Шапито (драбблы)

Замок в ответвлённый коридор «одиночек»* скрежещет громче мерного гудения ламп под потолком — давно пора сменить, совсем заржавел. Рей уже не одно прошение подписала, но всё впустую. Никто не собирается вливать деньги в забытую всеми дыру на окраине штата, где не хватает не то что нормальных работников — тут вода и то подается с переменным успехом по насквозь проржавевшим трубам. Отчего привкус металла преследует неумолимым напоминанием о безрадостном забвении всех, кто питается в местной столовой и моется в душевых. И это забытьё как раз то, что ей нужно. Форменные ботинки тюремщика чуть скрипят жёсткой кожей, пока она медленно идёт вперёд по длинному коридору, считая мелькающие окна решёток с правой стороны, стараясь держаться ближе к противоположной литой стене. Первая камера, вторая, третья… За спиной раздаются шепотки, приглушённые, боязливые, но пропитанные злобой до последнего слога. Заключённые подобно изголодавшимся псам, так и истекающие слюнями на добровольно пришедшую в логово жертву, прибиваются к прутьям, вжимают в холодный металл лица, провожая одинокую женскую фигуру осязаемо липкими взглядами. Вслух давно никто не смеет выкрикнуть оскорбления или очередную пошлость, но мысленно они уже расчленили надзирателя на куски, запихнув защитную дубинку куда только можно, и Рей действительно рада тяжёлым засовам, защищающим её от них — вовсе не наоборот. Пора бы привыкнуть, но рука сама ложится на пояс брюк, где закреплена кобура для выходящих из ряда вон случаев. Четвёртая пустая, пятая… Вот и последняя, шестая. Он не ждёт её у прутьев, никогда не ждёт. Несмотря на длительное одиночное содержание, иных постепенно сводящее с ума и медленно превращающее в настоящих животных, ему удалось сохранить не только светлый разум, но и жажду знаний, не омрачённую диким поведением. Может, поэтому Рей так спокойно приходит на эти подобия рандеву, позволяя себе послабление, никогда не допустимое в отношении других осуждённых. — Привет, Рей. — Здравствуй, Кайло, — она подходит вплотную к белой предупреждающей линии, отмечающей безопасную зону, не переступая носом ботинка и миллиметра краски на сером бетонном полу. — Называй меня Бен, — его низкий голос чуть хриплый после долгого молчания — он так и не поддержал местный обычай переговариваться с соседями, избегая и длительного общения с охранниками. Со всеми, кроме неё, — по моему настоящему имени. Мы же с тобой договаривались. Да, договаривались. Но отчего-то всё внутри восстаёт против одной мысли обратиться к нему иначе, как к Кайло. И Рей догадывается почему: пока она зовёт его по прописанному в уголовных делах псевдониму, между ними остаётся — пусть давно испещренная насквозь глубокими трещинами — стена субординации, сохраняются социальные роли; стоит чуть сдвинуть ползущий фундамент, и всё осыплется пылью. — Я принесла тебе «В дороге», как ты просил, — она не готова к такому признанию и лучше будет делать вид, будто ничего не происходит, продолжая держать дистанцию, — поверить не могу, что ты не читал Керуака раньше. Он выходит из тени, заполняющей дальние углы маленького помещения, где кроме кровати примостились: раковина, намертво вкрученный в пол небольшой стол да отгороженный туалет, почти не оставляющие свободного пространства; и глухие стены давят неимоверной тяжестью, буквально погребая под собой любое воодушевление, а Кайло, вопреки всему, слегка улыбается. Тянет уголки полных губ вверх и выглядит властителем местных земель — не меньше — никак не зверем, запертым в тесном ящике. Рей приходится задрать голову на всю немаленькую высоту его роста, чтобы заглянуть в карие глаза, из-за приглушённого зеленовато-жёлтого света освещения кажущиеся темнее на пару