Шапито (драбблы)

Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Мерный стук сердца напоминает о том, где он и кто он, когда мозг уже окончательно путается в ощущениях — тонет в эмоциях, камнем идёт ко дну, не выдерживая шквала чувств. Бен не помнит точно, когда именно она появилась в его снах, что стало отправной точкой. Просто в какой-то момент он закрыл глаза, а там Рей, и с тех пор они каждую ночь проводят вдвоём. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. — Кайло, — стонет она под ним, выгибаясь дугой, прижимаясь как можно ближе, так, что жар её тела опаляет похлеще открытого пламени, — ещё… И он дает ей ещё — ох, он бы и душу ей отдал — ускоряя движения, вбиваясь в неё до упора снова и снова, пока стоны не сменяются криками, крики — поистине — воплями. Его, её — их. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. По-хорошему, пульс должен неимоверно зашкаливать, грозясь выломать рёбра от заходящегося бешеной пляской темпа. Но это если бы всё было по-настоящему, а во сне мерный стук всегда одинаковый: ровный, монотонный, звучащий на грани сознания. Путеводная нить осознания — он просто спит. Там, в злосчастной реальности, Бен — вовсе не Кайло — лежит один на кровати, и его кулак не сжимает волосы Рей до побелевших костяшек, его зубы не кусают её губ до жгучего вкуса соли на языке, а бёдра не вбиваются в её бёдра, пуская фейерверки желания. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Очередной психолог, нанятый обожаемой до тошнотворного приступа мамочкой, может сколько угодно заливать про важность понимания границ между явью и вымыслом, запугивать страшилками об окончательно съехавших с катушек психах, убеждая из сеанса в сеанс искать удовольствия в настоящем, а не сублимировать в воображаемом мире. Бен не дурак и прекрасно различает, где есть что, и уж точно не собирается протекать крышей. Вопрос всегда был в другом — ему до зубного скрежета ненавистна собственная жизнь, со всеми её гребаными заморочками. И выносящие почём зря мозги мозгоправы лишь усиливают эти эмоции. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Рей кончает с судорожным вздохом, замирая на миг, пока он продолжает двигаться, толчок за толчком, пусть не ритмично, зато глубоко, доводя уже себя до окончания. Ему нужно не больше минуты, чтобы последовать за ней, приглушённо заскулив, сжимая до боли челюсти, и опасть сверху, вжимая своим весом её хрупкое тело в жёсткий матрас, послуживший сегодня им декорацией. Её тонкие пальчики пробегаются по его потной спине, почти невесомо, не лаская — дразнясь, поднимаются выше вдоль позвонков, пока не зарываются в чёрные волосы, от влаги завившиеся ещё сильнее обычного, чтобы оттянуть его голову от себя и заглянуть в глаза. — Ты не одинок, слышишь? — шепчет яростно, смотрит прямо, и так хочется верить, до рези в груди хочется. — Не одинок! Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Трель будильника врывается в уши, вспарывая ржавым тесаком барабанные перепонки своей громогласностью, вырывает из сна в очередной неподходящий момент. И Бен уже давно готов разбить тот вдребезги к чёрту, запустив в последний полёт навстречу стене, но ему нельзя, если не хочет проходить очередной лечебный курс — стоит Лее узнать, здравствуй вновь, доктор Холдо и громогласное «рецидив», поверх сотни строк об «агрессивности, буйстве эмоций, психической нестабильности», да и многих других. Ему нужно не меньше десяти минут, чтобы смириться с реальностью. Прогнать последние отголоски чужого — её — тепла, окунувшись с головой в холод тёмного дома, где из живых и дышащих только он да пара десятков мух, расплодившихся над гниющими с прошлой недели остатками пиццы. Заново привыкнуть к своему отражению, смотрящему