Чуткие пальцы

Невразумителен и слеп, хватаю воздух ртом, как рыба, мешает видеть яркий свет, речь заедает пленку фильма. Невразумительный ответ на взгляд незрячего мальчишки, касанья пальцев тонкий след - слепой любви читаем книжки. Безумный Арчи

*** Неделя тянулась за неделей. Когда у меня не было занятий, то есть только по выходным и иногда по вечерам, мы гуляли по набережной или по паркам, иногда по магазинам города. И это не считая того, что пять раз в неделю я встречал Рока после занятий в Центре, а иногда ждал после своих. Однажды после его занятий так получилось, что класс совсем опустел, и мы остались одни. - Норман, т-ты не мог бы сесть мне на колени, я бы хотел тебя получше изучить… - он всегда называл меня Норманом, хотя многие, не совсем и совсем не близкие мне, позволяли себе просто «Норм». Что он понимал под «изучить получше», я не представлял, но, недолго думая, осторожно присел к нему на колени. Он притянул меня поближе, едва сдерживая робкую улыбку: - Ох, лёгкий ты, - и его руки побежали по моим плечам, поднимая, обхватывая моё тонкое запястье, - и худой, к-как я и думал. Я толкнул его, шутя, пальцем в бок, прощупав рёбра, мол, сам-то тощий. - Ха!.. Ты меня с-сбиваешь… - поёжился он от щекотки. Ладони отправились дальше, по ногам. Замерев на коленях, они легонько сжались, но ненавязчиво. Я нерешительно ткнулся носом в его плечо, прикрыв глаза, тепло дышал в его толстовку. Она свежо пахла стиральным порошком. Знаете, если от кого-то пахнет стиральным порошком, это значит, что о нём заботятся. - Зн-знаешь, Норман, он-ни скоро должны будут уехать… родители. О-отцу надо куд-да-то по делам, - я почувствовал, как он смущается и заикается ещё сильней. Но я вовсе не хотел его смущать, - и мне п-придётся остаться одному… вернее, мама не х-х-хочет, чт-т-т… Слова стали даваться ему совсем трудно. Он пыхтел и напрягался, пытаясь выдавить из себя конец предложения, но вместо этого в его рту тарахтели согласные звуки. Мне стало жалко его, такого большого и в то же время беспомощного. «Я понимаю, понимаю тебя, Рокки…» Я обнял широкие плечи, крепко целуя его шею, по-дружески. Просто чтобы он знал, что он не один такой, что ещё есть я рядом. - В общем, н-не против ты пожить у меня недельку? Кому-то н-нужно будет со мной остаться, я хочу, чтобы это был ты… с тобой хорошо, - проговорил он наконец почти на одном дыхании. Я немного не ожидал такого предложения, но без секунды раздумий радостно закивал. «Мне тоже хорошо с тобой, Рокки.» - Значит, ты сог-гласен? Не могу сказать, что его лицо просияло, у слепых свои выражения эмоций, и они весьма отличаются от ваших, как и от моих. Он был очень рад и взволнован. И я, скажу, рад не меньше, чем он. *** Миссис Ройсс металась по кухне, давая мне последние указания. На столе был оставлен распорядок занятий Рокки: куда, когда и зачем предстояло ему идти. Точнее, мне его вести. Я внимательно выслушал все инструкции, что она мне наказала, и уже через пять минут мы в коридоре провожали родителей. Вот последние наставления отданы, дверь захлопывается и в прихожей повисает тишина. - Ну, пойдём. Я пок-кажу свою комнату… Я торопливо кивнул сам себе и отправился вслед за Рокки. К моему большому удивлению, комната была полна цвета, несмотря на существенный недуг её хозяина. Я присвистнул. Казалось бы, зачем слепому цветные вещи в квартире? Ему же всё равно! Рокки объяснил: - Цвета ведь имеют свою энерг-гетику… Мне, например, приятно находиться среди бордовых и красных цветов – они г-греют так, как будто пьёшь вино. Трудно не согласиться. Тут моё внимание привлекли, пожалуй, единственные бесцветные вещи в этом доме – книги. Белоснежные, они выделялись на стеллаже. Я подошёл поближе, внимательно разглядывая. Да что там, напрасно силиться прочитать хоть что-то на их корешках, глаза здесь вам не помогут. Я протянул руку, касаясь пальцами одной, и почувствовал крупные пупырышки. Ну точно, азбука Брайля. - А, тебя книжки заинтересовали?.. – обрадовался Рокки. Он подошёл поближе и, отыскав мою руку, направил пальцы. – Вот отсюда н-надо начинать… - он осторожно перевёл мою руку, накрыв своей, прощупывая выдавленные значки вслед за