тонов, чем есть. — Спасибо, — он подаёт руку, исписанную причудливой вязью, забитой под кожу чёрной краски, сквозь решётку и Рей, чуть помедлив, протягивает навстречу свою, аккуратно передавая книгу, стараясь случайно не соприкоснуться пальцами, — в детстве меня в основном пичкали классической литературой. — И вот как ты с таким правильным воспитанием оказался в тюрьме? — Рей приглушённо хихикает, преподнося слова за шутку, но та, очевидно, выходит неудачной, потому что Кайло чуть качает головой и больше не улыбается. — Ты знаешь как. Знает, если смотреть с другой точки зрения. Не раз и не два пролистывала от корки до корки его личное дело, но в том лишь перечисления преступлений, сухие статьи и подстатьи с нарушениями, что даёт ответ на вопрос «за что», никогда не объясняя «почему». И одинокими вечерами в кабинете на три этажа выше, наблюдая в мерцающем голубым мониторе за мужчиной в шестой камере, спокойно читающим очередной рассказ, она мучается больным любопытством, соляной кислотой разъедающим мысли и не дающим спокойно спать. Однако серьёзно поинтересоваться духу никогда не хватает — вдруг и вправду расскажет, возможно…. Возможно, лучше не знать. — Если спрошу довольно личную вещь, ответишь честно? — Мне нравится болтать с тобой, — Кайло криво ухмыляется, облокачиваясь на разделяющую их решётку бедром, но это ни «да» и ни «нет». — Почему ты попросил именно эту книгу? — Сбоку раздаются завывания заключённого четыре ноль один. Как его зовут, за два года работы Рей так и не узнала. — Роман о приключениях, о духе свободы… — Интересно читать о путешествиях. — Разве… — Она запинается. — Разве не тяжело читать о таком, сидя… взаперти? Он качает головой, отчего чёрные густые волосы падают ему на глаза, и зажмуривается. На одно мгновение явственно чувствуется клубящееся туманом в воздухе напряжение, струны нервов растягиваются тетивой, пока взводят стрелу на цель, и Рей непроизвольно подбирается. Но Кайло еле слышно выдыхает, расслабляя веки, и весь тревожный флёр рассыпается вдребезги. — Скажи, Рей, ты каждое утро вступаешь на дежурство, я вижу тебя изо дня в день на прогулке, и не было ещё ни одного вечера без твоего обхода. Ты постоянно в тюрьме? Отпираться бессмысленно, и Рей кивает, не сразу спохватившись, что сейчас он её не видит. — Да. — Совсем не выбираешься в мир? — Кайло резко открывает глаза и ловит её взгляд, пока она судорожно думает, что можно сказать, а о чём лучше умолчать. — Почему? — Это длинная история, — руки сами собой скрещиваются на груди. — Я никуда не спешу. Его сардонический смешок пускает колкие мурашки по спине, кардинально сбивая с проложенной правилами колеи. Ситуация казусная. По закону ей нельзя разглашать личную информацию. По-хорошему она и имени своего называть не должна была, и лучше вовсе замолчать, прикусив язык; но он о стольком с ней открыто говорил, что… — Мне некуда идти. Здесь крыша над головой, стабильная зарплата, и всё по расписанию, да и охрана. Спокойно… Понимаешь? Я всегда знаю, что буду делать завтра. А там… Там каждый день как на пороховой бочке… Мне хватило в своё время с лихвой. Кайло хмыкает, садясь прямо на грязный пол и облокачиваясь спиной о холод бетонной стены. — Звучит, как будто у тебя проблем до задницы и ты банально прячешься. — Можно и так сказать. — Можно сказать или так и есть? Рей не отвечает, переминаясь с ноги на ногу и нервно поправляя рукав форменной рубашки — на сегодня запас допустимых откровений с её стороны исчерпан с лихвой. — Да сядь ты уже, — Кайло понимает её трепыхания по-своему, — или облокотись на решётку. Я тебя не съем. — Мне пора идти, — белая линия на полу глубже, чем ров с зубастыми крокодилами, плавающими по дну, и для них обоих будет лучше, если