Яркая звезда

Crown the Empire – My Heart Will Go On

Дазай стоит на краю крыши и смотрит в пустое, налитое чернилами, небо; ему кажется, что он находится над куполом безводного аквариума, где вымерли все рыбы-звёзды, и остался только он - крошечный в этих давящих стеклянных стенах малёк, у которого есть два выбора: выброситься на берег, будучи оставшись без единственного партнёра по выживанию, - Одасаку, - или остаться балансировать на хлипкой доске пустого бытия, чтобы дать начало новым икринкам, стать для них опорой, которой он сам лишился в период психических расстройств, тихо ожидая, когда падающий с бездушного неба корм окажется по счастливой случайности отравленным. Тяжесть правильности жить - надломленный лёд, сочащийся багровым рассветом; ему не дотянуться до какой-нибудь звезды, остаётся беречь улыбку-метеорит погибшего друга, пойманную когда-то. Но и этого слишком мало, чтобы остаться. Осаму делает шаг назад, блаженно закрывая глаза, предаваясь непередаваемому чувству безмятежности и мёртвого покоя. Но всё равно рефлекторно протягивает вперёд руки, словно пытаясь ухватиться за что-то невидимое... или чтобы схватили его и затащили обратно, поставили на ноги, встряхнули и сказали, что можно жить без крыльев. Оперение бывает только у тех, кто познал вкус счастья, а птичий пух Дазая уже давно облез, представив миру общипанного птенца, который пытался казаться самоуверенным фазаном, чтобы не показать другим, как горько существовать без надёжных крыльев. Будто услышав сакральную мольбу шатена, кто-то крепко хватает его ладонь. Детектив дёргается, удерживаясь одними пятками на мауэрлате, а выброшенная вперёд обувь вертится в воздухе, утопая в разноцветных оконных огнях небоскрёбов. Он, снова спасённый из паутины, испытывает смешанные ощущения: словно напарывается на рапиру вышедшего из-за угла дьявола, который мерзко смеётся под ухом, глумясь над его неудачей, поддерживая его обмякшее тело, и вместе с тем пасторальное спокойствие. Дазай не торопится подниматься, пока его удерживают в одном положении; он смотрит на чёрно-саржевое полотно небо, сравнивая его со своими зрачками. «Хах, как знакомо... Такая же пустота и чернота, да? Как в иссохшем колодце», - мысль внутри горчит крапивой, смываясь тонкой иронией. Выдохи вырываются из груди без последующих вдохов, отчего рёбра сдавливает сильнее; ещё немного - и по ним поползет множество трещин, обещавших рассыпать кости в прах. Крик свербит в горле, но не удаётся выдавить даже полутона. Когда Осаму поднимают, он стряхивает с лица былые соринки печальных размышлений и расходится в широкой улыбке. - Какая приятная встреча, (Твоё имя)-чан! – слова, словно отлитые из карамели, - переслащенные комплиментами, - тягуче тянутся к тебе, как мёд с чайной ложечки. Но ты, словно являясь этим самым столовым прибором, заставляешь скептичным взглядом отлепиться вересковую жижу. - А я-то думал, куда делись все звёзды. Вижу, одна уже успела спуститься с Капеллы, а та завистливо скрылась за твоим южным сиянием. Ты, кстати, как раз вовремя: я собирался прыгать с крыши. Может, составишь мне компанию? Нынче не модно совершать самоубийства в одиночестве. Ты смотришь ему в глаза, но не видишь там ничего, кроме дотлевающего угля: безжизненные зрачки, переставшие гореть жизнью, испускали последние дымные иероглифы и слитые между собой руны. И чаще обычного мелькающие фотографии Одасаку, - сначала живого, а потом мёртвого, бледно-серого, - но в них заложена пелена слепой скорби. Ты понимаешь его состояние без слов; он стоит посреди пустынной аллеи и читает эпитафии, как безликий дух, и растворитель полуденного солнца смывает нуар гуаши с мира - на холсте всех оттенков лондонского дыма он дерзко красуется мазком тьмы. Ты слышишь, как острые края времени впиваются в сердце, оттиском тикающих звуков, болью, скрытой за крепким плетением улыбки. Истошный, звенящий невыразительными элегиями и пропущенными им панихидами, крик звучит в тебе, страдая и сострадая ему. - Дазай, - его имя звучит с твоих