за шума в квартире и прикрыл дверь. В комнате из-за штор и окна, выходящего на Запад, царил полумрак. Мишка зажег свет. Дурак сидел по-турецки на полу. На тумбе грохотал рекламой йогурта телевизор. Мишка подошел к телевизору, убавил громкость и загляделся на то, как отрывистыми штрихами Игорь зарисовывает шариковой ручкой на газетном листе не разбери что. Он не отвлекал парня и ждал. Забыл даже про выволочку, которую хотел устроить дураку, любуясь самодвижущимся Игорем, занятым чем-то кроме столбняка на диване. Рекламный блок сменился передачей о белобрюхих китах. Мишка слушал и глядел на движение рук дурака. На чаячих криках, донесшихся из динамиков телевизора, Игорь поднял голову к экрану и увидел парня-скалу. «Мишку-скалу», — напомнил для себя имя дурак. — Похоже, — сказал Мишка, кивнув на газету. На что похоже, он не понял, но похвалить надо было. Вдруг, благотворно повлияет. Дурак поглядел на рисунок, а первый парень присел и, взяв Игоря за вихор на загривке, нагнул голову назад. Игорь молчал, не моргая. Как замороженная рыба камбала. — Завтра принесу тебе рисовальной бумаги и красок, — сказал Мишка, отпустив волосы. — А теперь ай-да завтракать, — потащил он Игоря за собой в кухню. Зажегши спичку и поднеся к конфорке, Мишка услышал странный звук и обернулся: дурак с перекошенным лицом вот-вот готов был разрыдаться. — Что случилось? — насторожился Мишка, наливая в кастрюлю воды. Не успел он закрыть вентиль крана, как муж ударился головой об стол и сдавленно зарыдал. Мишка, пообвыкший к дураковым закидонам, поставил кастрюлю на огонь и успел придержать парню лоб от второго столкновения со столешницей. — Что случилось? — спросил повторно Мишка и усмирил падкую до твердых поверхностей голову мужа, обняв ее руками и прижав к животу. — Что у тебя на твоем чердаке опять перевернулось? — услышал он, как рыдание передалось в голос и дурак заорал, надежно вжатый в Мишкину рубашку и плоть. Истерика получилось глухой и страшной. Но быстрой: минута — и все затихло. Чуть позже, когда с сомнительным успехом и словесными тычками о том, что ложку с кашей надо доносить до лица и сгружать в рот, Мишка учил дурака завтракать самостоятельно, он догадался, что так подействовало на дурака. Спичка! — Ты мне еще от огня начни шарахаться! — стукнул Мишка по столу и хотел было зажечь перед дураком вторую спичку, чтобы как-то смирить того с повсеместным наличием этой стихии в его дальнейшей жизни, но… решил для начала посоветоваться с Ниной Самохиной.   — Нин, ну и что с ним? Нинка Самохина с Мишкой сидели за кухонным столом в кухне и пили чай. Девушка вернулась с двухнедельных курсов из области в субботу и о беде узнала от очевидцев. Мишка вызвонил её в воскресенье днем, объяснил, что да как и зазвал в гости. — Внешне похоже на шок, — разгладила складку на клеенке Нинка. — Но с пожара уже три дня прошло… Да и пульс с давлением в норме. Наверное, что-то психологическое, Мишк. — А когда это пройдет? — промямлил Мишка. — Откуда ж я знаю! — ответила девушка. — Бригада скорой сельским только первичную помощь оказала. У Игоря из явных повреждений только рука. А что в голове — один Бог знает. Надо его на обследование медицинское отправить. Анализы сдать… Что тут гадать. Поликлиника под боком — вперед и с песней. — И все-таки… — Гадать нечего, — повторила девушка. — Чего ты боишься? — А вдруг его того, — конкретизировал Мишка свой страх. — В психушку или интернат. В коридоре нарисовался виновник разговора. Растянул губы в неприятной улыбке и двинулся к чаевничающим. Не отрывая взгляда от Нинкиной груди, подошел к Мишке и обнял того за шею. Первый парень остолбенел как садовый гном и пропотел, как в бане. Он инстинктивно придержал предплечье мужа, когда сухие холодные пальцы дурака соприкоснулись с его горячей шеей. Нинка вцепилась руками в борта кружки и уставилась на Мишку, дескать, скажи что-нибудь. — Игорь, — громко позвал вышедший из столбняка Мишка и не зная, как