так оно и останется, — работа не ждёт. — Я твоя работа, Рей, — он чуть ведёт подбородком вверх, напоминая хищника, принюхивающегося к жертве, и от этого должно быть не по себе. Но она так привыкла к нему, что уже знает — маскирует обиду. Обиду на что? На соблюдение должностных функций? На нежелание переходить черту? — До завтра, заключенный четыре ноль семь, — стоит напомнить ему — и себе — кто они есть, — общий свет выключу в десять. Рей думает: он отшатнётся, оскорбится, по крайней мере, нахмурится. И ей станет легче, проще будет отвернуться и выйти, если не разрывая, то растягивая тугую нить, неимоверно тянущую к нему — неправильную, непонятную, выворачивающую наизнанку и душу, и мысли. Ей бы взять ножницы поострей и разрезать ту… — Я читаю о путешествиях, — вопреки всему Кайло усмехается вовсе не зло, и надежда опадает осенними листьями, — чтобы иметь возможность хоть так взглянуть на то, что никогда больше не увижу вживую. Красная печать «Пожизненный срок» застилает Рей глаза, пока её ноги сами идут на выход, мимо всех клеток, мимо железных дверей и сигнальных огней, а в груди неимоверно болит, тянет назад. Нить, кажется, стала плотней.

***

Солнце пробивается сквозь низкие облака, заливая прогулочную зону тёплым светом. Такое яркое, что слепит глаза. На секунду можно представить, будто вокруг не тюрьма и нет высокой стены со смотровыми на ней, нет вечных замков и бесконечных прутьев. И нет смехотворно маленьких квадратов, окружённых рабицей с мотками колючки по верху, выстроившихся друг напротив друга словно загоны для скота, служащие местом выгула «одиночек» и особо буйных. — Тебя за забором никто не ждёт? — Кайло отделяют пару шагов и сетка. Наряженный в тюремную робу, он ходит вдоль неё туда-сюда как зверь в зоопарке на потеху толпе. Рыжий ему не идёт. — А как же семья, друзья? Его действительно заинтересовала эта тема, и Рей лишь отрицательно качает головой, одной рукой поправляя неизменный пучок на волосах, другую держа на поясной кобуре, пока охрана проводит мимо заключенных, истративших свой положенный на свежий воздух час. Она должна следить за порядком ещё полчаса. Пересменок только начался, и снайперы ещё не вернулись на вышки, начисто игнорируя прописанные инструкции. Но, кажется, всем уже давно плевать, до первой неприятности. Ей вовсе не обязательно стоять рядом с его квадратом, но ноги сами принесли именно сюда. — У меня нет никого. Я выросла в детском доме, — сегодня хорошее настроение сопоставимо с разгулявшейся погодой, да и эта информация точно вреда не принесет, — а с друзьями… Мне сложно найти общий язык с людьми. — Со мной нашла, — Кайло улыбается широко и открыто — до умопомрачения заразительно, и стоит больших усилий сдержать рвущуюся в ответ улыбку. — Так ты прячешься здесь или…? Светлый порыв отбойным течением сходит на нет, оставляя после себя неприятное чувство пустоты и холодок, ядовитой змеёй свернувшийся в животе. — Я здесь, и остальное не имеет значения. Он хмыкает, складывая руки на груди. — Здесь, да. И у меня стойкое ощущение, что ты заперта, как и я. Словно тоже отбываешь срок… Какая разница, кто по какую сторону решётки, если суть одна? Ей нечего на это сказать, потому что он прав. Совершенно, чёрт возьми, прав. И да, она тоже отбывает пожизненный срок, единственное отличие между ними — свой приговор Рей подписала собственной рукой. Там, за высокой стеной, обвитой колючей проволокой с шипами острее клинков, не ждёт ничего, кроме болезненной смерти, пропахшей пряным ароматом опиума и резкой гарью раскалённого докрасна свинца. Стоит высунуть нос, Платт поймает и убьёт, всегда находил и всегда найдёт. А здесь, пусть и стеснённая — она всё же живёт. — А тебя кто-то ждёт? — Как будто ещё есть