уст, как нечто священное, как мантра, как повторяющиеся раз за разом компульсии; он чувствует, что корни твоих чувств к нему вросли слишком глубоко, и это ему крайне не нравится - он хочет брызнуть на них отравой, чтобы атрофировались и выросли в другой благодатной среде. Осаму морщит нос, но ладонь, находящаяся всё ещё в твоей, предательски дрожит под благоговейным восторгом. - Так нельзя. - Ах, так ты про это? – шатен выхватывает из груди напускно трагическое воздыхание, точно Ромео, испустивший предсмертный вздох, отнимая руку из твоей хватки, когда ты отвлекаешься. - Я понимаю, что это твой первый раз, (Твоё имя)-чан, поэтому можешь не торопиться. А я в свою очередь обещаю быть очень нежным и принять основной удар об землю на себя, - он состроил глупо-восторженное выражение лица, позволив своим зрачкам зажечься фальшивыми огоньками гирлянд, и захлопал в ладоши, изображая радость от своего гениального плана. Эта маска беззаботности стала неотъемлемой частью его жизни, в которой он растушевался усталостью по своему трауру. Ты, как никто другой, знаешь, что это действительно только безжизненное папье-маше, а не его настоящее лицо. Всего лишь нечто наподобие портрета Дориана Грея, который, пока хозяин источает в реальности напускную силу, медленно погибает, высыхает, портится, разлагается, как трупная плоть. Иногда тебе даже кажется, что вместо стойкого одекалона от него разит загробной жизнью. Он слишком рано похоронил себя... - Я беспокоюсь о тебе... – тихо вторишь ты своим мыслям, которые просятся снова протянуть ему руки; ты смотришь на него, видишь, что он стоит на месте, а кажется, будто всё равно продолжает падать - ты боишься спутать иллюзию с реальностью и не успеть в очередной раз поймать его. Если бы эмоции можно было переводить в джоули или амперы, то боязни ответной привязанности Дазая хватило бы на круглосуточную работу средних размеров химчистки. В глазах плещется почивший свет, брови - два изящных штриха грифелем на алебастровой коже - опущены в унылом жесте. Кажется, что они вот-вот вспорхнут с лика морионовыми бражниками, чтобы улететь обратно в нектарницу бессмертного сумрака. - Побеспокойся лучше о себе, (Твоё имя)-чан, - советует с кривой, росколотой ухмылкой Дазай, срубая серпом своей колкости приветливо тянущиеся к нему лозы покровительства; под его лезвийным тоном твои ростки становятся прелыми. - Ты сегодня хорошо ела? Выглядишь бледной. Или, быть может, ты увидела призрака? –поясничал он. Шатен ни за что не станет даже песчинкой, попавшей в отточенный, выверенный до микрона, безупречный механизм рабочего дня, который и был создан им специально для тех, кто хочет жить. Он разговаривал сам с собой долгими вечерами, когда всё смеркалось, пока время тянулось сладко и липко, как вердепешевая жвачка, на которую случайно наступил сапогом, и обсыпал в манере осеннего листопада хлопьями голубей. Эспер с кривой усмешкой наблюдал за птичьей суетой и толкотнёй - было очень похоже на сходку пролетариев в день премии. А ему были безразличны эти кутежи. Он предпочитал дрейфовать со сложенными парусами на отмелях очередного времени года. - Увидела, - отвечаешь ты серьёзной тональностью на его кривляния; твой голос - искристый иней Плутона, в твоих глазах - ломтики одинокого и грустного месяца, который был брошен сёстрами-звёздами на орнаменте затмения. - Прямо перед собой. Слухом это расценивается как залп тысячи орудий. На минуту кармелитовые глаза Осаму посещает какая-то странная обречённость: потому что он и сам временами чувствует себя заблудшим приведением, который бесцельно летает над полами, босиком, хотя явственно, как бесхитростный смертный, ощущает оголёнными пятками недружелюбную льдистость поверхности - прямо как сейчас. Но он быстро справляет с мимолётной огорошенностью, давая разгул легкомысленным, ничего не значащим улыбкам - так напропалую флиртуют на светских раутах румянные герцогини, по-собачьи вынюхивающие богатенького и захмелевшего барона. - О, как чудесно! Мне идёт этот образ? – непринуждённо