мной. Я замер, всем существом желая, чтобы это продлилось как можно дольше. - Сэлинджер… «Над… п-пропастью… во ржи» - чинно выговорил он прямо над моим ухом, медленно направляя мои пальцы. - Вот. Я очень долго учился, эта азбука – такая за-заморочка! – посетовал он с улыбкой. А я подумал: это ведь настоящее чудо, целый отдельный язык, эта азбука. Вот для меня и для вас это просто бессмысленные пупырышки, а для него – целые слова, предложения, тексты. Несколько секунд руки держались рядом, я чувствовал его тепло позади, и мне даже показалось, что сейчас он подойдёт ещё ближе или что-то вроде того… - Надо постель расстелить. Ты п-поможешь? Ляжешь в гостиной или в спальне? Простыни улеглись на свои положенные места, вздымая в воздух пыль, а вместе с тем и улеглась суета. Рокки поначалу тушевался и делал много лишних движений, но потом привык ко мне совсем. Разгорячившись за чаем, он даже воодушевлённо показал мне своё любимое занятие. Представляете, оказывается, он чудесно лепит из пластилина! Я в изумлении разглядывал мелкие и крупные цветные фигурки: яблоки, груши, отдельные ягодки и целые натюрморты, оленей, зайцев, обезьян. Тут были даже люди: носатые, остролицые, глазастые головы до плеч и целые человеческие фигуры! Причём всё было вылеплено с невероятной правдоподобностью: пальцы слепого пронзительно «схватывали» любые формы, перенося на гибкий материал с естественной точностью. Рокки смущённо улыбался, слушая, как я восхищённо вздыхаю. *** Мы прекрасно проводили день за днём вместе. К счастью, это время выпало на каникулы, и я не отвлекался на школу. Очень интересно было наблюдать за Рокки, как он передвигался по своей квартире. Десятки раз я взволнованно вскакивал, думая, что вот-вот, и он впишется в косяк... Но вы не поверите, он ни разу даже не задел его плечом! Он смеялся: - Не волнуйся, Норман, я не п-покалечусь, - и продолжал лавировать на своей родной территории. На улице его уверенность убавлялась, и тут ему на помощь приходил… мой локоть. Он цеплялся за мою руку и шёл, как ни в чём не бывало. Я даже иногда и забывал, что он не может видеть дороги, но тут же вспоминал, чувствуя, как он вздрагивает, ударяясь ногой о ступеньку в переходе. Рокки беспрекословно мне доверял: у него не было выбора. Точнее, был, но весьма скудный: сомневаться во мне на каждом шагу, опасливо поджимая ноги, или уверенно шагать рядом; даже не за мной, а рядом. И я всё никак не мог понять, какой же великой силой уверенности в товарище надо обладать, чтобы выбрать второе. Не понимал… Но в последние дни что-то неладное с ним стало происходить. На улице… Да что там! Ни дома, ни на улице, ни в незнакомом месте, ни в Центре – он нигде меня практически не отпускал, даже с появлением миссис Честер рядом. Рокки постоянно держался за меня: за запястье, если мы шли по узкому коридору, за край толстовки, если мы ехали в автобусе… Я поражался, ведь такого раньше не было. Он что-то чувствовал. И больше всего я боялся, что это «что-то» - нехорошее. Где-то в глубине души я знал и предполагал, что с ним происходит, но столь страшны были эти догадки, что право на жизнь я им не давал. Когда я внимательно всматривался в его лицо, пытаясь отыскать там другой, хоть каплю логический ответ, он всё также улыбался мне, по-прежнему счастливо, и недоумённо спрашивал: - Ты чего, Н-норман? Я мотал головой и отбрасывал плохие мысли в сторону, обманываясь в очередной раз: «И правда, чего это я? Всё ведь в порядке». Кстати, вы возможно удивитесь, как мы живём с ним одними его монологами… Но нет, мне всё же пришлось использовать так называемый «озвучик». Как показала практика, одними касаниями обойтись мы не можем. Оказывается, Рокки пытался учить мой язык - дактиль. В этом ему помогала миссис Честер. Я его проверял. Он пытался читать мои «знаки» - обхватывал ладонями мои руки, а потом скользил пальцами по очередной вычурной фигуре. Он хмурился, силясь вспомнить, что обозначает эта чертовщина, которую я ему накрутил. Долго хмурился, вспоминал и, в конечном счёте, неуверенно выдавал: - Эмм… «н-на-называть тебя… куда?» После этого я катился со смеху и запрещал ему в дальнейшем изучать этот язык. То, что