шанс вернуться, как будто случится чудо — и все обвинительные статьи разом пропадут, сотрутся из дела толщиной с металлический прут… — Нет, — Кайло останавливается, поднимая лицо к небу, — никого больше нет. Прохладный ветерок пробирается под форму, треплет выбившиеся из причёски волосы, срывая пряди ввысь, унося тихий вздох далеко-далеко, за горизонт. — Мне жаль, — и Рей действительно жаль, ей ли не знать, какого это — быть совершенно одной. — Не стоит. Это мне тебя жаль. У меня нет возможности уйти, поехать куда-нибудь по шоссе, у тебя есть, но ты сидишь тут… — Нет у меня возможности! — зло обрывает Рей, не сумев сдержать закипающий гнев. — Так всё-таки нет? — Он просто подловил её на эмоциях, вот и всё. — Значит, я прав. И от кого ты прячешься в этой дыре? — Неважно, — отпираться нет смысла, если ты уже сглупила, — скажем так, я действительно пожизненно здесь. — И нет ни одной возможности изменить ситуацию? — Нет. Кайло смотрит на неё, сведя чёрные брови к переносице, отчего между ними прорисовывается глубокая складка, и молчит. Молчит так долго, что Рей становится не по себе и она разрывает зрительный контакт, отворачиваясь как раз вовремя, чтобы заметить направляющихся к ним пару охранников. Она знает одного из них — это Финн, они иногда болтают, пересекаясь в столовой или смотровой, и дружелюбный кивок встречает такой же в ответ. — Заключённый четыре ноль семь, руки за спину и без лишних движений, время прогулки вышло. Рей отходит в сторону, давая больше пространства для манёвра, и спокойно ждёт, пока Кайло выведут, прежде чем проверить клетку на подозрительные предметы. Ей известно, что он ничего не прикопал и не припрятал, но правила есть правила и она их блюдёт, уважая закон. Ей и так дали неисчерпаемое море поблажек, укрыв крылом правосудия от карающей руки прошлого, не стоит зазря расшатывать склеенное зыбкими обещаниями настоящее. Справа оглушительно громко лает посаженная на цепь овчарка, провожая ещё одну процессию, где среди двух конвоиров плетётся насупившийся мужчина размером с дом, не меньше. И всё вроде бы хорошо, только… Только что-то странное блестит у него в руке, переливается в лучах солнца, пока пальцы мельтешат по замку наручников… Словно… Всё случается столь быстро, что Рей не успевает и вскрикнуть. Мужчина расстёгивает наручник, освобождая кисть, и его локоть тут же врезается в лицо одному из ведущих. Раздаётся отвратительный хруст, вызывающий рвотный позыв, а в следующую секунду взмах кулаком — и на землю падает второй конвоир. Бунтовщик оглядывается на неё и двух сопровождающих, не смеющих отпустить Кайло, потом смотрит на замигавшие огни «опасности» и делает шаг назад — к замершей Рей. А затем ещё один и ещё. Ей что-то кричат, что-то важное, но сирена завывает громче стука крови в висках, вспарывает уши тупым ножом, не давая нормально думать о чём-то другом, кроме парализующего страха. На краю сознания щекочется пуховым пёрышком осознание: пистолет. Ему нужно оружие, а она здесь — единственный вооружённый огнестрелом человек. У охраны лишь дубинки да собственный вес, ничтожные против того, кто уже ближе более, чем на десять шагов. Если слишком рано применить табельное, можно пойти под суд, и один из её коллег соображает быстрее, чем Рей, оставляя Кайло второму и выступая вперёд. Им нужно выиграть время: меньше двух минут — и тут будет отряд вооружённых до зубов надзирателей, а те легко решат ситуацию, всего пару минут… Охранник наваливается на заключённого, будто разъяренный медведь, но куда ему до него. — Контролируй его, Рей, — кидает Финн, пихая ей в ладонь ключи и толкнув Кайло чуть ближе, прежде чем броситься на подмогу; пока первый конвоир валится на землю быстрее подорванного динамитом