со стеклянной глади вовсе не его лицом, и, в самом конце, стереть из глаз выжженный карборановой кислотой образ Рей, оставшейся там — в окружении смятых простыней и танцующего света огня. Не здесь. Вот с последним проблема. Её голос, её стоны, её взгляд не покидают мыслей и на миг. Остаются с ним, пока он лениво собирается, привычно облачаясь в шкуру Бена Соло — будущего преемника сенатора Леи Органа-Соло для других, нестабильного подростка с проблемами психики для той самой; пока он без аппетита жуёт залитые молоком хлопья на завтрак, безэмоционально пялясь в экран телевизора, где очередной прилизанный корреспондент с упоением вещает об успехах матери на поприще благодетели в шестой за месяц поездке; пока плетётся в школу пешком под непрекращающимся со вчера дождём, ведь машина сломалась неделю назад, а остаток карманных денег отложен вовсе не на ремонт. Остаются, пока Бен смиренно высиживает все шесть пар до конца, воткнув в уши наушники потёртого плеера и стеклянными глазами провожая сотни непримечательных лиц, мелькающих мимо подобно кадрам немого кино — и в том он не главный герой, лишь наблюдатель со стороны; пока плетётся в соседнею забегаловку, пропахшую прогоркшим маслом до омерзения, где на чистом белом стуле примостилась, затянутая в запятнанные чем-то чёрным джинсы, задница Финна, с порога начавшего втирать очередную чепуху про необходимость соблюдать дозировку и инструкцию, и пока тот не отваливает, наконец, махнув рукой, оставляя на столе новую пачку рецептурных снотворных. И останутся до новой встречи, до горячих объятий, до страстных поцелуев и её уверенного «ты не одинок» — ох, и ведь он почти ей верит. Кайло верит, Бен — нет. Зато знает, что делать. Дом встречает до осточертения знакомой тишиной, пустотой во все три этажа и доброго десятка комнат, вечно закрытых на ключ. Но Бену уже плевать. Это раньше он всё такое воспринимал как провёрнутый в грудине докрасна раскалённый прут. Сейчас его путь лежит напрямик на второй этаж — в свою кровать. Без таблеток сон не идёт, что неудивительно, потому что однозначно нездоровая тема — спать минимум по пятнадцать часов. Но три зелёных кругляшка легко решают вопрос, царапая горло горечью медикаментов, пока глаза закрываются, наяву наливаясь свинцом. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. — Привет, — она улыбается так открыто и ярко, что невольно уголки губ дёргаются вверх в ответ. — Привет, — сегодня они окружены морем зелёной травы, и небо над головой синее-синее, а солнце слепит глаза, и это — его мечты, после промозглого серого дня. Как и Рей, пусть для него она реальнее всех живых, но… Не важно. Не важно ничего, потому что её голова идеально ложится на его плечо, пока их пальцы переплетаются, пуская толпу колких мурашек вверх по руке, — я скучал. — И я скучала. Избитые фразы, а дышать в разы легче. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. — Бен. Нет. Нет! — Давай просыпайся, малец. Перед глазами всё ещё волосы Рей, раскинувшиеся каштановым шёлком по зелени травы, и его рука — нет, рука Кайло — перебирающая отдельные пряди, мягкие, блестящие на свету, пахнущие кислинкой спелого яблока. Совсем не похоже на бензиновую вонь, ударившую в нос, стоило подскочить на кровати, судорожно хватая ртом воздух от неожиданности. — Чёрт возьми! — Голова тяжелее многотонного куска гранита — не соображает ничего от слова «совсем», зато горчащий привкус, оседающий на языке, уже подсказал, кто перед ним. — Ты откуда здесь взялся?! — Так-то ты радуешься папке, — Хан смеётся. Вроде бы. Потому что точно определить не выходит — таблетки всё ещё долбят хард-роком громкостью под тысячи децибел, кроша в пыль остатки нервной системы, а в ушах по-прежнему звучит сердцебиение — заходится сбитым ритмом, хуже драм битов. — Ты чего дрыхнешь днём? Устал на дзюдо? Бен не сразу понимает, о чём он вообще, сонно моргая в отчаянной попытке сфокусировать на нём взгляд. Лучше бы не пытался — отец выглядит ещё потрёпаннее, чем был в последний раз: обросший седеющей щетиной и с синюшными синяками, украшающими мешки под глазами размером со сливу, не меньше. Будто не спал пару недель, и это в лучшем раскладе. — Я не хожу на дзюдо с шестнадцати лет, — буркает он, с силой потирая глаза, совершенно не удивлённый неосведомлённостью отца. Тот как развёлся с матерью лет десять назад, так и свалил за горизонт, совершая редкие набеги при случае крайней нехватки денег или необходимости отсидеться в тени после неудачной контрабанды, поймавшей лишний шум. — А тебе сейчас сколько? — вот это точно уже перебор. Видимо, негодование отчётливо проступает на лице, так как Хан тут же заходится хриплым хохотом, запуская пятерню Бену в волосы, сбивая те в воронье гнездо. — Шучу, малец, шучу. Поднимайся давай, нам с тобой побазарить надо. Да и съесть чего-нибудь не откажусь. Чем ты тут выживаешь? Бена передёргивает от прикосновения чужих рук — слишком ярко ещё ощущается тепло нежных пальчиков Рей, вырисовывавших причудливые узоры на его щеке; зато бодрит, хотя широкий зевок всё равно прорывается, стоит с тяжким вздохом подняться на ноги и поплестись за незваным гостем вниз. — Будь счастлив, что твоя мать этого не видела, — на кухне Хан с нескрываемой брезгливостью сметает в помойку пустые коробки от пицц, накопившееся высокой башней за всю прошедшую неделю, прежде чем по-хозяйски распахнуть холодильник, с кислой миной оглядывая его скудное содержимое. — Что, давно уехала? — Неделю назад, — Бен нажимает кнопку «эспрессо» на кофемашине, падая подстреленным зверем на высокий барный стул у кухонного островка, — должна завтра вернуться. — Кстати об этом, — отец таки находит нечто съестное, отдалённо напоминающее сыр, и принимается нарезать хлеб, как ни в чём не бывало заявив: — Лея задержится ещё на неделю. Я поэтому и приехал, проверить, не одичал ли ты тут окончательно. Если бы его окатили холодной водой, и то удивился бы меньше. — Чего?! — А вообще, действительно — чего? Чего он ждал-то? История стара как мир, мог уже и привыкнуть. Но почему-то кислый осадок медленно обволакивает горло, сажая голос на пару тонов. — Она обещала вернуться на мой день рождения. Мне нужна её подпись на документах. — Ну, потерпишь недельку, не обрыбишься, — в этот момент желание взять что-то тяжёлое и запустить в хмыкнувшего Хана возрастает до крайней отметки — до буквально зачесавшихся рук. — Лови свободу, малец! У тебя весь дом в распоряжении. Позови друзей, закати вечеринку на полную катушку, а матери скажешь, что в отместку за пропущенный праздник, она надуется, но стерпит. Только даже не заикайся, что это я тебе подсказал. — А ты станешь главной заводилой пьяных драк? — сарказмом в тоне можно убивать, и вот от души хочется, чтобы так оно в реальности и было. Жаль, он не во сне, где как в гребаной выручай-комнате всё пространство подстраивается под его любые желания. Где он не подросток Бен, вынужденный дожидаться милости от собственной мамочки, а взрослый Кайло, в силах взять, что бы ни пожелал самому. Где ждёт Рей… — Заманчиво, но я уеду через пару часов, — Хан кинул взгляд на часы, чьи стрелки замерли на полседьмого вечера, прежде чем поставить на мрамор столешницы тарелку с тремя непотребного вида бутербродами и усесться напротив, — есть пара делишек. Только заберу кое-что. Ну, конечно. Заскребшаяся в глубине души полу-убитая надежда, что отец действительно приехал чисто ради него, проведать и отметить восемнадцатилетие, умирает, не успев и пискнуть, придавленная