Обратимость

1999. — Так не хочется уходить, — бормочет Джоске, уткнувшись Джотаро в плечо. — Очень не хочется. Он жмется слишком близко, а в номере слишком жарко. Джотаро застывает от навалившейся тяжести. Пальцы Джоске сжимают его тонкую водолазку. Он смотрит на черновики у себя на коленях, на кривые, недописанные фразы: «абиотический фактор является...», бросает ручку на журнальный столик. Пальцы затекли. Всё равно больше не напишет ни слова. Буквы растают и растекутся чернилами. — Ты можешь вернуться в любое время, — говорит он так сдержанно, как может. — Знаю, но... не в этом дело. Уходить тяжело. Тяжело. Ох, тяжело ему, поглядите. Совсем не знает жизни. — Что же будет, когда я уеду из Морио? Он чувствует, как Джоске замирает от его жестокости. Пальцы отпускают водолазку. — Ну, я... зачем Вы... — Он отворачивается. — Н-не знаю. Этого я не знаю. Ляпнул невпопад. Джоске уже отстраняется, но Джотаро притягивает его к себе. — Ты... послушай, давай ты придешь ко мне завтра, когда я закончу черновик параграфа, и я свожу тебя в кафе. Хорошо? Джоске будто хочет воспротивиться, упереться рукой ему в грудь, но передумывает. — А мы… поедим мороженого? — Да, — почти перебивает Джотаро. Джоске смущенно улыбается. — Тогда ладно. Он собирает вещи и идет к двери, Джотаро провожает его. Джоске уже переступил за порог, но вдруг неловко потянулся к Джотаро — и тут же отстранился. Будто хотел поцеловать на прощание, но вспомнил, что они в коридоре. Кто угодно может увидеть. Джотаро понимает. Джоске тяжело уходить, потому что едва открывается дверь номера — и мир рушится. Мир, где он совсем не по-родственному льнет к Джотаро, едва они запираются в номере, и это нормально; мир, где Джоске не хочет уходить, а Джотаро не хочет его оставлять. Главное, чтобы в этот мир не вторгся дед, живущий в соседнем номере. Но его нерушимый послеобеденный сон и прогулки с малышкой — настоящее спасение. Джотаро ласково хлопает Джоске по плечу — до завтра, всё будет завтра, — и отпускает. Смотрит, как тот исчезает в конце коридора. Той части сознания, которая отвечает за научную лексику и работоспособность, совершенно всё равно, что Джотаро остался в тишине и покое. Проходит полчаса. Он пишет умные фразы про абиотический фактор и целомический эпителий, мысли пытаются возродиться из обрывков, но стоит им воскреснуть — и они мигом погибают под воспоминанием о том, как полчаса назад его рука сжимала не ручку, а чужие плечи. На журнальном столике лежали школьные тетради, и Джоске ерзал на коленях Джотаро, ластился к нему, лез целоваться. Всё под предлогом «помочь с домашкой». Джотаро не отказывал. Сам не понимал, почему. И вместе с тем понимал отлично. Он сидит на диване, и без Джоске тот кажется ему слишком пустым. Но есть бумаги, которые Джотаро делает не-пустыми, исписывает лист за листом. В конце концов, диссертация — куда более веский повод для волнений. Он снова бросает ручку на столик. Бесполезно пытаться. Сегодня не выйдет у него с диссертацией. Надо было не отпускать Джоске: сказать, чтобы он сидел здесь, пил содовую, делал домашку, играл в GameBoy и занимал половину дивана, но только бы он был рядом и маячил перед глазами. Домашка. Содовая. GameBoy. Джотаро со своей диссертацией, актуальностью исследования, со своими главами и параграфами. Немыслимо, как всё это могло уместиться рядом. Не умещалось у него в голове, но умещалось в груди: тяжело и свободно. В дверь тихо стучат. «Это я», слышится голос деда. Джотаро вздрагивает, нехотя идет открывать. — Привет. Что такое? Дед смотрит будто сквозь него. — Да так... Разговор есть. Вовремя он пришел. Пускай лучше поговорят о стандах, о новостях из Фонда, о том, что нужно купить Шизуке. Лишь бы занять голову чем-нибудь другим. Ковыляя, дед заходит внутрь, садится в кресло напротив. Долго смотрит на полупустой диван. — Он был здесь. — Дед будто заставляет себя говорить спокойно. — Он часто здесь бывает. Джотаро не понимает. — Ну... да? Джоске забегал ненадолго. Дед смотрит на него. Глаза, обрамленные морщинами, устало щурятся за стеклом очков. Он достает из кармана брюк фото, кладет на столик, чтобы Джотаро