столба, едва успевая рассечь противнику скулу. По сеткам за спиной бьют, колотят, что-то орут… Точно, другие осуждённые не преминут воспользоваться ситуацией в свою пользу, стоит почувствовать бунт на вкус. Все звуки сливаются в однородный шум, шум в свист, а свист в тишину. Рей моргает, как в замедленной съёмке наблюдая за расправой, а вторая рука по-прежнему судорожно сжимает кобуру. Обстоятельства уже перешли дозволительную черту, и ей надо выстрелить… Надо выстрелить… Чья-то тень перекрывает свет, и приходится задрать голову ввысь, чтобы взглянуть в знакомые до последнего штриха глаза. Его губы шевелятся — он говорит, но в ушах безмолвие, словно сидишь в безэховой камере. Теперь-то понятно, почему люди там сходят с ума… — Помогу… — прорывается как сквозь плотную вату. Рей скорее читает по губам, чем действительно слышит слова. — Расстегни! Кайло поворачивается к ней спиной, и она сначала делает, а потом соображает что. Пальцы трясутся, проворачивая ключ в замке, и как только наручники падают вниз, звуки врываются в мир, разрывая оцепенение тысячами децибел. Он в секунду выхватывает её пистолет, и ужас не успевает прошить насквозь, как выстрел заглушает крик, пропитывая воздух горечью палёного железа и прогоркшим масляным привкусом оседая на языке. Бунтовщик падает на землю, заваливаясь на бессознательных охранников и Рей начинает трясти как осиновый лист, мысли вертятся флюгером на ветру, не давая зацепиться хоть за одну. И так страшно, что сердце заходится бешеным ритмом, грозясь сломать рёбра, что… Мужская рука обнимает её, крепко прижимая к груди, пока вторая вкладывает рукоять оружия в её онемевшую кисть. — Всё хорошо, Рей, — голос Кайло спокойный и ровный, будто не он только что убил, — теперь я понимаю, почему ты прячешься, а не бежишь. Убил, защищая… Он целует её в лоб, прежде чем отойти к сетке и занести руки над головой, встречая в позе подчинения подоспевших на подмогу надзирателей. Те скручивают его, немилосердно выворачивая плечи, так, что сквозь сомкнутые зубы прорывается стон, и Рей вскрикивает: — Бен! Уже потом понимая, как легко было перейти эту черту.

***

Она приходит к нему поздно вечером, когда основной свет уже выключен и по правилам положено спать, но сон не идёт, сгоняемый внутренним тремором, засевшим в груди. Он тоже не спит, встречая её в привычном образе: лёжа в тёмных спортивных штанах и белой пронумерованной футболке, с книгой в руке. Так ему идёт больше, без наручников и идентифицирующих нашивок. В блеклом свете ночных огней рядом с ним отчего-то в разы теплей, чем наверху под двумя слоями шерстяных покрывал. Это неправильно… — Привет, — шепчет Рей, стараясь не разбудить заключённых в соседних клетках. — Привет, — Бен удивлён, первым делом кидая взгляд на камеру наблюдения, — разве сейчас… — Сегодня я отвечаю за это крыло, а охранник по ту сторону двери спит. Но я тебе этого не говорила. Он ухмыляется, откладывая томик в сторону, и встаёт, потянувшись всем телом вверх — пальцы утыкаются в потолок. — Чем обязан? — Хотела сказать спасибо, — после всех разбирательств и пересмотров ей назначили штраф и выговор, в остальном махнув рукой, что несомненно чисто поблажка для маленькой женщины, выступающей уже неким маскотом тюрьмы, не больше. Тем не менее, если бы не Бен, её могло вовсе не быть в живых, — спасибо, что спас меня. И не добил, решившись бежать вместе с тем бугаём, — добавляет уже мысленно. — У меня есть право на одно желание в благодарность? — Он улыбается, подходя к прутьям решётки, и Рей не может не ответить: — Только одно. — Почитай мне, Рей. — Что? — Кажется, она ослышалась или ей чудится. — В смысле? — Почитай мне вслух. Только подойди поближе, чтобы никто не услышал. Рей понимает его