вопросительная частица ставится в конце, он помнил, но вот что она обозначает – это уже ему определить проблематично. Кроме того мне очень помогало моё мычание. Банально выразить своё несогласие или согласие, усталость, недовольство или удивление я мог запросто. Рокки часто смешило моё недовольное фырканье. Он говорил, что тогда я похож на обиженного пони. Что касается смеха… для меня это больная тема. Знаете, больше всего на свете мне бы хотелось иметь возможность смеяться, да. Именно смеяться, причём заразительно и звонко, так, чтобы окружающие тоже улыбались, услышав меня, а не замирали напугано: - Парень, что с тобой? - Не переживайте, ребята! Это не кашель и не эпилептический припадок, я просто смеюсь. *** Наступил последний день моего затянувшегося пребывания в доме Ройсов. Рокки немного приуныл, но изо всех сил старался этого не показывать. Сейчас он, усталый (сегодня мы прошли по разным врачам и аптекам, а потом ещё гуляли в парке), лежал поперёк своей кровати с музыкальным плеером. Я в это время убирал на кухне, изредка поглядывая на него, высовываясь в дверной проём. Пяти минутами ранее он пытался отвоевать у меня права помощника в уборке, но был жестоко вытолкан мной из кухни и уложен отдыхать. Я вытер полотенцем руки и поспешно ретировался с кухни, пока не обнаружилась ещё какая-нибудь вещь, лежащая не на своём месте и требующая туда себя вернуть. Усталость наваливалась и на меня, тем более была уже ночь. Я замер за спиной у Рока: интересно, он вычислит моё присутствие? Со слухом, может быть ему это и удастся, но сейчас задачка усложнилась, он ведь в наушниках. Застыв на расстоянии пары шагов от него и пробегая взглядом по его широким плечам, я почувствовал себя идиотом, и на губах расползлась глупая улыбка. - Норман, чего ты там притаился, иди сюда… Ну конечно, на что я надеялся. Я прошёл и осторожно улёгся рядом с ним, тоже поперёк кровати, только с другой стороны. Глухо доносилась музыка из его наушников. Он слушал своего… ладно, уже не побоюсь сказать «нашего» любимого Стива Тайлера. Рок успешно оправдывал содержание своего имени, увлекаясь музыкой подобного жанра. Хотя, он говорил мне, что его отец в молодости болел боксом и, не задумываясь, дал сыну имя своего любимого героя - Бальбоа, Рокки Бальбоа. Я забрал один его наушник, вжимая в своё ухо. Прикрыл глаза, чтобы расслабиться и уснуть. Засыпать я мог под любую музыку. Временами я не мог нарадоваться своей способности слышать. Немота ведь, зачастую, последствие глухоты, так что мне несказанно повезло. За неимением лучшего невольно начинаешь радоваться тому, что есть. Вот так. Быстро погружаясь в сон, я и не заметил, как музыка стихла, и лёгкая рука заботливо вытащила надоедливую пластмассу у меня из уха. Я всполошился. - Ничего-ничего, я д-думал, ты уже спишь, - тихо посетовал Рокки. Он улыбался и смотрел сквозь меня. К его глазам я уже привык. Привык не вздрагивать, привык к излишнему вниманию прохожих и к незатейливому, но дотошному уходу за этими затуманенными зеркальцами. Некогда они служили своему хозяину по назначению, а теперь стали не более чем проблемной и ненужной частью системы, его проклятьем. Я должен был уже уснуть и оставить этот день, но всё внимательно смотрел на Рока. Он это, естественно, чувствовал. Вытянул свою сверхчувствительную руку и опустил осторожно на моё лицо: - Я хочу запомнить… Чтобы не моргать, я закрыл глаза. Он говорит, что ресницами я раздражаю его «сенсоры», и ему становится щекотно. Всё, что сейчас от меня требовалось – расслабиться, быть таким, какой я есть, и, конечно, дарить ему тепло. Он сейчас меня рисовал. Я был его натурщиком, сердце - холстом. А краски?.. - …твоё тепло, т-твоё выражение. Ты поможешь мне? Поможешь мне тебя не з-забыть?.. Он перевёл руку с лица на мой затылок, запуская в волосы. Не чувствуя сопротивления, он робко притянул моё лицо поближе. Я понял, о чём он говорит, о чём просит. За то время, что мы вместе, уже научились понимать языки друг друга. Я, конечно, не мог отказать. Это было нужно и мне, запомнить лучше. Поэтому я позволил себе придвинуться ещё ближе. Он и не смог найти меня с первого раза. Слепо ткнулся губами