интересуется он, как чем-то будничным, что выводит тебя из равновесия; когда близкий человек находится на грани пропасти, ты умираешь вместе с ним. Физически это невозможно, но морально можно вынести даже целый коллапс, после которого останутся лишь ветхие руины, как память о том, что когда-то было внутри вместо зияющей, как дыры от выстрела дробовика, пустоты. Сердце кровоточит. Кажется, что биение находится в геометрической прогрессии. Ты твёрдо подступаешь к нему и хватаешь за обе ладони, крепко сжимая их едва ли не до хруста костей, но от неожиданного напора субтильной на вид леди у Дазая широко распахиваются глаза - в эти открытые форточки влетает птица, несущая на своих крыльях удивление. - Нет, Дазай, не идёт! – крамольным тоном противоречишь ему, позволяя себе на грани отчаяния повысить гамму голоса и изменить его прежнюю вкрадчивую мягкость. - Он полнит меня? – в фиглярной манере его брови двумя карандашными штрихами удивлённо выгибаются, а взгляд по-девичьи оценивающе пробегается по собственной фигуре. Он разваливает душную плотину на реке твоей мирной жизни - сейчас талые воды, подхваченные бурным Солт-фиордовским течением безысходности, несутся в никуда; им не войти в берега и не отразить в себе отары облаков - сила Кориолиса слишком властна над ними. - Потому что ты всё ещё живой человек, который нужен мне здесь! Слёзы останавливаются где-то в носоглотке; ты всхлипываешь и взираешь на него почти убийственным и одновременно убитым взглядом. Детектив смотрит на тебя почти испуганно; ты кажешься непроницаемой глыбой льда, но твои ладони, ставшие для него некой суггестией, захватившей разум, по-прежнему пульсируют теплом. Если он и считал что-то значимым в этом странном мире, то, пожалуй, только твои лилейные руки. Нежные, как невинный бутон чайной розы, руки, что всегда ловили его, когда он падал, что бодрили лучше экспрессо-романо, что пробирали до токовых разрядов, что были красивей перёнкового заката и парчового рассвета, что были мягче крыльев херувим. Если есть что-то в этом странном мире нечто более святое, чем религия, то это что-то сейчас бережно держало его прогретые ладони, зажигая внутри него потаённый фитиль инспирации. - Люди так глупы, когда не хотят видеть очевидное, - очередной кривоватый оскал и короткий взгляд, опущенный вниз; он смотрит на чужие ладони, на бирюзовые соцветия вен, чьи побеги аккуратно тянутся к линиям судьбы, к венере и луне. Дазаю кажется, что у него, осушенного и сгоревшего, остались только перешейки, и если бы ему всё-таки сделали вивисекцию, то зрелище было бы до отвращения жалким. Разве такое пустое существо, как он, имеет право прикасаться к этим прекрасным рукам, под которыми плещутся живые ручейки? Ему кажется, что он весь покрылся мертвецким льдом и если задержит желанное соприкосновение, то безрассудно заморозит их исток. Он не простит себе, если совершит ещё один грех среди других. Потому что этот будет самый большой, и он самолично отправит себя в инферальное жерло. - Эти руки, похожие на белоснежные лилии, не должны так долго контактировать с моими - могут омертветь и больше не распуститься. Он говорит это с горькой улыбкой, прислоняя ладонь к своему лицу, чтобы в последний раз коротко насладиться их внеземной прелестью. Ты однозначно прибыла из другого мира, где, должно быть, существуют зефирные облака, бабочки никогда не умирают, а за их коконами есть отдельный хрупкий рай, собранный из сырых углов чердака, рваных минут и магии ломкого льда - она рассыпается в пальцах призрачным светом мига. Такое нежное создание с месмеризмом в крови должно беречь себя и прикасаться к чему-то лишь в надёжных манжетах и перчатках. Хочется позволить себе ещё одну, самую последнюю слабость - подарить тыльной стороне лёгкий поцелуй, чтобы запомнить в этом странном мире вкус ангельских рук, - Дазаю думается, что он тоже сладко-зефирный, как юдоль, из которой ты прибыла. Но он вовремя останавливает себя. Осаму, настолько погрязший в грехах, считает, что может сгубить тебя. Как будто