игру. Конечно, понимает. Тесты на доверие бывают разных форматов, но это — несомненно один из них. Раньше она бы отказалась, затягивая удавку здравомыслия поверх собственных чувств, но теперь многое переменилось и, в свете последних событий, отказать — всё равно, что плюнуть в лицо. — Хорошо. Она пару секунд смотрит на белую линию на полу, прокручивая в голове нужные слова, прежде чем закрыть глаза и перешагнуть. По ощущениям как совершить прыжок с парашютом, не иначе, а всего-то пара сантиметров краски. Сердце гулко бьётся в горле, мешая дышать, но не от страха, нет. От чего-то иного… — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Говори, — коротко бросает Бен, беря книгу и опускаясь на бетонный пол, выразительно скосив глаза, приглашая и её присоединиться к нему. — Сегодня пришло оповещение: тебя переведут в тюрьму открытого типа, — не стоит говорить, что Рей сама отправляла все нужные запросы и просила помощи у коллег. Даже забавно, замок сменить не удалось, а тут всё получилось с лихвой. Она не сможет выпустить его на свободу, но улучшить существование в её силах, — больше никакого строгого режима. Сможешь дольше гулять и получишь доступ к книгам, не придётся таскать подпольно. Да и охрана там подобрее. Он замер, молча уставившись в стену, задумчиво выводя по обложке витиеватые узоры. Ни радости, ни какой-либо ещё реакции не последовало, и Рей с усилием сглатывает тугой ком сомнений, смешанный из собственных чувств и неоднозначных эмоций, прежде чем глубоко вздохнуть. После целомудренного поцелуя в лоб что-то в ней сломалось, надорвалось, а поверх туго обвязалось нитью притяжению к нему… заключенному четыре ноль семь — столь крепкой, уже больше похожей на канат, разрезать самой никак не получится, только рубить, резко и жёстко. И пусть ей больно, пусть всё внутри горит адским пламенем, так будет лучше для них обоих. — Через неделю переводят. — Сядь, Рей, — Бен внимательно наблюдает за ней, пока Рей неуверенно опускается на пол, подогнув под себя ноги, затянутые в плотную ткань грубых штанов, прежде чем передать тот самый томик «В дороге», — просто почитай мне, остальное потом. И она читает. Читает строчки, переполненные настоящей жизнью, какой она бывает у свободных людей: о бесконечных дорогах, о дружбе, скреплённой бесчисленными разговорами, и приключениях, заканчивающихся новыми знакомствами, веселье, пропитанном литрами дурманящего алкоголя, и о пылающей любви, дотла выжигающей сердца. Читает и сама не замечает, когда начинает плакать, теряя слезинки одну за другой, пока соль не оседает на губах, разъедая искусанные ранки. — Иди ко мне, — зовёт Бен, протягивая ладонь сквозь холодные прутья. Он всё понимает без слов. И Рей идёт. Подаётся вперёд, прижимаясь спиной к решётке, наплевав на все правила и собственные утверждения, с упоением ощущая, как сильная рука обнимает её за талию, а горячее дыхание щекочет затылок. Сегодня можно, один раз можно, а потом он уедет, и они больше никогда не встретятся, и всё будет как всегда, как в чёртовом дне Сурка. Зато спокойно… Это ведь главная цель? Всегда была. Так ведь? — Иногда мне очень хочется закрыть глаза, а открыть другим человеком, — шепчет Рей приглушённо, но Бен её слышит. Слышит так же отчётливо, как она его ровный ритм сердцебиения, — чтобы я могла пойти куда угодно и делать всё, что в голову взбредёт. Поехать куда душа захочет, увидеть мир, познакомиться с кем-нибудь… Но сколько ни моргай, картинка всегда одинаковая, и я — это всегда я… Всегда одна… — Ты не одна, Рей, — он целует её в шею, пуская толпу щекочущих мурашек, отчего неуместно хочется хихикнуть и поёжиться плечами. — Мы те, кто мы есть, и не в силах изменить этого. Но всё можно пережить в правильной компании.

