The Ghost Of You

      В свои двадцать пять (с хвостиком!) лет, Ричи Тозиер, владелец тысячи голосов, ведущий одного из самых рейтинговых ток-шоу Америки и актёр, имеет достаточно высокий заработок, чтобы вести разгульный образ жизни.       Никогда не являясь приверженцем этических норм, у него просто не было моральных, или всё-таки были, но если так, то чересчур неточные и размытые, словно смотрит на них без ставших настоящим спасением линз. Начиная карьеру с маленьких ролей, Ричи знал, что настанет и его звёздная минута, которую он сможет затянуть на долгие годы, вплоть до своей смерти. Благодаря своей упёртости и целеустремлённости уже в двадцать он отыгрывал большие роли, а в двадцать один имел своё достаточно известное ток-шоу.       — На самом деле, я прилетел из космоса и, используя свои суперсилы, заставляю людей тянуться ко мне, — отвечает Тозиер на очередной вопрос, касающийся его якобы секрета того, как он заработал такую популярность так рано. У Ричи было много подобных ответов, потому что всё интереснее, чем просто сказать, что он слишком стремился к этому.       И к Тозиеру, как и к любому другому юному, особо талантливому дарованию, был особый интерес у прессы. Ненасытных, лезущих не в своё дело журналистов интересовало буквально всё, что так или иначе связано с телеведущим. Ричи не особо любил подобных корреспондентов, которые были помешаны на нём. Да кто их любит? Однако, в какой-то степени, он был одним из них, стоило какой-нибудь звезде прийти на съёмки очередного выпуска ток-шоу. Момент с вопросами всегда был в сценарии, но это было юмористическое шоу, поэтому вопросы про личную жизнь и другие заранее обговорённые темы всегда можно было избежать, по этой причине он и считал себя менее надоедливым, чем большинство журналистов, имеющих только одну любимую тему — с кем же спит та или иная знаменитость.       Ричи никогда не заявлял открыто о своей личной жизни, а на вопросы в лоб, отвечал в своём стиле, подразумевающим переводом всё в шутку, как он и умел. Комик, в конце-то концов.       Но личная жизнь у него была, вне зависимости от того, насколько о ней было известно корреспондентам. Однажды, у Ричи брала интервью молоденькая шатенка, она намного настойчивее, чем большинство других представителей данной профессии, пыталась узнать о всех подробностях его половой жизни. Её требовательность в какой-то мере действительно поразила Ричи, и в ответ он выдал «можешь не беспокоиться, ты в неё не входишь», но как прописано в законах, она вошла. Стоило Сэнди, так её звали, закончить репортаж, Тозиер увёл её в гримерку, где у них был секс. Но это не вошло в список «перепихон на один раз». Сэнди с её едва видными веснушками, слегка вьющимися волосами, чуть вздёрнутым носом, тёмно-карими глазками, смугловатой кожей и тонким изящным телом запала актёру в душу. Он мог даже сказать, что любил и рядом с её именем в телефоне гордо красовалось сердечко. И плевать было, что она старше его на три года, главное, что под рёбрами сладко ныло при виде неё, и появлялось ощущение, что он дома. Впрочем, длилось это недолго. Сэнди быстро начала бесить своим слащавым характером, приторными духами и ярким макияжем, и Ричи понял, что любовь прошла вместе с чем-то давно забытым, оставив лишь желание ощутить близость чужого тела. Если это была любовь. Был громкий скандал, но как во всех подобных случаях, быстро утихший.       Может Сэнди, пахнущая сладкой клубникой, разделяющая желание курить травку по вечерам и смотреть в потолок, была причиной недолюбливания журналистов. Остался осадок, ассоциирующийся с этой самой клубникой и макияжем.       