в мой нос. Я трепетно и внимательно ждал – он просил не смеяться и позволить ему сделать это самому. Он терпеливо дышал мне в лицо и по тому, как от меня возвращается дуновение воздуха, искал то, что ему нужно. Когда всё-таки нашёл, медленно и неторопливо, я не вытерпел и едва подался к нему, так чтоб не заметил. Пусть считает, что это его маленькая победа. Всё это, всё, что мы делали, было нашей маленькой общей победой над взаимной немощностью. Безногий может бороться со своей немощностью, вставая на руки, забираясь на скалы в одиночку, переплывая каналы в сотни километров… но мы сделали это вместе, направляя друг друга, помогая. Рокки неровно и горячо сопел, сбивался и без конца сыпал извинениями, старался зажмуривать глаза, чтобы «не пугать меня». Я закрывал его рот пальцами и направлял к своей шее, сам показывал, как надо, легонько хлопал, гладил его по щеке, если он увлекался своими прерывистыми бессмысленными извинениями. Рокки слушал язык жестов, который был звучен сейчас, как никогда, и учился сам. Учился внимательно и с энтузиазмом, зная, что это будет его единственным подобным уроком. Когда же в ночной тиши всё стихло и затаилось окончательно, Рокки не дал мне отстраниться, как это должно было случиться. Он притянул меня поближе, опаляя дыханием мой мокрый лоб. Он льнул губами, телом, продолжал неловко обнимать своими длинными чуткими руками. И было «хорошо и спокойно» одно на двоих. Несколько минут спустя я разнял наши руки, подумав, что он уснул, и поднялся с кровати, собрал вещи и взглянул ещё раз на него. Да, он был таким большим и в то же время таким маленьким. Каждый из нас нуждается в том, чтобы в нём нуждались - это железный закон. Но у Рокки это было как будто обострено, написано на его лице и теле лёгкими буквами его неуверенности. Он, казалось, всем своим видом спрашивал: - Норман, а я точно нужен в этом мире? - Нужен ты. Конечно, нужен. Мне, по крайней мере, точно, - сегодня я ответил ему. Я думаю, вы сами понимаете, как. Сейчас у меня есть ещё много часов до утра, чтобы рассмотреть его повнимательней, насладиться его теплом и получше изучить странный запах слепоты. С этими мыслями я уж было направился в ванну, как вдруг услышал: - Спасибо, Н-норм. Я замер на секунду. Неловко улыбаясь, кивнул и поспешил туда, куда собирался, чтобы поскорее вернуться к нему, в его руки. *** Утром я проснулся от того, что меня тихонько зовут по имени. Я продрал глаза, поначалу ничего не соображая. Чистый серый свет сквозь лёгкие занавески. Я в бордовой комнате… Опять: - Норман… Н-норман, помоги. Рокки. Я всполошился и подскочил на постели: «Чёрт, ну что с ним могло случиться?!» Он лежал рядом, совсем обыкновенный, и прикрывал лицо руками. Вроде всё в порядке. - П-помоги, пожалуйста. Я не могу открыть глаза… Я, ничего не понимая, потянулся и убрал ладони от его лица. По коже пробежал холодок, и я сдавленно выдохнул. Его глаза… Рокки жмурился, силясь разлепить веки, и не мог, потому что они были залеплены гноем. Толстая пёстрая корка слепила его ресницы. Ну, как ресницы… Ресниц вообще не было видно. Ноги сами подняли меня, сон как рукой сняло. Борясь с желанием убежать в туалет, от того, что меня мутит, я кинулся к шкафу за лекарством. Вчера вечером я совсем забыл протереть его глаза, хотя обязательно должен был это сделать. Вот, результат налицо. На глаза, точнее сказать. Присев на край кровати рядом с ним, я принялся протирать его глаза ватой, но эта гадина никак не поддавалась. Пришлось поливать самим раствором, помогая отколупывать пальцами. Наконец, Рокки смог проморгаться. Остатки и комки гноя я бережно протёр. Как жаль: ждёшь, что вот увидишь ясный взор некогда карих глаз, но вместо этого появляется всё та же муть. Он ещё сонно потер лицо ладонями и улыбнулся мне, как ни в чём не бывало, вытянулся блаженно во весь свой внушительный рост. Вот словно маленький ребёнок только что проснулся и с любопытством «глядит» на всё. Не удержавшись, я убрал со лба его тёмные волосы… и подумал, что мог бы всю жизнь убирать эти жиденькие волосы с покатого лба, брови на котором так редко и забавно хмурились, и протирать мутные глаза, и чувствовать лёгкую цепкую