***

Сирена воет оглушительно громко, а краснота от ламп «опасность» пускает перед глазами пляшущие огни, не давая сфокусировать взгляд на окружающем пространстве. Охрана уже сбежалась на драку, растаскивая заключённых в разные стороны, но на полу как минимум двое в рыжих робах и не сосчитать сколько людей в форме. Рей подбегает как раз вовремя, чтобы заметить тяжело вздымающуюся грудь у человека со знакомыми чёрными волосами, разметавшимися по бетону, тревожно быстро пропитывающемуся бордовым. — Бен! — Она кидается к нему с яростным шёпотом, падая на колени и быстро оглядывая на наличие ран. — Тише, тише, всё хорошо, — его голос хрипит и булькает, но разбитые пухлые губы улыбаются чуть криво, а ладонь ползёт вверх по её предплечью, нежно лаская кончиками пальцев, — со мной всё будет хорошо, не смертельно. Сбоку раздаются истошные крики скручиваемых заключённых и ругань охранников, звучащие громче завывающей сигнализации. — Как ты… — Рей задыхается от бьющего в нос ржавого запаха, смешивающегося с потом и горьковатостью сбитого камня и пыли, — зачем ввязался? — Чтобы быть с тобой. Рука Бена невесомо проскальзывает по её щеке и крепко обхватывает затылок, притягивая к себе, ближе, а сам он приподнимается вверх, с болезненным стоном впечатывая поцелуй в приоткрытые губы. На вкус он словно кровь: солоноватый с отчётливым металлическим привкусом, и движения грубые, ненасытные, сметающие напором любые попытки сопротивляться. И Рей отвечает, сдаваясь, сама подается вперёд, когда кто-то грубо хватает её за пояс, оттаскивая прочь, назад. — Осторожно, Рей, — это Финн отволок подальше, пропуская подкрепление, — совсем рехнулась, дура! Начальство увидит! В мыслях каша, но чётко хочется одно — обратно на пол, пасть ниц рядом с Беном, поцеловать ещё раз и ещё, оказать первую помощь, позаботиться, чтобы всё было хорошо. Нить, которая уже давно шестипрядный канат, наглухо обвязала их двоих, оплела крепче цепей, и плевать, кто он был, а кто она есть. Но Финн держит крепко, до синяков, до боли сжимая в руках, и эта боль помогает прийти в себя. Он отпускает, когда сирена выключается, и в коридоре уже снуёт медицинский персонал, осматривая больных, а Рей слышит переговоры по рациям, перебивающиеся помехами и шипением: — Сколько пострадавших? — Два заключённых и три охранника с сильными повреждениями, остальные отделались легче. — Кто начал драку? — Заключённый четыре ноль семь. И Рей понимает. В одно мгновение всё понимает, складывает как мозаику слова Бена и его действия и начинает смеяться. Истерически неудержимо смеяться, до выступающих слёз на глазах и открытых косых взглядов — не может остановиться, как ни пытайся. Бен только что аннулировал свой перевод. Никто не переведёт в открытый пансион преступника, затеявшего массовую драку. Он останется здесь — в отделении строгого режима. Останется с ней. «Чтобы быть с тобой» звучит в голове снова и снова, по кругу, пока не становится гулким эхом, въедаясь насквозь под кожу, кислотой растворяясь в сердце. Бен делит с ней свой пожизненный срок, а Рей теперь согласна разделить с ним свой. И когда его из медицинского крыла переводят обратно в шестую камеру, она смело идёт вперёд. — Привет, Бен. — Привет, Рей. Белая линия на бетоне словно и не существовала в этой вселенной. *«одиночек» - камеры одиночного заключения.