продолжить, предложил: — Чай будешь? Игоря второй чай не интересовал. Он оплел пальцами Мишкину шею и вдруг ринулся ладонями в треугольный вырез футболки, чтобы пощупать грудь. Такой вольности Мишка допустить не мог и сию секунду разобрался с дураком и его ручонками, хитростью усадив парня на свой стул и коленом прижав бедра. Нинке стало неловко от развернувшейся картины, от неприятных взглядов дурака в ее сторону и она отпила чай. Дурак неприкрыто любовался ее грудью. Мишка видел это. И зверел. И краснел перед девушкой. — Мишка, — сложила руки на груди Нинка, — кажется, у Игоря есть неудовлетворенные потребности… Понимаешь, о чём я? Мишка осадил привставшего дурака на место. — Что предлагаешь? — съязвил он. — Кого мне под него подложить? — Да никого не надо! — отмахнулась девушка от дерзкого вопроса. — Ты покажи ему, как рукой работать. Вдруг он не умеет… Мишка хмыкнул. — Ладно, — он взял дурака пальцами за скулы. — Слышал? Дурак снова улыбнулся и попытался отвести взгляд к желанному месту, но первый парень тряхнул его уже за плечо. — Слышал? Дурак кивнул и отвернулся. — Видела? — обрадовался Мишка кивку, убрав коленку с бедер мужа. — Первая реакция с вечера субботы! Нинка созерцала озабоченного дурака и обрадованного Мишку и почему-то мечтала исчезнуть с этой кухни. Радоваться вроде надо: один окружен заботой, а второй готов ее оказывать даром, но… — И все-таки я советовала бы Игорю обследоваться, — Нинка поглядела на часы, допила чай и заторопилась. Дурак тоже попробовал подскочить, но Мишка, на мгновение потерявший точку опоры, успел остановить его. Нинка, инстинктивно отшатнувшаяся к коридору, спросила: — Что у него с документами? — Представляешь, нашел в кармане брюк паспорт, — рассказал Мишка. — Одной проблемой меньше. — Это хорошо, — согласилась девушка, убирая чашку в мойку. — Обратитесь в Главпочтамт на перевод Игоревой пенсии в город. — Займемся, как оклемается, Нин, — поблагодарил Мишка. — С таблетками надо разобраться… — Кстати! — развернулась она спиной к парням и прошла в прихожую. — Привезла тебе всё, что у меня оставалось. Мишка потянул отчаявшегося дурака за футболку в коридор. Нина уже вынула из сумочки блистеры и баночки и поставила на тумбу под вешалкой. — Спасибо, Нин, — еле справлялся с дураком Мишка. — Завтра начинает принимать снова. — И еще ему нужны хорошие впечатления, — сказала девушка, вдевая ножку в туфлю. — То есть? — Ну допустим, любимая еда, — предложила Нина. — Или любимое место… — осеклась она. — Короче, положительные эмоции. Он по селу все с собаками носился. Помнишь? Может, собаку завести… — У хозяина квартиры условие: никаких животных, — пожаловался первый парень. — Да и если честно, только собаки нам не хватало. Нинку это «нам» снова задело: вроде, все правильно, — им, Мишке и Игорю, а вроде — странно как-то… Она отмахнулась от мыслей и очутилась перед парнями по всей красе: в легком простом летнем платье, на каблуках и с едва уловимым, но все-таки заметным шлейфом духов. «Не скажешь, что сельская, — Мишка завис, — А этот растяпа, — он все удерживал мужа от посягательств, — так вообще крышу потерял». — Тебя точно не подвезти? — предложил он во второй раз. — Я отпрошусь. — Нет, — отказалась девушка. — На базар схожу, по магазинам, а то у нас в сельмаге ассортимент скучный, сам знаешь. — Ну, пока, Нин, — попрощался Мишка. — Спасибо тебе! Чуть только за девушкой закрылась дверь, Мишка прижал дурака к стенке: — Значит, речь понимаем, — разозлился он, который уже несколько дней объяснял Игорю прописные истины: как жрать, в какой руке ложку держать, как справлять нужду и зубы чистить. А тут погляди — стоило перед глазами двумя наливными грудками помахать, как он обрел дар слуха и дар взгляда. — Снова на девок засматриваешься? — укорил шепетом дурака Мишка, хоть и довольный прогрессом, но злой от ревности. Дурак улыбку свел и оперся затылком о стену. Глянул в потолок, руки прибрал за спину, уверенный, что дотронься он