Но также его жизнь в свободное время от съёмок не состояла из отношений, если посещение всех ночных клубов Беверли-Хиллз не считалось ей, конечно.       Ричи Тозиер, владелец тысячи голосов, любил выпить, хорошо потрахаться и принять несколько цветных таблеток, которые брал только у проверенных временем людей. Он мог позволить такой образ жизни, поэтому и не видел поводов отказывать себе в развлечениях. Побывав за ночь в нескольких клубах, он в каждом находил себе партнёршу или партнёра для действительно быстрого секса в кабинке туалета, если повезёт — в чьей-то квартире. Утром, он в любом случае не будет пытаться вспомнить чужое имя, если он вообще спрашивал его.       Да, аморально, но как будто любая другая знаменитость, – ладно, большая часть и Тозиер мог поклясться в этом, – по-другому проводят своё время.       Одна из любимых тем прессы. Его ориентация.       Тозиер никогда не заявлял о своих влечениях прямо, но часто шутил об этом, да и не раз попадал в затворы фотокамер вместе с очередным партнёром, но никаких откровенных фотографий не было. Слава всем богам, он хорошо, даже слишком хорошо, следил за этим. Но если честно, то Ричи и сам не знал, какая у него ориентация. Ему нравилось то, какие женщины могут быть мягкими и податливыми, упругими и сладко стонущими, с очаровательными губами и привлекательными грудями, пышными бёдрами. Но также ему нравились и мужчины, которые сжимаются вокруг него до звёздочек перед глазами, с дергающимися кадыками, когда они сглатывают, с короткими волосами, в которые удобно зарываться руками. Ричи был уверен, что в подростковом возрасте точно встречался с каким-то парнем, может не с одним, но этого он точно любил, но не мог вспомнить о нем абсолютно ничего. Он не знает его имени, характера, внешности. Может он был злюкой, который растекался от его касаний, или наоборот, был любителем латексных костюмов, как называет таких извращенцев Ричи. Да чёрт, он даже не знает спали ли они, были ли у них совместные шутки, дружили ли они с детства. Он ничего о нем не знает, но уверен, что испытывал к нему что-то особенное.       Утверждение, что любил, казалось глупым, ведь он его не помнит, а такие вещи не должны забываться. Да, Ричи думал об этом, смотря в потолок пустым взглядом, придерживая губами тлеющий косяк.       Он забыл не только того парня, он не помнил опять-таки ни-че-го. Он не помнил своего детство, словно его не было. Словно он просто начал существовать в один момент, просто проснулся утром и пошёл в школу, где был новеньким, приезжим из другого города. Из какого? Он не помнил, потому что не существовал до этого момента.       Вопросы о детстве он ненавидел ещё больше, чем вопросы о личной жизни, ведь ему было банально нечего ответить. И был он человеком без прошлого, со стёртой памятью или похожим подобным дерьмом. Казалось, будто кто-то украл его воспоминания, а теперь хотел заставить Ричи не думать об этом.       Ричи хватался за любую зацепку, каждое утро напоминая себе, что это важно вспомнить. Пару раз он звонил маме, с которой почти полностью перестал общаться, как только та узнала, чем её сын собирается заниматься по жизни. Мэгги была против, считая это несерьёзным или просто не верила, что у него что-то получится. Может, был бы Уэнтуорт, её муж, отец Ричи, жив, он смог бы убедить жену, что этот парень справится и не с таким. Но его не было, и удивлённая и одновременно раздражённая Мэгги несколько раз повторяла названия города, в котором они жили до переезда, но Ричи слышал лишь расплывчатые звуки. Он перестал досаждать матери после седьмого звонка.       В свои двадцать пять лет Ричи стал человеком без прошлого, любившим выпить, парней и девушек, а также таблетки, позволяющие забыть не только прошлое, но и настоящее.