он сам представляет из себя Смерть, способную умертвить всё живое своим хладным ртом. Благородные драконы ведь тоже не целуют своё сокровище - они всего лишь неустанно берегут его, как паноптикум. А он просто отпускает своё так, будто у него заразная экзема - пусть тебя охраняет более достойный и величественный ящер. - Но разве не в людской глупости вся прелесть? – вопрос звучит так, будто ты бросаешь дерзкий вызов его суждениям. - Разве красота не состоит в том, что человек может верить в лучшее, отбрасывая блики уныния? На путь тьмы ступают лишь слабые личности, которые готовы добровольно отдать всё самое дорогое, лишь бы не бороться. Сильные ищут пути отступления. А ты... Ты встретилась со взглядом, в котором усмехалась мерцающая взвесь всех новолуний со дня сотворения мира. Ему не нужна прирученная вечность, даже если она клюёт зерно звёзд с раскрытых ладоней. - А я далёк от всего прекрасного, (Твоё имя)-чан, - фальшивая приторная улыбка полосует твои нервы, как резной нож. В коридоре вашего диалога начало дробиться и осыпаться холостыми патронами эхо твоего отчаяния. А в окружающей атмосфере таилась консервированная, концентрированная тишина. Он не может вывернуть наизнанку свою память, вытряхнуть оттуда колючие крошки, не дающие спокойно жить. Исповедоваться тьме - это нечто, подобное смерти. Только рядом с ней Осаму чувствует себя менее грязным, потому что скоро всё закончится. И он не без удовольствия читает строки чужой жизни - коллекционер грехов, который унесёт их за собой. - А ты не пробовал бороться за своё счастье? Сдаваться ведь может каждый, - третировала ты, желая задеть его за живое место, как он затронул твоё сердце, переживающее слишком много эмоций - они гарцуют, извиваются и предсмертно стонут внутри. - Плохой из меня борец, знаешь ли, - безразлично пожимает плечами молодой человек, в согбенной позе бросая печальную усмешку-шип, которая больно ранит, через плечо: - Я не смог спасти своего друга, а теперь даже не могу умереть. Удача обходит меня стороной. Даже сама Смерть, так легко дарующая всем без исключения покой, не хочет проявить ко мне милосердие. Может быть, я прокажённый? Хотя я недавно проверялся у врача и он намекнул, что я здоров до такой степени, что мне можно умирать хоть сейчас. Как думаешь, что со мной не так, (Твоё имя)-чан? Он слишком глубоко погружается в прошлое, на его илистое дно, где выдоросли никогда не выпускают утопленников из своих силков. Он не может стать водомеркой, которая скользит по верхней глади, без кривых одиссей. Он как фата-моргана - та, что позволяет охватить себя лишь взглядом, но запрещает касаться, подходить ближе. Он как мираж, который неизбежно и печально истончается с каждой ничтожной секундой, стоит только сильнее поверить в его действительность. - То, что ты не можешь отпустить прошлое и винишь себя в случившемся, - уверенно заявляешь ты, теряя страх увидеть, что отразится на его лице в следующую секунду; твой голос перестал быть привычно хрустальным - ныне он отдавал чем-то тяжёлым и металлическим. Твой взгляд будто стал дротиком, который не проиграл в дартс - он попал в сердце Дазая, которое зашлось галопирующим биением. Пальцы и ноги дрожат настолько сильно, что появляется навязчивая мысль о каком-нибудь паркинсоническом треморе. Окружающее пространство свернулось в улиточий панцирь: такой же тихий, душный и тесный для вас двоих. Капкан прогорклой, полынной прострации, в которой он вязнет без желания выбраться. Барьеры наслаиваются один на другой и скобами с обеих сторон ложатся на его руки. Мысли копятся в нём, сучатся из тонких лоз, которые он самолично травил. Говорить правду в лицо кому-то - обычное дело для бывшего мафиози. Но получать её саму, причём как плевок - это худшее, что могло произойти с ним. Ему не нравится, когда кто-то копается в его внутренностях. Там всё равно пусто. Но эта пустота - самое страшное чувство в нём. Ему бы всего лишь стоять у паперти Одасаку и просить отпущения, хоть самой малой подати, той частички света, что была