руку на локте, и каждый раз отвечать на его вопрос «Нужен ли я?» утвердительно. Я готов посвятить ему всё своё существо, сделать его смыслом своего существования. Руки его вспорхнули и, не дав мне убрать пальцы, схватили их. Рокки бережно приблизил мою руку и прижал к своим губам: - Я тоже люблю тебя, Норман. К горлу подступил горький комок, сердце болезненно сжалось, и я скривился, не в силах отнять у него пальцы. Лицо мне хотелось куда-то спрятать, чтобы никто меня сейчас не видел, хотя и не мог никто видеть. Я с силой закусил губу, чтобы не всхлипнуть. Когда Рокки отпустил руку, мне показалось, что он отпустил моё сердце, и только тогда мне стало чуть легче. Я снова посмотрел ему в лицо и понял, что нет больше смысла отбрасывать в сторону эти страшные догадки. Не нужно быть слепым с правдой. Хватит, из нас двоих слеп лишь один, и я просто обязан быть зрячим. Рокки сам признал эту мысль, о которой я до этого только догадывался. Получается, он прозрел первым, быстрее, чем я. Парадокс. Сейчас он давал мне понять, что я был прав. Более того, он отпускал меня. Чувствовал мой необузданный страх. Никто не в силах обуздать свой страх перед ней, когда она оставляет свой страшный отпечаток на лице несчастного. Любой боится её близости, будь она близка к тебе или к другому человеку. Я задрожал. Ужасными липкими волнами страх захлёстывал меня. Страх перед его спокойным смирением. Нет, не надо. Не может быть. Рокки, ты же сильнее, чем кажешься. Ты же такой большой и добрый! Ну, попроси, попроси её ещё подождать! Трясущимися руками я натягивал свои брюки и рубашку. Всё те же руки, не мои, кидали остальные вещи в рюкзак. Перед лицом висела дрожащая пелена, глаза щипало от соли. Я кинул на него последний взгляд: - Ну Рокки… ну пожалуйста. Я постараюсь быть сильным, я… нет мы справимся. Я не буду бояться! Он был непреклонен и едва кивнул мне головой, продолжая улыбаться: - Иди, Норман… Я отпускаю… Горячая соль лилась по моим щекам, когда я, объятый паническим страхом и горем, навсегда покидал дом Ройсов. *** Теперь я вспоминаю эту историю без единой эмоции на лице. Острые камешки боли сточила вода время. Но слишком много этого времени понадобилось… Сейчас я стар и у моих детей уже появились свои дети. Я женился на Эмилии, этой милой моему сердцу женщине. Я не могу лукавить и говорить, что я её люблю. К чему нам быть слепыми с правдой. Ну да кому интересно слушать об этом. Наверное, вы хотите услышать продолжение той странной истории. Что ж… После того, как я ушёл, Рокки я никогда больше не видел. В Центре я не появлялся тоже. Как в самый подходящий момент, моя тётя получила удачное предложение о работе, и нам пришлось переехать в другой город. С прежней жизнью было покончено. Правда, однажды я получил довольно холодное письмо от миссис Честер. Из него я узнал, что Рокки умер, не дожив трёх дней до своих двадцати лет. Тогда… то, что случилось тем утром… На лице его был отпечаток смерти. И больше всего меня пугало его тихое смирение с судьбой. Я понимал, что не смогу спокойно быть с ним рядом и дарить так нужное ему тепло, каждый раз видя эту мутную пелену – он уже тогда окончательно отстранился от нашего мира. И Рокки великодушно меня отпустил. Отпустил и простил. Помню, как я вчитывался в это сдержанное письмо, и оно полосовало меня каждой своей холодной строкой, пронизанной осуждением миссис Честер. Я не сдержал обещание, данное ей. Тогда я вдруг поймал себя за тем, что мои губы непроизвольно шевелятся, и изо рта вырывается плебейское жуткое мычание. Я упал на пол и втирал свои слёзы в бумагу письма. К письму прилагалась ещё и посылка – маленькая коробочка. Когда я открыл её, там оказался большой пёстрый кусок пластилина, размером с кулак. Это Рокки слепил мою бестолковую голову. Я и сейчас бережно перекатываю её в руках, как две капли воды похожую на меня лицом. Сине-зелёный пластилин хранит печать и секрет его чутких пальцев, что он раскрыл мне. Я знаю, Рокки, ты простил меня и ждёшь, всё такой же большой и высокий, но в то же время маленький и добрый. Я тоже жду. Жду нашей скорой встречи с тобой в том мире, куда смотрели твои глаза, но о котором я не мог говорить.