железобетонной плитой неприглядной истины. Хан молча жует, копаясь в мобильнике, пока Бен — забывший разом и о сварившемся кофе, и о закончившихся карманных деньгах — кусает изнутри щёку, переключая себя со злости на боль и переваривая провалившуюся возможность уехать из этого огромного пустого дома к чёртовой матери. Тренер, обративший на него внимание на баскетболе, послезавтра соберёт команду и свалит в Мичиган, а без подписи официального опекуна несовершеннолетнего* никто из штата не выпустит. Голова буквально гудит то ли от гнева, то ли от остаточного действия лекарств — не важно. Существовать так просто невозможно. Невозможно в этом чёртовом мире, с этими омерзительными людьми… И особенно невозможно прямо сейчас сидеть тут истуканом, сглатывая ком, сбившийся из-за в очередной раз несбывшихся ожиданий. — У меня машина сломалась, — он сдохнет, не иначе, если сейчас же не окажется рядом с Рей, не вдохнёт так чудесно успокаивающий запах её кожи — терпкий, чуть щекочущий травами. Или покалечит кого-нибудь и тогда таки загремит в колонию или в комнату с мягкими стенами, где его опять посадят на седативы, убивающие на корню сновидения — этого он не выдержит точно. — Починишь? Я спать. — Починю, — отец отрывается от экрана, сгоняя нагло севшую на еду жирную муху, прежде чем поднять на уходящего сына удивлённый взгляд. — У тебя опять проблемы с… нервами? — Нет, — не хватало очередного психолога, сто процентов сразу приплывшего подобно акуле на кровь жертвы, как только мать услышит о старых трудностях. А она услышит — Хан сдаст без угрызений совести. — Много учёбы, устал просто. Закрой за собой дверь, когда уходить будешь. — Бен, — голос догоняет, когда нога уже наступает на первую ступень лестницы, — заранее не поздравляют, но… С наступающим Днем Рождения, сынок! — Ага, спасибо. Собственная кровать — Рай на земле. И Бен довольно быстро погружается в привычное медитативное состояние, считая сердцебиение. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Он проваливается куда-то в черноту, где оглушительно пусто и эхо дыхания резонирует внутри головы, но Бен один. Совершенно один. Утро приносит с собой наяву раскалывающуюся на куски черепушку, болящую сильнее открытого перелома, полученного как-то в детстве. И чувство полного опустошения — ведь так и не удалось увидеть Рей. Хочется сомкнуть челюсть до скрипа, до хруста крошащихся зубов, но слабость такая, что и кулак нормально сжать не выходит. Грёбаный Финн, с его грёбаными снотворными! Что он подсунул?! Пачка в тумбочке приветливо оповещает инструкцией: «прерывание действия вещества несёт побочные эффекты в виде нарушений фаз сна, тошноты, слабости…», дальше читать ни к чёрту. Грёбаный Хан! Дом вновь холодный и пустой, отец ушёл, как и обещал, так и оставив опустевшую тарелку сиротливо стоять на островке. На радость собравшимся пировать крошками мухам. Ключи от гаража висят на привычном месте, и вот либо он проникся в кои-то веки ответственностью класть вещи на свои места, либо попросту и не почесался взглянуть на машину. Конечно, второе. Дождь опять льёт как из ведра. Плестись пешком в школу нет ни настроения, ни желания, к тому же сегодня есть веский повод — можно же позволить в собственный праздник побыть лентяем и забить на всё. Погуглив, Бен узнаёт о своих таблетках чуть больше, с прискорбием понимая, что сниться ему ближайшие двенадцать часов, скорее всего, ничего не будет. Отвратительное дерьмо. И приходится развеиваться стандартными развлечениями: играя в плойку и запивая пиццу дорогущим виски из материнских запасов. В целом даже неплохо, время летит быстро, но одиноко. Что там говорил отец о вечеринке с друзьями? Его единственный друг отвечает на смс-ку мгновенно.