в нём. А потом припасть на колени возле тебя, прося твоё прощение за то, что тебе пришлось раньше времени переживать за его самолично воздвигнутый себе обелиск, из которого ты отчаянно мечтала воскресить его - просто так будет легче. Так будет правильно. - Ты трус, Дазай, -/твой голос, завёрнутый в плотную обёртку прохлады, неожиданно материализуется из сотканного безмолвия. - Ты боишься привязаться к кому-то. Тебя преследует навязчивая мысль о том, что ты можешь кого-то потерять, поэтому предпочитаешь трусливо прятаться в своей раковине. Но твой нигилистический подход к жизни очень глуп. Знаешь, что говорил Ницше? «Люби свою смертность, измеряй существование полнотой прожитого мгновения - пусть оно всегда приятно, и неприятно». Шатен зачем-то смотрит на россыпь освещённых окон, которые казались не более чем детской аппликацией, которую вставили в его раму вместо стекла. Ткни посильнее пальцами и всё разойдётся по швам. А из образовавшейся дыры в зрачки взглянет пристальная холодная бездна - тот самый межпространственный вакуум, через который могут проходить, не теряя рассудка, разве что ангелы из Кронверка. - Мы боимся своей свободы: не того, что не сможем что-то сделать или уберечь, а собственной власти над тем, что мы захотим сделать, - ты продолжила, вонзая сверлом своей философии грудь Осаму. - Ты губишь сам себя. Страх выполняет манипулятивную цель - он искажает твою личность, мобилизирует примитивную, тёмную энергию и служит нам в самых гнусных целях. Какой смысл поддаваться ему и жить всё время взаперти, когда можно представить, что у тебя есть крылья и ты можешь с ними всё? До него не сразу успевали долетать слова - словно воздух стал вязким, и звуки застревали в нём, упорно пробурливая себе дорогу в плотном прозрачном желе. Они добирались пулей через ватный валик тишины до Дазая, навязывая иное веяние, которое он был не готов принять. Плотные тиски сомнений всё ещё зажимали его, как Щелкунчик пытался расколоть зубами кокос - вовсе не орех, потому что его было слишком легко раздробить, ведь детектив по-прежнему держался на тонком бортике, лавируя между верой и фрустрацией. Самое время вытряхнуть пыль из залежавшихся ощущений и, окончательно ошалев от половодья чувств, броситься куда-то по лужам - искать потерянную, - или же ещё не найденную, - беззаботность. Но он балансировал на грани между «полюбить кого-то и уснуть» и «не уснуть и возненавидеть всех» - на этом диссонансе ему не хотелось заниматься инвентаризацией померклых кладовых собственной души. - Мой страх обоснованный, - твёрдо роняет детектив, откинув всякую тень бывшей улыбки - теперь на её законном месте была плоская и безэмоциональная равнина. - Он не пустой звук, а защитный механизм, который уберегает меня и других от неприятностей. Поэтому тебе лучше держаться от меня подальше, (Твоё имя)-чан. Я не хочу, чтобы орхидеи, из которых ты соткана, завяли под моим началом, - сказал он с лёгким шипением, словно старая граммофонная пластинка, от которой хотелось заткнуть уши. Осаму запутался в собственной искусно выплетенной паутине; едва только подумав о том, что он может выбраться из липких пут, он попадал на ломкий мартовский лёд - тот, когда весна ещё не до конца вступила в свои права, но уже расправила своё платье, расшитое лазоревыми цветами и подснежниками; тот, который от лёгкого соприкосновения расходится трещинами и окунает в ледяные воды, а где-то на берегу растёт тёрн, питающийся кровью из его ран. Но ты не сдавалась; ты была тем человеком, который, вопреки неминуемому апокалипсису, верил, что яркое солнце снова когда-нибудь взойдёт. - Дазай, замечательное средство от страха - любовь. Когда ты начинаешь прощать и видишь, что прощают тебя и дают тебе надежду на согласие, страх уменьшается. Наш ум - биокомпьютер, способный создавать в виртуальный реальности самые разные фантомы. Но его можно депрограммировать и заложить в него реальные образы, чтобы впустить в свою душу надежду. Перестань составлять удручающий сценарий завтрашнего дня. Ты никогда