ими до Нинкиной груди и почувствует форму. Ее и всего остального мира. Осязание работало из рук вон плохо. Пока Игорь только видел Мишкины прикосновения. Пока сам он под пальцами и другими точками соприкосновения с его телом или любым предметом пытался додумать эффект. Когда, конечно, догадывался, что надо додумывать. Если дурак лежал на диване, то вспоминал елочные игрушки, ради сохранности окутанные ватой и сложенные в картонные ячейки коробки. И чувствовал себя одной из этих игрушек. Если он сидел на стуле в кухне, то тюкал себе, что не подвешен в пустом пространстве. Что со стула можно упасть на пол. И он для убедительности падал. Еда воспринималась лучше. Правда, разнообразие исчезло. Если Мишка кормил его котлетой, дурак чувствовал соль и перец. Если пил чай — горчину. Он закрывал глаза и не мог разгадать продукта. Просто соленый — и все. Просто горький — и больше ничего. И не пахло совершенно ничем. А вот это дураку даже нравилось. Не нравилось, что когда он гнул пальцы, не решался вопрос с чувствами. Не нравилось обнять Мишку за шею и столкнуться с плотной пустотой под пальцами. Не нравилось, что когда он запустил руки к буграм Мишкиных мышц, тот его продинамил с этими буграми. А Нинкина красота в противовес неудачному опыту с Мишкой, пообещала, что все вернется на круги своя, если красоту эту он обнимет руками. Но подальше от красоты дурака удерживал — Мишка. Глаза видели, а руки не доставали. Девушка что-то говорила, Мишка отвечал. Дурак старался, а дерматиновая дверь схлопнула Нинку в небытие за считанные секунды. Дурак обессилел от стараний и опустил руки. — Не нужен ты им, — заверил Мишка. — Они тебя, как огня… Они тебя боятся, — убрал он «огонь». — И груди своей не дадут. Дурак слышал Мишку ясно. И дворовых птиц из форточки, скучившихся во дворе у рассыпанного кем-то хлеба. Но пока мог только… пока мог только впустую обнять. Вот и все способности. — Мне пора, — сообщил Мишка, глядя на часы, показавшие десять минут до окончания обеденного перерыва. — Вечером зайду. Дурак вдруг обнял Мишку, как пять минут назад на кухне. Мишка на мгновение замер под руками, а потом закинул их дальше, приподняв парня. Он не без труда отнес его до дивана и упал вместе, выбив облако пыли в луч солнца, пробивавшийся из-за чуть раздвинутых портьер. Пыли поднялось так много, что первый парень тешил себя мыслью, что вся она собралась именно на свету… Он отвернулся, животом не почувствовав ниже резинки дураковых спортивок ничего выше положенного. И пришел к выводу, что грудь Нинкина как-то по-другому действует на парня. Не ощутив дуракова стояка, Мишка, успокоенный, полежал немного меж безвольных коленок, водя носом по скуле, виску и волосам мужа. Дурак тоже не скучал: протянутой к лучу рукой давал направление стадам пылинок, рисуя в воздухе восьмерки. Мишка повернул голову и некоторое время считал солнечно-пыльные восьмерки. — Отдыхай, — наставил Мишка, целую дурака в губы и поднимаясь с дивана. Он отрегулировал звук на телевизоре и заклеил куском изоленты часть желоба, по которому двигался регулятор громкости. Пока хитрил с регулятором, придумал для дурака, возможно, приятное впечатление. И распахнул на радостях плотные шторы. Дурак закрыл ладонями лицо от обрушившегося света, услышав на прощание: — К телеку не подходить. И не подползать!   Назавтра Мишка привез из дома пачку фотографий, не сомневаясь, что Михаил Анисимович, дед Игоря, засветился хотя бы на паре снимков. Мишкин отец всю жизнь отработал на железной дороге стрелочником и являлся человеком, как говорят, от сохи. Однако имел вполне себе городское увлечение — фотографирование. Он фотографировал сельских жителей во все периоды их жизни: свадьбы, дни рождения, крестины… Фотографировал застолья, цветы в поле, яблоки на яблонях, кур в огороде, Мишку на печке, Мишкину мать за стряпаньем… Сам проявлял пленку, сам увеличивал и печатал фотографии. Жена его в этом не очень дешевом увлечении поддерживала. За