— Хакс | 18.32 — С ДР, чувак! Я сегодня беспонтово занят сборами Завтра в автобусе в Мичиган отметим С тебя алко, с меня закуска

Грудь прошивает болью, словно током ударило — трясет сильнее, чем если сунуть палец в розетку. В висках давит до головокружения, а кровь шумит в ушах, заглушая саундтрек игры. Заглушая бешеный пульс бьющегося где-то в горле сердца, столь дикий, что как не ломает трахею — неизвестно. Бена не будет завтра в автобусе, ни с алкоголем, ни без него. Не будет и всё — спасибо матери и её неотложному делу. А Хакс уедет. Конечно, уедет. Такой шанс выпадает раз в жизни, и он не дурак упускать его. В глазах красная пелена, во рту слишком сухо, и вроде бы Бен идёт за водой, но неведомым образом оказывается перед запертым входом в кабинет Леи Органа-Соло, чья дверь хоть и плотная, но с ударом ноги вылетает с петель. А дальше туман, плотный густой туман — сколько ни продирай глаза, ничего не видно. И в себя он приходит, стоя у разнесенного в пух и прах до последнего ящика комода, а за спиной — руины материнской домашней приёмной, в момент ставшей историей. Ему плевать, сколько прошло часов. Плевать, можно ли мешать медикаменты с алкоголем. Рей необходима как кислород, и она всегда рядом, тут — в его голове, стоит лишь заснуть. Костяшки сбиты в кровь и пальцы трясутся, вызывая в глазах рябь, вылавливая три, четыре, пять… десять зелёных кругляшков, чтобы наверняка, чтобы точно попасть туда — к ней. Жгучее виски заглушает горечь лекарств, проталкивая таблетки по глотке вниз — в пищевод. Его кровать по-прежнему Рай: подушка мягкая и прохладная, а на одеяло сейчас плевать. Бен закрывает глаза, начиная считать. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Она здесь. И он здесь — Кайло Рен, не Бен. Её губы — пьянящие сильнее любого градусного напитка — на вкус словно мёд: сладкие, с лёгкой горчинкой. Но стоит чуть прикусить между зубов и появится соль — ох, соль во сто крат вкуснее. Она выдыхает ему в рот, мешает дыхание на двоих, пока руки исследуют его торс, проводят вдоль косых мышц, поднимаются выше к груди. И от этого так тепло, что хочется выть. Если бы он только мог, остался бы с ней, тут или в любом из возможных миров — уже всё равно. В реальности никто не ждёт. Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук… — Пожалуйста, прошу… — Рей тянет на себя сильнее, вдавливает ближе, с иррациональной силой для её хрупкого тела, и просит, просит, просит… — Пожалуйста, Кайло… Он и не замечает, где они. Смутно ловит образ светлой стены да чувствует за собой жёсткое ребро стола. Миг, немного напряжения мышц, и Рей сидит на том, обвив ноги у него за спиной. Его руки потерялись в шёлке каштановых волос, а глаза утонули в её глазах, где на сетчатке читается ответ на мучающий много лет вопрос. — Я люблю тебя, Рей. Тук-тук… Тук… Тук-тук… Что-то не так. Совсем не так. Отчего-то так жжёт в груди, и боль баламутит сон, пускает рябь по поверхности идеальной картинки, растворяя детали. Становится тихо, и только сердце стучит, заглушая все мысли, неправильно, не ровно, надсадно. Так страшно… Темнота наползает с углов, поглощает собой, зовёт… Тук-тук… Тук… Тук… Первой исчезает Рей. Развеивается слетевшим видением по утру, блекнет во мраке последним вечерним лучом, оставляя его одного. А за ней уходит и Бен, идёт неизвестным путём в самую мглу. Тук… Тук… Он так и не услышал ответное «люблю». Тук… Через неделю Лея открывает дом своим ключом, и её встречают полчища мух. * — совершеннолетие наступает с 21 года.