Первая трещина (Карьер моей любви)

Крылов Виктор Сергеевич, старший сержант полиции, сидел за столом и хмурился. Протокол осмотра места происшествия был самым что ни на есть обычным и скучным — утопление в карьере у реки Каменки. Второе за всю историю карьера. Сидящий перед ним парень был молод, измучен и подавлен. Холопаев Леонид Максимович, 19 полных лет. Пока Крылову удалось установить только то, что он был любовником жертвы и единственным подозреваемым. — Итак, Леонид, ещё раз, что вы делали у карьера? — Ничего, — тихо ответил подозреваемый, не поднимая глаз. — Мы поссорились с Геной, и он ушел. Я не знал, что на карьер. — Показания Брынцевой Светланы, Селиванова Федора и Алых Дмитрия этому противоречат. С их слов вы собирались с жертвой на карьер. — Собирались, — кивнул молодой человек. — У меня там друг утонул, когда мы в школе учились. Уроки прогуливали, идиоты. Я рассказывал Гене об этом и, наверное, поэтому он пошел туда после ссоры. Ревновал. — Значит, факт ссоры признаете? — Ссора не преступление. Он ушёл, сказал, надо голову остудить. Ушёл живой. — Значит, до карьера вы его не довели? — Не довел. — Как тогда он нашел дорогу? Ответом было вялое пожатие плеч. Крылов задумчиво отбивал пальцами дробь на столешнице. Три часа одного и того же. Да, ссорились. Нет, ушел один. В воде отпечатки не снимешь, улики не соберешь, следы с песка на ветру не срисуешь. — Отставим пока, — решив зайти с другой стороны, Крылов перешел на доверительный тон. — Василий Теронов. Подозреваемый вздрогнул. — Расскажите о нём. Что вы помните о том случае? Вы ведь помните, Леонид? — Нет, — выдохнул Леонид. — Что «нет»? — Не помню. — Вы сами сказали, что у вас там утонул школьный друг. Согласно записям, пять лет назад вас нашли без сознания в воде с разбитым носом, а его захлебнувшимся в трех метрах от берега. Там глубина полтора метра. Как он утонул? — Не знаю. — «Не помню». «Не знаю». С вами сложно, Леонид. Но что-то же вы должны помнить? — Мы собирались пойти на карьер. Васька… Василий сказал, что нашел какие-то интересные доисторические записи, поэтому я согласился забить на школу. Знал бы заранее… — И? — И всё. Помню, как мы туда шли, дальше пробел. Даже озеро не помню. Очнулся, когда меня клали на носилки. Почему я был в воде в одежде? Почему он без? Его вещи раскиданы по пляжу, скручены, словно я лежак из них устраивал. Зачем? И он, синий, голый. Его укрыли каким-то одеялом, а рука свисала. Мертвая, неживая, бледная. Как так? Нам было по четырнадцать! Глядя, как наливается силой голос всего минуту назад едва живого Леонида, Крылов покачал головой. — Значит, в двадцать пять — нормально? Ведь Зурову Геннадию Ильичу именно столько? — Через два месяца. Было бы. Захотелось найти где-нибудь яркую лампу и посветить ею в глаза Леониду, чтобы тот проникся ситуацией. — Ещё раз. Пять лет назад при невыясненных обстоятельствах погиб ваш друг. Вчера при тех же обстоятельствах погиб ещё один ваш друг. С Василием Тероновым вы «дружили» так же? Леонид-святая-простота убито кивнул. — Мы любили друг друга. — Вы любили одного человека, и он мертв. Вы полюбили другого, и он тоже мертв. Вы любили ещё кого-то? Тогда я попрошу водолазов осмотреть дно более внимательно. — Я понимаю, как это выглядит. Знаю, что звучит дико. Но если это дико для вас, то что тогда чувствую я?! — Вот и расскажите мне. А пока ответьте на вопрос, ещё «любови» есть? — Нет. После Васьки… Мне не до любви было. Ушел в учебу, экзамены, поступление. Специально поступал в другой город, чтобы забыть. Не думал, что смогу полюбить ещё раз. А Гена… Он понимающий, чуткий. Ненавязчивый совсем. И я влюбился. Снова. — И он труп. Снова. Леонид обессиленно упал лбом на руки. — Делайте что хотите. Сажайте, обвиняйте, но я любил Ваську, любил Гену. Я не убивал их. — Но в случае Василия Теронова вы не можете быть уверенным, у вас же амнезия, не так ли? — Я любил его. Ради него я бы сам в воду бросился. Стало тихо. Леонид не шевелился, а Крылов утомленно раздумывал — предъявлять обвинение или нет. Прямых улик нет, только косвенные. Друзья жертвы и подозреваемого, приехавшие вместе с