долгие годы у отца сформировались несколько коллекций, как он их сам называл. А по сути — кипы снимков, расфасованные по розово-черным фотоконвертам тематически. Один из таких конвертов — с ярлыком «Село N и его обитатели» — Мишка и привез показать мужу. Вдруг, деда его повстречают — все дураку радость. Они сидели на диване. Фоном работал телевизор. На табуретке, послужившей столом, блестели на солнечном свету два стакана с молоком и ароматно пахли толстые ломти хрустящего нарезного батона. Дурак ел, а Мишка показывал ему сцены из сельской жизни, называл какие-то имена, читал карандашные отцовы подписи. Михаил Анисимович нигде пока не запечатлелся, а Мишка удивился новой попавшейся фотографии: на снимке в лучших традициях семейных сельских фотосъемок стояла вся его родня по материнской линии, Мишкин отец, сам Мишка, а на фоне этой компании — трехстенный деревянный материн дом на далекой северной станции Березовая. Мишка отложил фотографию в сторонку, а дурак потянулся за ней и вернул на прежнее место. Прижал карточку указательным пальцем и обвел треугольник крыши. — Знакомый дом? — усмехнулся Мишка. Дурак закивал, отставляя опустошенный стакан. — Не обманывай, — пожурил Мишка и взялся за следующий снимок, но дурак ухитрился и умыкнул предыдущий. — Ну, и чей это дом, по-твоему? — поинтересовался Мишка. Дурак прижал карточку к груди. — Ах, твой, Игорь Васильевич, — Мишка покрутил стакан с молоком. Задумался. Поглядел на дурака с фотографией, высунувшейся гнутыми уголками из-под тонких пальцев. Игорь для надежности сунул карточку под футболку и придвинулся, очутившись к Мишке ближе некуда. Первый парень обнадежился, что это какой-то любовный маневр. Но дурак перекосил лицо, упал на Мишкины коленки и вжался в них грудью, смяв и присвоенную и все остальные фотографии. Руки мужа нервно собрали в кучу плед, а перекошенное лицо зарылось в собранные складки наглухо. Дурак снова рыдал. — Знаешь, что, — прощупывал Мишка каждый дураков позвонок. — Я могу подарить тебе этот дом. Дурак что-то прошипел пледу и выбрался из шерсти: в солнечном свете бликнули серо-коричневым лаком глаза, заиграли на шее нервные пятна, застыла на губах странная улыбка. — Как тебе свадебный подарок? — пошутил Мишка, не оставив массировать дураковы спинные косточки. Дурак перехватил Мишкину ладонь за спиной и сцепил со своей. — Это рукопожатие? — залюбовался Мишка неподвижной улыбкой дурака. «Это оно», — не отвязался от Мишкиной руки Игорь.   Мишка ушел, оставив этот и найденные снимки с Михаилом Анисимовичем дураку — для лучших мыслей. А сам призадумался: дом был совсем другой архитектуры и даже близко не схож с Пахомовским. Другим было практически всё, но тем не менее, дурак выбрал его и назвал своим. На сон грядущий Мишка занялся своими мечтами: предлог и даже повод съездить в Березовую у него был. И еще какой. Теперь надо было подготовить Глафиру к тому, что он берет на работе пять дней отпуска и едет на малую родину. С мужем Глафира точно не ездок: во-первых, условий для жизни там никаких, во-вторых, Тимка — ну, куда в северную глушь с таким малышом мотаться. Итого целых три дня на их почти дикарскую с дураком жизнь. Потому что два вычтет дорога: cутки на поезде туда и столько же обратно. А вот и вторая забота в слаженном плане: сможет ли Игорь пройти по железке четыре километра на своих двоих. В Березовой из-за малолюдности — десять жилых дворов, причем только четыре из них официально, — останавливались исключительно рабочие поезда. То есть, надо выходить на станцию раньше, в Кужеле, а там ждать до вечера и пересаживаться на пригородный поезд, либо, что быстрее, идти пешком по шпалам. Еще одна забота: как там обретаться все три дня? Наверное, под одной лишь крышей. Ибо дом был необитаем уже полдесятка лет. Раньше мать на все лето туда моталась и жила до сентября. А ныне… Вода в колодце, наверное, плохая стала. Про свет даже думать нечего. Да и в хате, глядишь, ни чайника, ни