не согреешься до конца, если будешь бояться огня, что полыхает в сердце каждого, кто резонирует с тобой одним сердцем. Если ты хочешь тепла - не бойся сгореть, - ты делаешь несколько шагов аллюром шахматного коня, дрожа всем телом. Твоя ладонь вспархивает бабочкой и приземляется на грудь Дазая, умирая там. - Давай нырнём в упоенный бессвязностью рай, а весь мир подождёт? А если ты боишься... я буду бояться вместе с тобой. Вдвоём будет не так страшно. Почему-то на этот раз, когда молодой человек заново прослушивает твои слова, ему кажется, будто он вымокнул под грибным дождём: внезапном и солнечном, с мерцающей радугой над головой и с круглыми капельками на нефритовых проводах травинок. Ему кажется, что там, где лежит твоя ладонь, становится слишком горячо - и он перестаёт бояться огня. Он готов позвать его к себе, как прирученного пса, и подбросить для его яркости больше свежих косточек. Ему уже не так страшно прикоснуться к тебе своими мумифицированными пальцами, но нерешительность и толика прежнего страха останавливают от дерзкого помысла. От несвершённой провинности на языке горчит недовольство - он впервые начинает жалеть о том, что позволил себе сдержанность и благоразумие. Дазаю хочется смеяться от собственных слабостей, вывалившихся наружу внутри него. - Мы с тобой одного поля ягоды, верно? - горечно усмехается он правым уголком губ. - Ты любишь играть на чужих эмоциях, (Твоё имя)-чан. Но в отличие от меня у тебя получается это столь невинно, что я не могу обвинить тебя в жестокости. Дазаю чудится, что, пока он смотрит в твои глаза, в которых плещется ласковое море чувств и альтруизма, его патологическая абулия истончится, как морозная роспись на стекле. Ему кажется, что контракт, который он заключил с ней от безвыходности, теряет свою силу. Совсем скоро личный демон уберёт с его лица когтистые лапы, если экзорцист в твоём лице продолжит мастерски кастовать над его проклятой апатией. - Я не играю, - изломанным голосом шепчешь ты, неосознанно прижимаясь к его груди; твои руки подхватывают его - холодные, почти безжизненные, как у мертвеца - и сжимают с силой неразделённой любви. - Просто хочу, чтобы ты жил, не думая о том, что кому-то станет легче без тебя. Или что ты сможешь уберечь своей жертвой кого-либо из близких. Если ты исчезнешь, разбитых сердец станет гораздо больше. И никто уже не сможет сколотить их обратно - во второй раз получится просто фальшивка, жалкая попытка копирования без души. Шатену думается, что в твоих словах хранится сила меча Нуаду, который по легенде, стоило его только вынуть из ножен, отражал любые тараны, а его противники лишались возможности уклоняться. Его врождённая способность к мимикрии в любых ситуациях устраняется под твоим влиянием. Осаму думает, что, будь ты колдуньей, то была бы среди них самой примерной и способной ученицей, вызубрившей весь магический гримуар - против такой талантливой выпускницы у него не останется ни малейшего шанса на победу. Что же может спасти человека от ведьмы? У них нет сердца - они добровольно меняют его на вечную свободу и коллекционируют чужие; им нравится летать на ветке облачной сосны, закручивая лихие виражи, вышивая на сапфировом шёлке неба песню своего счастья, слушать шёпот догоняющих их теней, и ночь, заменившая им родную мать, всегда принимает в объятия преданную дочь. Дазай думает, что среди тех потерянных теней - безликих призраков - есть и его, что одиноко танцует свой прощальный вальс, пока ты не отлавливаешь её, чтобы забрать себе сердце - для пополнения мрачной коллекции. Но ты замечаешь, что она уже пуста - всегда была пустой на самом деле - и милостиво даришь ей своё, вдыхая в неё новую жизнь - теперь Осаму действительно чувствует себя живым человеком, не просто бесцельно блуждающим призраком. - Что ж, если ты так желаешь, я могу постараться для тебя - грешно отказывать красивой леди в такой просьбе, - на его устах появляется умиротворённая улыбка, а ладони ответно сжимают твои, прислоняя их к своим щекам. Твоё сердце замирает