ними, даже о ссоре ничего не знали. Отопрется в суде, и даже такой хилой зацепки не станет. Пошли на карьер вместе, один дошел, второй нет. Тайминг показывал, что подозреваемый должен был чуть ли не бегом добежать до карьера, по-быстрому утопить любовника, прибежать обратно, отдышаться и позвонить в родительскую дверь. То есть, возможно, но с натягом. С другой стороны, парень — гей. Это может наложить на мнение суда свой отпечаток, не связанный с составом преступления. Больше всего Крылову мешало то, что Леонид — рафинированная рохля. Высокий, тощий, манерный и явно не настолько ушлый, чтобы спланировать и осуществить хладнокровное убийство. Недостаточно взрывной, чтобы совершить это в запале, и недостаточно расчетливый, чтобы потом упираться на допросе. Для этого нужно быть невиновным или искренне в это верить. — Домой, идите домой, Леонид Максимович. Надеюсь больше не вылавливать из воды никого из ваших знакомых. *** Труп плавал лицом вниз. Крылову не надо было присматриваться, чтобы понять — молодой, красивый, ухоженный и совершенно не планировавший умирать. — Три года тишины и вот тебе, радость. — Может, знак поставить «Купаться запрещено»? — Суетящийся рядом рядовой полиции старательно не смотрел на утопленника, но всё равно зеленел. — Что за беда в последнее время? Крылов промолчал, не желая озвучивать странные мысли, которые роились в его голове ещё с прошлого утопления. Сам себе сказал — случайность, а сейчас рассматривал труп и думал «а вдруг?». Нет, невозможно. Точно невозможно. Когда свидетелей опросили, а тело достали, уложили на носилки и собрались погрузить в машину скорой помощи, Крылов, мысленно цыкнув на самого себя, остановил медиков. Посмотрел на ногти мертвеца, на волосы и зубы, потом поднял веко, разглядывая глаз. — На вскрытие. Токсикологию обязательно. — Думаешь, под кайфом? — Кто знает. И выясните, в городе ли Холопаев Леонид Максимович. — Зачем? Крылов фыркнул. — Для опознания. При теле же нет документов? Крик в отдалении привлек внимание к полицейскому, размахивающему рюкзаком в одной руке и бордовой книжкой паспорта в другой. Крылов сделал знак, что увидел и буркнул рядовому: — Всё равно выясните. Картина была знакомой. Леонид снова сидел в той же комнате, так же смотрел на Крылова пустыми опухшими глазами и так же не имел сказать ничего путного. — Значит, Борис Сергеевич Замятин так же ваш «друг» в том самом смысле, как и предыдущие утопшие «друзья»? — Я уже говорил. — Да или нет. — Да. Да, он мой любовник. Да, я его любил. Мы живем вместе уже полгода. Жили. — И вы не намекнули ему, что для ваших любовников купаться здесь опасно? — Намекнул. Открытым текстом говорил. Но его сюда словно тянуло. Наперекор мне, что ли? В чём-то мне это импонировало, он бесстрашный, иногда совсем без головы. Когда он первый раз сказал мне, что купался на карьере, я чуть с ума не сошел. Как он его нашел? Живём же далеко! С чего решил поехать? Но увидел его живого, и словно пелена сошла. Живой. Не утонул. Проклятье не работает. Дурак. Какой же я дурак… — Но на этот раз вы поругались, верно? Ваша соседка показала, что он вышел из снимаемой вами квартиры раздраженным. — Я уговаривал его не ходить. Борис сказал, что я перестраховщик и не понимаю, когда надо остановиться со своей гиперопекой. Я приехал сюда к родителям, а не для проверки его мужественности, как он не понимает, что не надо ничего мне доказывать?! — Вы приехали к родителям, но остановились не у них, а сняли квартиру в том же районе. Почему? — Родители знают… обо мне. Но не одобряют, если вы понимаете. Тащить к ним Бориса — напрашиваться на неприятности: ему неловко и им неприятно. Лучше отдельно. Все всё знают, но глаза не режет. — Часто вы ссорились с Замятиным? — Нет. Никогда. А если и расходились во мнениях, то я старался это максимально сгладить. Кто знает, может, я и с Васькой тогда поругался… — А вы не думали, что это место, например, проклято именно на вас? — Крылову была интересна реакция Холопаева на свою самую дикую версию, и тот не подкачал: вскочил на ноги и заметался по кабинету. — Думал ли я?! Да я после прошлого раза чуть не неделю