кастрюли, ни табуретки не сыщется… Мать Мишка волею судеб схоронил пять лет назад в Березовой. Однажды ночью — сердечный приступ. Кроме нее и ликов на иконах, никого в доме и не было. Нашли через несколько дней соседи. Вызвонили Мишку. Тот на самолете и поезде добрался в бредовом полусознании до родительницы. Отвезти в отцовское село, чтобы положить рядом с покойным мужем, не получилось: бюрократическая волокита, отсутствие того же поезда со специальным прицепным вагоном до Кужеля и денег впритык вынудили сына совершить все обряды и попрощаться с матерью там, далеко. Он дал себе зарок ездить к ней каждое лето, в годовщину, и в день рождения, в октябре. Прошлое лето пришлось пропустить из-за обыкновенной бытовухи. В октябре — Глафира на сносях, куда в таком положении жену оставлять. Вот и получалось, что на могиле матери Мишка не был уже полтора года. Вот и получалось, что имел он полное право делегировать жену с сыном на родителей и посвятить какое-то время только себе и Игорю… Мишка перевернулся от сладких мыслей на другой бок и закрыл глаза.   Он купил билеты на начало июня. До отъезда оставалось совсем ничего. Дурак почти не разговаривал, но приходил потихоньку в себя, но за столь короткое время уже успел отчудить без баяна. Открытое окно на первом этаже, а под окном — крыша подвала. Мишке в голову не приходило, что это — беспроигрышная комбинация для побега из квартиры. И оттого распахнутая фрамуга сразу сбила его дыханье и тронула чуткое к любому беспокойству сердце тревогой. Он огляделся по сторонам, но Игоря не увидел. Поторопился домой, мечтая, что муж продавливает собой съемный диван на сквознячке. Но диван никто не продавливал. Сквознячок работал вхолостую. Квартиру квартирант покинул. Мишка оставил окно открытым на тот случай, если дурак погуляет и вернется раньше, чем Мишка его из-под земли достанет. Выйдя из подъезда, он, обессиленный тем, как застыло сердце, непроизвольно побрел в соседний двор. В этом дворе дурака тоже не имелось. Зато наличествовала стая серых голубей — птиц спугнули дворовые ребятишки. Крылатая ватага с треском поднялась под купы деревьев и, покружив, вернулась к прерванному обеду. Мишка пронаблюдал всю сцену не дыша. Отвлекшись от птиц как от наваждения, поторопился в следующий двор. Турники, лазалки, павильоны для колясок пустовали. В другом дворе он услышал детский смех и визг: пацаны лет двенадцати окружили накренившуюся металлическую горку и чему-то, как бесы, восторгались. Завидя взрослого, один парнишка свистнул остальным, дескать, полундра. Дети бросились врассыпную, но Мишка успел схватить крайнего за ворот. — Отпустите! Я ничего не делал! — вырывался мальчик из Мишкиной хватки, но они уже подошли к спуску горки. Дурак в заплеванной одежде лежал на боку. Но ладно бы плевки — вокруг валялись камни — побольше, поменьше и несколько булыжников. — Вы забрасывали человека камнями?! — похолодел Мишка. — Я ничего не делал, дядя, — взвизгнул ребенок. — Это они… — А ты значит, стоял и смотрел, — затрещал ворот детской футболки. Вертлявый проходимец вырвался из Мишкиных рук и отбежал на безопасное расстояние. — Сукины вы дети! — крикнул Мишка ему вслед от обиды за мужа. — Он сказал, что за деньги можно! — перекрикнул мальчишка Мишку. — Этот псих сам предложил! Мальчик скрылся из виду, а Мишка развернулся к лежавшему на боку дураку. — Много заработал? — спросил он, помолчав. — От тебя разве слова допросишься, — разозлился Мишка после игнора и полез в карманы дураковых спортивок. Выбрал мелочью сумму, посчитал, что на полбулки хлеба не хватит, и сдерживая беспомощные слезы, обозвал мужа тем, кто он есть. А затем поднял за шкварник с брезгливостью и повел домой на обед и розги, после которых показательно в подоконник под рамы на окнах вбил по несколько гвоздей, служивших дополнительными ограничителями от распахивания фрамуг. В другой раз в магазине Игорь украл с витрины конфеты-драже, упакованные в прозрачный кузов