***

      Эдвард Каспбрак не был уверен во многих вещах. На самом деле, список подобных противоречий был достаточно большим и нередко пополняющимся. Он не был уверен в правительстве; не был уверен в гарантии того, что завтра не наступит конец света; не был уверен, что по телевизору показывают всю правду. У него были причины не верить в правдивость этого. Но больше всего он был не уверен во всём, что касалось его самого лично. Он не был уверен, что ему нравится образ, из которого он начал состоять.       Ему, возможно, не нравились части его тела, голос, работа и жизнь в целом.       Было что-то такое неправильное, разъедающее его из внутри.       Иногда он садился в своё любимое зелёное кресло, стоящее в его небольшой комнатушке. В квартире-студии всего было две комнаты: зал, совмещённый с кухней, который отделяла перегородка, где он и встречался с клиентами; спальня и ванная с туалетом. Его комната была самым комфортным местом, которое воспринималось отдельно от студии и подразумевало собой ту самую точку «дом». Никто никогда не был в его спальне, кроме самого Эдварда, может, потому она и была столь любима, чтобы поставить в ней кресло для раздумий. Иногда были порывы прибить над ним табличку «для раздумий», но времени никогда не было, потому что все свободные минуты уходили на пребывание между мыслями и реальностью. Эдвард думал. Думал, в какой именно момент свернул не туда и всегда приходил к одному и тому же ответу.       И думал он много. Мысленно возвращался не к самым лучшим моментам, а потом резко отдёргивал себя. За прошедшие несколько лет он стал хорошим актёром одной, не самой приятной роли. На самом деле, это звучало смешно, или как самоутешение. Он искал грань между этими двумя понятиями, иногда расширяя их до «нравится-не нравится».       Эдвард не успевает прийти к решению, утешает ли он себя тем, что его профессия не просто блядство. Никаких отговорок. Только смирение.       По квартире раздаётся трель дверного звонка, и Эдвард поднимается с любимого кресла, повторно запахивает халат, накинутый на голое тело. Выходит из безопасного места, натягивая расслабленную улыбку, и открывает дверь. Клиент один из постоянных, поэтому они обмениваются приветствиями, пока стоят в двери, и даже некоторыми шутками, больше напоминающими наигранную радость от встречи, а потом халат как бы случайно соскальзывает с хрупких плеч, обнажая его. А дальше всё идёт по старой схеме. Мозолистые руки подхватывают под бёдра, грубо сжимая. Его несут на диван, где всё и происходит. Не самая любимая часть, но именно та, за которую он и получает деньги.       Он ненавидит это.       И под этим он подразумевает не только свою работу, но и жизнь в целом.       Ненавидит то, кем стал, но всё ещё уверен, что у него есть все шансы изменить это. Но Эдвард, конечно же, ничего не предпримет. Он просто знает, что такая жизнь приелась слишком сильно, как рак последней стадии (ему противно сравнивать свою жизнь с подобной онкологией, но в этом вся суть), невозможно излечить.       Это лёгкие деньги, просто способ заработать себе на жизнь. За несколько лет своей карьеры он стал достаточно популярным в тематических кругах, был своего рода знаменитостью, конечно, не сравнимой с теми, что блистают по телевизору, заставляя восхищаться зрителей, но представления устраивать он тоже умел. И денег, которые он получал за работу, было более чем достаточно. Одна смена в ночном клубе составляла месячную, а то и больше, зарплату многих других людей, иногда он приезжал по вызову, а постоянные клиенты, которым он мог доверять, приходили к нему.       Чем больше Эдвард думает об этом, тем больше ему начинает казаться, что он просто пытается оправдать себя.       "Плюсы, плюсы, плюсы, во всём должны быть плюсы." — в его голове всплывает этот текст, когда происходит самая отвратительная, мерзкая и грязная часть его работы.       Логическое мышление само задаёт вопросы, исходя из его же рассуждений.       Эдвард смотрит на плюсы, отворачиваясь от ярко выведенных минусов.       Если не вдаваться в подробности, то Эдварда всё устраивало. Замечает только положительные стороны.       