там прожил! Исплавал вдоль и поперек, нырял, дыхание задерживал — бесполезно! Это бассейн для детей, а не Бермуды! Там нет толпы отдыхающих только потому, что тащиться далеко, да машины ставить некуда! Как, КАК там можно утонуть? Борька плавает в разы лучше меня! Я близко не подойду к парню, который не умеет плавать! — Но факты упрямая вещь. Три человека утонули. Все трое — ваши любовники. Со всеми вы поругались. — С двумя. — Возможно. А были ли вы влюблены в кого-то, кроме этих троих? —Нет. —Ладно, а одноразовые «друзья»? Такие есть? Клубы, алкоголь, симпатичный разносчик пиццы, наконец. Всегда есть кто-то на одну ночь. — Я… не сплю с незнакомцами. — Леонид уже был готов отвечать на любые вопросы, если это позволит быстрее всё закончить. — Для желания мне нужна эмоциональная связь. Случайные не ко мне. — Ясно, — Крылов кивнул, стараясь держать лицо серьезным и немного злым. — Значит, только неслучайные, и все здесь. Но на этот раз у вас алиби. Вы остались дома, когда Замятин ушел, потом пошли к родителям, и тому есть свидетели, дальше были с ними, пока вас не нашли мои люди. То есть, лично вы невиновны. Вопрос соучастников оставим в стороне, если они были, мы их найдем, но вы были на глазах у родственников с момента приезда. То есть, здесь нанять никого не могли, а приезжих, кроме жертвы, у карьера не крутилось. Знаете, я собираю всё связанное с этим делом до мелочей, можно сказать, я ваш самый верный поклонник, пока каждый ваш визит в этот город оставляет за собой труп. Картинка получается удивительная, верно? Вы влюбляетесь, ссоритесь и человек тонет. Сколько времени вам понадобится, чтобы снова влюбиться? — Замолчите, пожалуйста. Я не знаю, чего вы хотите добиться этими намеками. Признания, что я хотел их убить карьером? Вы странный, вам не говорили? Крылов устроился удобней. — Нет, странное только это дело. Возможно, я страннею вместе с ним, даже романтик в душе просыпается. В отчете я, конечно, напишу только факты. Но дело тут не в том, что кого-то банально запихнули головой в воду, верно? Сначала пять лет. Потом три. — Прекратите, пожалуйста. — Я всего лишь пытаюсь вычислить, когда буду иметь честь видеть вас здесь снова. Смотреть на привычно растёкшегося по столу Леонида, который давно уже не бегал по кабинету, а снова сидел на стуле, больше похожий на плохо отжатую тряпку, было интересно. Не грустно, не радостно, но и не равнодушно. Прессовать его легко, тот послушно прессовался, но если сказать нечего, то и не скажешь. Каждое его слово было проверено и запротоколировано, все контакты отслежены, психопрофиль составлен и убийца из него не лепился. Биполярное расстройство? Раздвоение личности? Психологи отрицают. Его сказали отпустить, но Крылов медлил. Парню едва за двадцать, молод, хорошо одет, да и от манерности ничего не осталось. Похоже, Борису нравились более мужественные парни, чем Геннадию. Каким он может быть ещё? Каким его знал Василий? И если сейчас парень смертельно боится ругаться со своими партнерами, готовый бесконечно им угождать, то каким он будет в следующий раз? — Не прогибайся. — Что? — с угрюмым недоумением переспросил Леонид. — Не прогибайся так под них. Отсутствие ссор не означает крепких отношений, проблемы могут быть и без криков. — Но именно после криков они… — Может, не стоит копить всё в себе, пока не прорвет? — А вы опер или психоаналитик? Жене своей тоже так мозги полощете? — неожиданно взвился Леонид, которому уже было без разницы, орать на полицейского или сдохнуть от отчаяния. Первое хотя бы избавляло от неуместных лекций. — Сколько мне ещё здесь сидеть? Вы сказали, я невиновен, я могу идти? — Можете, — кивнул Крылов, проигнорировав вылитое на него негодование. Когда за Леонидом закрылась дверь, старший сержант полиции долго сидел в тишине, раздумывая, с чего это ему захотелось разубедить гражданина Холопаева в своей женатости настолько сильно, что для сохранения пристойности пришлось закусить кончик языка? — Нет, братишка, стоп. Если тебя выловят из карьера, кто будет его допрашивать? *** Оторвать голову от подушки оказалось неожиданно тяжело. Но телефон звонил не