цветастого пластикового автомобильчика. Продавец застал дурака за воровством и пригрозил милицией. Мишка перед ним извинялся и расшаркивался, дескать, не нарочно, что в первый и последний раз, что заплатят и возместят. Все заплатил и возместил. А потом втолковывал мужу пониже спины ремнем, что красть — грех. Что продаваться — последнее дело. Что деньги есть. Что они главное и не главное одновременно. Игорь этот автомобильчик, пока не сломал, как крестик нательный — всюду таскал. И в ванну, и в туалет, и рядом с собой под подушку клал, и за трапезой возле тарелки парковал. Потом обращался со странными просьбами: купить зеленых ниток, например. Хорошо. Купил Мишка катушку изумрудных ниток, принес мужу. А тот в сторонку ее и показывает на чайной чашке листик, дескать, такой оттенок зеленого нужен. И пять пальцев — то есть пять катушек. Мишка допытывался, зачем Игорю все это. Тот, все еще немногословный, объяснил, что для халата. — Какого халата? — не понимал Мишка. Дурак доставал из хозяйской антресоли тряпку, оказавшуюся и правда халатом, напяливал на себя с изнанки. Трогал расплывчатые бело-желтые крупные цветки магнолии на ткани и говорил, что нитки в швах должны быть зелеными. — Зачем? — спрашивал Мишка. Дурак кружился по комнате до головокружения в ответ, падал на кресло и объяснял: — Было темно, — обнимал он себя в халате руками. — А сейчас светло. — Ну? — Все должно зазеленеть, — поднимал руку в широком рукаве дурак и водил пальцами по швам. Мишка купил дураку ниток, но катушки так и провалялись без дела. А тушение спичек превратилось у дурака в навязчивую идею. Однажды Мишка зажег спичку и оказался облит водой из кувшина. Дурак крикнул недовольному мужу в лицо одно только слово: — Пар! Другой раз он облизал пальцы, как фокусник, и погасил огонек оными. Мишка пронаблюдал за представлением, открыв рот. Ему не то что надоели эти антипожарные мероприятия, но он решил приучить дурака к огню: завел как-то в ванную, не включая свет, плотно закрыл дверь, посадил в потемках мужа на крышку унитаза, сам приземлился на край ванны напротив, достал из кармана зажигалку и крутанул колесико. Мрак облизнул крохотный язычок огня. Дурак ожидаемо накрыл его ладонью. Но Мишка отодвинул зажигалку в сторону и высек искру вторижды: — Пламя не трожь, — запретил он дураку, когда тот придвинулся к Мишке вплотную, чтоб достать раздражающее огниво. Рука с зажигалкой развернулась еще дальше назад, и огонь осветил несколько плиток настенного кафеля. Хозяева украсили плитки переводными картинками: ближе к огню еж и мышонок, оба в шортах, прыгали вместе через скакалку, рядом — лисица с веслом в лапах сплавлялась по реке в лодке. Дурак загляделся на животных через огонь, и Мишка, зафиксировав мужа ногами и обняв свободной рукой, оглянулся. Увидел картинки и улыбнулся. Отвел зажигалку, поднес к дуракову лицу и позвал в ванную. Они сидели на бортике, опустив ноги в чашу, и Мишка рассказывал и показывал одну за другой картинки на кафеле. Преобладали сюжеты с животными и цветами. Привлек дурака задорный щенок с большими глазами и оранжевыми ушами. Игорь погладил щенка, когда бензин в зажигалке иссяк. Дурак нашел в темноте Мишкину кисть и тоже погладил: — Дай. Мишка щелкнул колесом несколько раз впустую, высекая искры: — Не могу. Завтра, мой хороший. Дурак притянул Мишкину руку и положил на колени. Снова стал гладить. — Хороший мальчик, — похвалил непонятно кого Игорь. Мишка усмехнулся. В один из обеденных перерывов дурак спрятал ключи от входной двери и категорически молчал, куда. Мишка уже готов был из окошка идти на завод, по методу дурака. Но как? Окна заколочены. Да и смешно это — взрослому человеку, инженеру, на работу да через форточку. В конце концов он объяснил мужу, что ему очень надо зарабатывать деньги, чтобы подарить ту крышу дома, о которой тот мечтает. И как его прятки могут удлинить процесс исполнения этой мечты… Дурак все быстро понял и — ключи из сахарницы достал.   