видел. Нет, не просто фото. Спиритические фотографии Hermit Purple. — Тебе есть, что сказать? Только сейчас Джотаро замечает, как дрожат руки деда, и как напряжена его челюсть. Джоске на фото зарывается пальцами в волосы Джотаро и целует его, тот задирает ему майку. Они сидят на том же диване. Может, станд сфотографировал их полчаса назад. А может, прошло несколько недель. — Я до последнего не хотел верить. Я доверял тебе. Джотаро нечего сказать. Он прижимает руку ко рту и не может взглянуть деду в глаза. Он знал, что придется ответить. За это. За то, что на фото. — Мой сын и мой внук, — говорит дед гремучим голосом: словно хочет закричать, но у него не хватает сил. — Внук, у которого формально есть жена. Хорошо, что меня удар не хватил. В его глазах ярость и страх. Каждое слово — пощечина. Наверное, он ждет, что Джотаро начнет оправдываться, но этому нет оправдания. — Давно ты превратил ваши встречи вот в это? Джотаро убирает руку ото рта. Только не это. Это худшее, о чем можно было подумать. — Дед, я не... я не заставлял его. — Но и не оттолкнул. Сердце колотится, как бешеное. И вместе с тем Джотаро чувствует странное, ледяное спокойствие. Он знал, что это может произойти, и всё равно сделал то, что сделал. — Дед, ты... будешь говорить с Джоске? — спрашивает он онемевшим голосом. — Нет. Что бы я ни сказал, он не послушает меня. — Дед потирает переносицу. На ней проступила такая глубокая борозда, что его лоб казался чугунным. — Ему шестнадцать. Ты взрослый мужчина, его племянник. Пример для него. Считаешь, ты поступил с ним правильно? Вопрос, ответ на который ему не хотелось знать. — Я не... Нет. — Джотаро рассеянно мотает головой, смотрит на свои руки. — Нет, не считаю. — Тогда ты понимаешь, что эти... встречи должны прекратиться. Ты должен прекратить это. Джотаро вскидывает голову. — И что... что я скажу ему? «Джоске, твой отец всё узнал, не подходи ко мне больше»? Худшее уже случилось. Его это огорчит, но не остановит. И... — ему страшно заявить такое деду в лицо, но в их встречах виноват не только Джоске; он просто не может быть виноват, — и меня тоже. Морщинистая шея деда вся вытягивается от напряжения. Голос как гром. — Если бы ты был животным, я бы понял, что такое «не остановит». Но ты человек, ты взрослый человек, Джотаро, и я не желаю слышать возражений. Это называется силой воли. Если надо, со здравым смыслом тебе помогу я. — Дед брезгливо убирает фотографию в карман: будто стирает со стола грязное, мерзкое пятно. — Мне всё равно, что ты скажешь. Останови это, пока Джоске не возненавидел тебя за то, что ты так с ним поступил. Не смей вымещать на нем свое разочарование в браке или... — он морщится, — свои пристрастия. Я ясно выразился? Дед никогда не разговаривал с ним вот так. Скрипит кресло, он встает и идет к двери. Джотаро вскакивает следом. — Говоришь так, будто он беспомощный ребёнок, который не может принимать решения сам, а я воспользовался этим, — чеканит он. — Но я... Джотаро выпрямился во весь рост, и ему кажется, что к нему вот-вот прислушаются, но дед останавливается у двери и смотрит на него, как на незнакомца, как на чудовище. Джотаро чувствует себя раздавленной песчинкой. — Речь не о тебе. Если я застану вас снова... — дед поджимает сухие губы, — мне придется что-то предпринять. Не знаю, что, Джотаро. Я не хочу ставить условий, но я прошу тебя одуматься. Если не ради него, то ради меня. Ради твоей семьи. — Он смотрит в пол. — А теперь... мне нужно к Шизуке. Конечно, Шизука. Ведь он-то думает о семье. Дверь закрывается. Джотаро хочет кинуться следом, хочет возразить, сказать, выкрикнуть, но говорить не о чем. Он не может возразить даже самому себе. Всё, что сказал дед — не ново. Джотаро уже сотню раз слышал это в собственной голове. Тело онемело. Вдруг он слышит в коридоре стон и кряхтение, думает, что у деда прихватило сердце. Джотаро мчится к двери, на помощь, но она не нужна. Через миг дед тяжко, судорожно вдыхает полной грудью. Шаркая, он идет к себе, в соседний номер. Джотаро бездумно стоит, прижавшись ухом к двери, и слышит, как дед запирает свою дверь на ключ: ограждается окончательно.