переставая, и проще было ответить, чем пытаться спать дальше под вопли вызова. — Алло, — прохрипел Леонид в трубку. — Холопаев Леонид? — Слушаю. — Это младший лейтенант полиции Крылов Виктор Сергеевич. Собирая мозг в кучу, Леонид где-то с полминуты молчал. — С повышением, — наконец, сориентировался он. — Чем обязан? — Я звоню с просьбой оказать помощь следствию. В вашем любимом карьере снова труп, на этот раз документов при нём нет, и я бы очень хотел узнать, с кем вы ссорились в последний раз. А пока вы вспоминаете, я чуть помогу. Мужчина, как всегда. Высокий, красивый, как обычно. Рост около 180, волосы черные, одна прядь… — Малиновая. — Сердце провалилось в какой-то колодец и кружило там, не в силах достичь дна. — Именно. Я знал, что смогу на вас положиться, Леонид. Итак, с вас имя, фамилия, отчество пострадавшего, год его рождения, прописка и контактные данные ближайших родственников. И ваше алиби, конечно. — Безумие. Это какое-то безумие. — Что именно? — лениво уточнил Крылов. Обстановка кабинета изменилась после ремонта, прогремевшего по всему отделению три года назад. Крылов ощущал разницу, словно кабинет разделили на две части — в этот визит Леонида и в предыдущий. Столы заменили, компьютер тоже, и он теперь не шумел, да и сидящий Леонид в очередной раз отличался от себя четырехлетней давности. В этот раз он был одет в хорошо сидящий костюм, шея органично выглядывала из-за строгого галстука, а запястье бликовало дорогими даже на вид часами. Наименование места его работы, вычитанное с предоставленной визитки, звучало куда как серьезно, и не совпадало с местом работы потерпевшего Микулина Егора Фомича. Значит, работает без кумовства. Умный мальчик, успешный. И такой же убитый, как все разы до этого. — Я никогда не рассказывал ему про карьер. Никогда. Он знал, что я из этого города, но мы сюда не приезжали. Сказал ему, что сложности с родителями, тяжелые воспоминания, и он вполне понял. И не проявлял какой-либо заинтересованности. Он увлекался сплавами по горным рекам, и сейчас должен был быть в одном из них. — Вы не уточняли где? — Нет. Мне не очень интересна эта тема, как и ему маркетинг, но в остальном мы сочетались вполне гармонично. Я, можно сказать, последовал вашему совету, старался не оставлять открытых гельштатов, но и не доводить ситуацию до острых углов. Это неожиданно помогло в работе. Но всё зря — Егор тоже умер. Какой-то кошмар, и проснуться не получается. — Вы поссорились? — Нет, в том-то и дело. Вообще нет. Он уехал, как обычно, я проводил, он мне помахал. Всё как всегда. Говорю же — безумие какое-то. — Хорошо, тогда я вам расскажу. Пока вы к нам ехали, мы тут тоже клювом зря не щелкали. Наша Каменка в некоторых местах считает себя настоящей горной рекой, но километров двадцать, не больше. В этих местах есть маршруты для тех, кто любит кувыркаться на речных порогах в маленьких лодках. Маршрут, насколько я понял, несложный, но и гражданин Микулин прибыл инструктором в составе группы начинающих. По дружбе с неким Беликовым Михаилом Семеновичем. — Мишка Беликов, это друг семьи. Они сто лет знакомы. — Ну я и сказал, по дружбе. В общем, маршрут они прошли успешно, новички были в восторге. А потом девочки из группы, одна из которых оказалась почти местной, рассказали, что тут есть карьер, откуда открывается совершенно изумительный вид на закат. И Егор в компании Михаила и трех девушек пошел его искать. Ночью. — Этот вид в километре от озера. Нужно забраться на горку, а оттуда даже если упадешь, то не в ту сторону. — Всё верно. Сразу видно — местный человек. Но они местными не были. Заблудились и пришли туда, куда надо. — Куда не надо, — голос Леонида был едва слышен. — Не буду спорить, — покладисто кивнул Крылов. — Но там им тоже понравилось. Мужчины пошли купаться, женщины не рискнули. Всё закончилось без приключений, и компания благополучно вернулась в лагерь. А утром Егор вылез из палатки, где они ночевали с Михаилом, и, взяв рюкзак, ушел. Михаил ничего свидетельницам не объяснил, выглядел недовольным, но и догонять не порывался. Все решили, что гражданин Микулин уехал, и никому не пришло в