Выжатый проделками мужа, он не успел поговорить с Глафирой. И вот когда решился, все вышло неубедительно и не вовремя. Глафира устроила скандал. Мишка укачивал сына на руках и слушал, поражаясь. В семейной жизни их даже намека на трещинку не было, кроме Игоря, конечно, а поди ж ты! Оказывается, Мишка единоличник. Оказывается, Мишка только о себе и думает. Она тут целыми днями одна в квартире с кастрюлями и маленьким ребенком. Потрепаться не с кем. Скоро одичает и корни в линолеум пустит. А он — такой-растакой — в отпуск собрался. Ну то что потрепаться не с кем — это Глафира себе нимб пририсовала. Знал Мишка, что жена во дворе уже успела подругами обзавестись. Языкастыми. И что колясочная отличная под домом — не надо по подъезду коляску таскать вверх вниз. Спустился, вложил дитя в люльку на колесах и поехал. Мишка понимал, что жена не в настроении. Что нашла коса на камень. — Глаша, я к матери, — напомнил он тихо, но с нажимом. — Да, езжай уж, — недовольным тоном пожелала хорошего пути Глафира. — Поехали вместе, — предложил Мишка. — Как ты себе это представляешь? — возмутилась Глафира, знавшая о том, что тот Мишкин северный дом по классификации удобств получил бы минус пять звезд. Никак он себе это не представлял. Знал, что не поедет. Мишке в поддержку даже тесть из села позвонил, но сказал лишнего: — Дочь, он с нами договорился. Ай-да, к нам на пять дней! — Через меня, значит, договариваетесь. Ну-ну, — прищучила родителя дочь. Мишка, прижавшись щекой к Тимкиной головушке, чуть не выругался: он только зондировал почву, а Павел Владимирович взял и вывалил про разговор, который должен был остаться до поры в тайне. — Тебе, слава Богу, не понять, — заголосила трубка. — У него ни отца, ни матери. Пускай езжает. Тоже мне прынцесса. Отвали, — обращался он уже к жене, — еще вы мне тут мозги взбалтывать будете. Нужна помощь, пожалуйста. Не нужна, тоже пожалуйста, — и бросил трубку. Короче, отвез Мишка Глафиру с Тимкой в село в абсолютном молчании, передал родителям, а сам — соколом обратно в город — к дураку и рюкзакам с сумками.   На вокзале перед прибытием поезда было многолюдно. Мишка купил в кафе пирожков с картошкой, какао с молоком — дураку, крепкого кофе — себе. Они позавтракали под бренчанье гитары: группа туристов, расположившаяся неподалеку от касс, поднимала настроение себе и всем окружающим известными бардовскими песнями. Когда женский голос с эхом под сводами высокого вокзального потолка объявил посадку, гитара затихла, а народ хлынул на улицу. Мишка с дураком обождали, пока толпа пройдет. На улице ярко светило солнце, воздух в ранний утренний час прогрелся совсем по-летнему. Состав поставили на первый путь, и проводники уже сверяли паспорта и билеты, пропуская пассажиров внутрь вагонов. Мишка с Игорем встали в хвосте очереди к своему вагону: оказалось, что те самые туристы всей компанией поедут вместе с ними. Заскучать не дадут, подумал Мишка. Туристским байками и песнями всех пассажиров обеспечат. Сквозь шум вокзальной суеты Мишка вдруг услышал, как окликает кого-то его именем знакомый голос. Он не поверил ушам и потому не повел бровью. Но голос снова позвал «Мишку». Мишка поглядел направо, налево, назад — ему ударило в глаза солнце — не увидел обладательницу голоса и подтолкнул дурака ближе к проводнику. А в это время откуда-то появилась на Мишкином плече узкая ладонь с оранжевыми ноготками. Она легла изящно на темную ткань и заставила развернуться парня. Тот легко крутанулся волчком и чуть не задохнулся. Глафира собственной персоной глядела на мужа во все глаза. — Думала, с любовницей в санаторий едешь, — улыбнулась она. Голос ее дрожал от гнева, а черные глаза сузились, как у кошки. Опрокинутой на бок ошпаренной кошки. Дурак обернулся, и Глафира перевела кошачий взгляд на ненавистную фигуру. Мишка инстинктивно задвинул Игоря за спину. А Глафиру до того раззадорил этот жест, что она закрыла ладонью рот и то ли засмеялась, то ли — нет.