в янтаре надежды, как и тело, в котором забился жар. - И ты... не шутишь? – боясь столкнуться с его очередной бутафорией, осторожно спрашиваешь ты. - Потому что... я говорила всё это искренне, Дазай. Я действительно хочу, чтобы ты... Твоя персона не успевает договаривать, как только на её маленький рот мягко ложится чужой указательный палец, призывающий сотворить тишину - спутник вашего сегодняшнего слития разумов. - Ты ведь знаешь, что самоубийцы не бросают слов на ветер, - он говорит это с улыбкой, от чего ты хочешь устроить бунт, не веря ему, но Осаму успевает добавить уже с тенью серьёзности: - Даже если они собираются перестать быть самоубийцами. Он подмигивает; этот жест кажется совершенно легкомысленным, как проделки плута, но ты замечаешь, что, несмотря ни на что, он укрыл в действие тайное обещание. Сама мысль об этом согрела тысячью лучами солнца; ты впервые за долгое время грусти по нему позволила себе широко улыбнуться. Дазай задерживает в себе тихий восторг, буквально проглатывая его без дегустаций, но мысленно обещает себе запечатлеть этот редкий момент в бархатной коробочке своей памяти. Вокруг него слишком много чертей, которые хотят забрать его грешную душу, но он не позволит украсть им своё сокровище - расстаться с жизнью не так страшно, как с этим золотом. - Значит, теперь ты не отвергнешь меня? Вопрос был риторическим, поскольку тебе, охваченной первой волной безмятежности со дня знакомства с ним, больше не требовался сигнал. Ты представляла себя цветком, по ошибке рождённым зимой, - весь твой цикл состоял из выживания среди суровой природы и длительного ожидания чуда, - а с расцветом долгожданного лета наконец-то потянула свои листочки к солнцу перед тобой; никогда прежде не ощупывая его, тебе, подобно младенцу, не терпелось изучить новую среду обитания. Ты привстала на цыпочки и, благоговейно замерев, не встретив в его взгляде протеста, потянулась к нему с закрытыми глазами. Сердце, выпущенное на свободу, норовилось сорваться с крючка и пуститься во все тяжкие. Но больше всего оно желало перепрыгнуть в грудь Дазая, наконец-то слившись с ним воедино, поскольку простого присутствия рядом с ним было недостаточно - всё равно что он был запасным кислородом на дне океана, к которому было необходимо тянуться, пока не кончился свой воздух. Сама мысль о том, что тебя больше не привычно оттолкнут в тысячный раз, била мощным зарядом тока по телу. Ты думала, что если соприкоснёшься с его губами, то просто умрёшь, не выдержав нескончаемого потока трепета. Но Осаму, будто прочитав отпечатавшиеся символы на твоём лице, остановил тебя от опрометчивого шага. Ты распахнула веки, увидев, к своему разочарованию, прохладную ладонь, к которой ты сейчас прижалась ртом, и какое-то сочувствующе-грустное лицо шатена; ему и самому будто с трудом дался этот очередной шаг к отказу, хотя сейчас тебе, овеянной горем, с трудом верилось в его раскаяние. Обманчивое счастье подобралось слишком быстро, чтобы удачно вонзить в спину нож жестокого розыгрыша. Тебе казалось, что ты пригрела на своей груди змею, которая из-за дурного зрения показалась всего лишь ласковым мангустом. Когда ты опомнилась, яд, увы, был уже пущен в твои лейкоциты. - Ещё не время, (Твоё имя)-чан, - каким-то пророческим тоном глаголит член Детективного Агентства, не убирая своей руки, к которой ты была намертво прижата, всё ещё полыхая отчаянным неверием в отвержение. Отказы с его стороны в ваших отношениях были уже избитой линией в сюжете, однако ты наивно полагала, что когда-нибудь эту плёнку обрежут и вставят счастливый эпилог. Но для создателя вашей ленты было слишком мало страданий и недопонимания, поэтому многообещающие паузы в суете были лишь подготовкой для следующего уровня морального насилия. Неизменная отрешённость Дазая была закономерностью, которую ты всё ещё не хотела принимать. А ведь было дано столько намёков, чтобы принять смирение и отказаться от глупой затеи вовлечь его в круговорот своих ненужных чувств. Пора было понять, что им не дано получить