голову, что он отправился купаться в последний раз. — Вам забавно? Намекать и изводить меня? — Вообще нет. Он купался там накануне, и ничего не произошло. А на следующий день утонул. — Может, потому что он был не один? — В прошлый раз Замятин благополучно утонул при свидетелях, хотя до вашей ссоры прекрасно плавал и без них. Я не то, что намекаю, я говорю открытым текстом то, что мы уже успели выяснить. Егор Микулин изменил вам с Михаилом Беликовым, но раскаялся и не собирался поддерживать с ним никаких отношений. Так он и сказал гражданину Беликову перед уходом. В его планах было сделать вид, что ничего не произошло. — Не вышло бы. — Вам лучше знать. — Мишка всегда на него смотрел, но для Егора был лишь другом. Не знаю, как он затащил его в постель. — Леонид закрыл лицо руками. — Но Егор не смог бы забыть. Он слишком открытый и искренний, я бы всё равно узнал. Я бы его, может и простил, он себя — нет. — Вот, собственно, и всё. Его документы нашлись в камере хранения на вокзале. Если в целом, то ни на одном из четырех умерших мужчин синяков, повреждений, воздействий химических препаратов или других следов насильственной смерти не обнаружено. Они просто тонули. Словно опускали лицо воду и пытались дышать. У вас алиби. Связей, способных найти исполнителя, которого бы вы могли нанять для убийства, тоже не всплыло. Карьер по требованию общественности закрыт для посетителей. Но, думаю, если ваши новые отношения снова окажутся непрочными, даже колючая проволока не удержит виновника вдали от воды. Жду спортсменов-парашютистов. Или бойцов ВДВ. — Не смешно. Я ведь на самом деле убийца. — Да. Но предъявить мне вам нечего. И если вам это поможет, я от души вам симпатизирую. — Сложно представить. — Сейчас — да. Но, возможно, впоследствии?.. Мой телефон вы знаете. Я не женат. Но и с мужчинами никогда не был. Понимаю, что внезапно, но бродить вокруг да около нет времени — вы уезжаете. — Вам жить надоело? — Я знаю вас много лет, и то, что я видел, мне нравилось. Нужно всего лишь любить и хранить вам верность, правильно? А если вдруг соскочу с крючка, вас оповестят первым — я добавлю пункт в завещание. — Не смешно, — снова повторил Леонид. — Я и не смеюсь. Сначала автобус, потом электричка и самолет. Леонид уже, наверное, подлетает к столице. Крылов оглядел знакомый до последней мелочи кабинет, но взгляд в очередной раз примагнитило к настенным часам. Три пятнадцать. Уже приземлился. Хранит ли он вещи умерших любовников? Что чувствует, съезжая с опустевших квартир? Как живет под грузом постоянной вины? Как находит силы любить снова? Взгляд Леонида, когда тот уходил, был неописуем. Он отказал. Конечно, отказал. И даст согласие кому бы то ни было ой как не скоро. Если даст вообще, а не выберет одиночество до конца дней. Трудно это будет при его-то притягательности. Взгляд кажется беззащитным, а возле рта упрямая складка. Легко уступает, но сохраняет стержень. И вспыхивать не разучился, но огонь его уютный, словно камин. А главное — любит каждый раз как в последний. Поэтому сам не утонет никогда. Не в этом карьере точно. Рабочий день окончился. Крылов вышел из опостылевшего за день кабинета, сел в машину и приготовился считать колдобины самой плохой дороги в городе. Карьер. Красно-полосатые ленты, которые чуть позже сменят на полноценные запертые ворота. Несколько скал, залитый водой разлом, мелкий, но широкий. Вода уютно накатывала на песок и выглядела абсолютно безобидно. Крылов разулся и прошелся по краю ленивого прибоя. Пальцы холодило, но вода казалась мягкой. Усевшись на берегу, посмотрел на водную гладь. Хотелось протянуть руку, чтобы её погладить. Подхватив с песка плоский камень, он запустил его по воде, как в детстве. Тот послушно запрыгал, почти не поднимая брызг, раз, другой, пятый, десятый, пятнадцатый. Слишком много для обычного «блинчика». Вздохнув полной грудью, Крылов откинулся назад, опершись на локти. Двинул ногой, подняв маленькую волну. Озеро лежало перед ним широкое, невинное и спокойное. — Храни его и дальше от всех, кто его не достоин. Вода в ответ толкнулась под стопой упругим барашком, словно обещая.