И пока в него вбивается чужой член, он думает, что у этого явления должен быть термин в психологии. Игнорирование отрицательных сторон в сложившейся ситуации, да, что-то подобное точно было в учебнике по психологии. Его преподаватель в университете ещё рассказывал, что подобное явление часто встречается в токсичных отношениях. Эдвард на мгновение приоткрывает глаза, смотря на своего клиента, Тома, просто чтобы убедиться, что нет у него никаких отношений, даже причиняющих боль, и он вовсе не жертва никакого психологического насилия. Он просто есть такой, отрицающий очевидное. Да, чёрт, даже максимально отдалённый от такого образа жизни и всего прилегающего, даже слепой, заметил бы всё, что он пытается откинуть максимально далеко от себя.       Том шепчет что-то, и Эдвард вспоминает, где он находится. Снова погрузился в мысли слишком глубоко, не в самое подходящее время, не вовремя. Абстрагировался от ситуации по полной. Но открыв глаза, вспомнив о существовании реальности, разрушив самостоятельно выстроенный барьер, возвращается к настоящему. Не к лучшему настоящему, а к тому, в котором он подстраивается под чужие прикосновения, чтобы заработать, продать своё тело.       Отвратительно.       Лучше снова пропасть в мыслях, как в далёком детстве, в котором реальность вообще не была проблемой.       Зажмуривает глаза, издавая несколько наигранно-правдоподобных стонов, переходящих в скулёж, чувствуя быстрые рваные толчки. Вообще-то, ему повезло с Томом, который был достаточно молод, в расцвете сил, и отличался от большинства других клиентов отсутствием пивного живота, имея достаточно неплохую физическую форму. Ещё он вёл себя негрубо по отношению к нему, и любил классику. За это он и нравился Эдварду, если не считать толстого кошелька.       Вспоминались наставления из книжек и обломки фраз учителей, мама всегда молчала о подобном, не задевая разговоры подобного типа, но они все имели одну общую тему — "люби человека за его внутренний мир, а не за количество денег в кармане." И в детстве он думал, что всегда будет придерживаться этого правила. Но сейчас Эдвард повзрослел и спит с людьми за деньги, успокаивая себя тем, что не любит их, тогда может не считаться.       — Вполне логично, — бормочет Эдвард, не боясь, что Том услышит его. Слишком громко пыхтит, всё-таки офисный образ жизни даёт о себе знать. Интересно, знают ли его коллеги, друзья, семья, что он тратит деньги на одну из самых дорогих проституток Лос-Анджелеса каждую пятницу после рабочего дня? Пристыдили бы они его, если бы узнали?       Клиенты для Эдварда — большая загадка, больше, чем своя собственная жизнь. В ней он хотя бы может немного разобраться, это легче, чем задаваться вопросами о судьбе других. Он может видит Тома в последний раз, его может сбить машина, и он даже не знает, есть ли у него жена, дети, проблемы с родителями. Так много всего, а он не знает ничего.       Внизу живота приятно тянет и на собственный член опускается чужая ладонь с мозолями непонятно откуда. Том вроде не занимается никакой физической активностью, чтобы натирать руки.       Эдвард кончает через пару замедляющихся толчков, громко вздыхая. Том выходит из него, снимая презерватив и завязывает на нём узел, чтобы не запачкать диван. С тумбочки он берёт салфетки и вытирает липкую ладонь и живот Эдварда, испачканный в собственном семени. Том всегда даёт ему кончить, и всегда заботится о его комфорте, и за это он тоже нравится ему.       Том спрашивает, как он, пока одевается, и Эдвард улыбается, почти искренне, и отвечает, что как всегда — хорошо. Они перекидываются парой фраз, испытывая меньший энтузиазм, чем в начале встречи, Том протягивает несколько купюр по сто долларов и Эдварду даже не нужно пересчитывать, чтобы знать, что там ровно 1200 баксов. Криво улыбаются друг другу. Том невзначай мажет губами по шее, когда они обнимаются на прощание, а затем поднимается выше, к ушной раковине, обдавая её горячим дыханием, и шепчет, как же хорош его мальчик был сегодня.       Это был обычный ритуал и Эдвард прекрасно знает, что дальше его щёлкнут по носу и посмеются. Так и происходит.       — Ты мне и нравишься за свою способность покраснеть несмотря на свою… — Том осекается, как и всегда, — Неважно, ну ты знаешь. Вообщем, ты мне просто нравишься.       Эдвард улыбается, сжимая ткань халата. Он говорит, что-то похожее на «Да-да, ты уже говорил. Иди, тебя наверняка ждут». Сохраняет вежливость и Том улыбается ему, стоя уже за дверью.       Он устало вздыхает, опираясь лбом об дверь.       Он наконец-то один, в безопасности. Может принять ванну, смыть этот день, и закрыться в своей комнате.       Эдвард уже чувствует, как необъяснимая пустота разрастается в груди.       Отвратительно.