отклик. Не в этой жизни. Не в этом слишком субтильном теле, которое трясётся от ещё непролитых слёз - жалкая попытка казаться сильнее. - Почему... – звучит не как вопрос, а как приговор, который ты раз за разом повторяешь для того, чтобы сделать себе ещё хуже. Осаму улыбался сквозь лезвие досады, которое по-прежнему буднично кололо его, напоминая о грузе грехов за спиной; телега всё время упиралась в спину, толкая вперёд - либо упасть, либо исправиться. В этот раз, воочию увидев спектр твоих эмоций, он осознал, что не может подвести тебя. Он попробует бороться. Постарается выжить. Сейчас молодой человек ощущал себя несчастной Евой, которая стояла перед дилеммой: прикоснуться к запретному плоду, обратив его маленький рай в плотный и вязкий, как переваренный молочный кисель, ад, или же воздержаться, сохранив этот хрупкий мир из зефира и бабочек в целости и сохранности до лучших времён - пока он не очистит свою репутацию, чтобы было не так стыдно прикасаться к священному алатарю, которым предстала перед ним твоя невинная персона. «А ведьме проще без сердца», - с понимающей ухмылкой думает Дазай, глядя на то, как ты сглатываешь слёзы. - Ты ведь прекрасно понимаешь, что я ещё не достоин тебя, (Твоё имя)-чан, - утешающе говорит Осаму, склоняя голову набок, чтобы лучше разглядеть траурное выражение твоего лица. Ты поднимаешь голову, чтобы опровергнуть его сомнения, но он намеренно прерывает тебя. - Но всё равно пытаешься придумывть для меня оправдания. Ведь люди такие глупые и эгоистичные. Он улыбается так, будто насмехается над чужими слабостями, и при этом на трещинках его губ скрыто невидимыми чернилами прискорбная надпись: «И я такой же». Парень нежно приподнимает твой лик за подбородок, вынуждая тебя встретиться с ним взглядом. Осаму внимательно разглядывает твои глаза: вымокшие склеры, поблёскивающие при лунном свете, тусклость цвета, но всё ещё живущий и живучий огонёк в зрачках, который не потушит даже влага. Не в силах больше смотреть на Дазая, ты резко зажмуриваешься, позволяя нескольким перламутровым слезинкам скатиться по щекам. Эспер смотрит с жалость на то, как подрагивают твои мокрые, как после дождя, ресницы - это мотыльки энтропии, окончательно сложившие свои мёртвые крылья, которым больше не суждено взмахнуть обратно в высь. Осаму хочется заботливо пригладить их, высушив подушечками пальцев, вобрать в себя их влагу, и отпустить на волю, покорно ожидая, когда эти мотыльки сами сядут ему на руку. - Но в этом вся их прелесть, - шепчут его приближающиеся уста с какой-то вдохновлённой улыбкой, добавляя после недолговременной паузы завышенной томностью: - Твоя прелесть. - Прекрати! – навзрыд кричишь ты; тебе хочется оттолкнуть этого лжеца, но, находясь в бессильном состоянии, тебе удаётся лишь сделать пару шагов назад и после яростного скрипа в зубах прикрыть искривлённый рот ладонью, чтобы солёные слёзы перестали заполнять гортань. Мозг Осаму наконец-то подчинился механике тела. Он стремительно погрузился в плотный и расслабляющий омут, в котором не было ни правил, ни ролей, ни обязательств - только его типичный человеческий эгоизм, от которого он всё время пытался отнекиваться во благо других. Однако совершил он лишь самую малую часть своего желания, приникнув горящими губами к твоей ладони. Ощутив на своих коже чужую мягкость, ты обескураженно распахнула глаза, встретившись с прикрытыми веками Дазая; ты впервые видела его таким расслабленным, таким спокойным, таким... живым. Настолько живым, что было страшно поверить, а ещё страшнее - проверить, оборвав странный поцелуй, от которого тем не менее затрепетало всё нутро. Вымершие бабочки в твоём животе воспряли с новой силой, отправившись наверх; тебе казалось, что они вылезут наружу, вынудив тебя раскрыть уста и убрать препятствие на пути полноценного слития. Но, к твоему безграничному удивлению, тебе было достаточно и целомудренного контакта сквозь руку - всё равно по-странному казалось, что ничто не мешает вам соприкасаться губами; хватило лишь взаимно закрыть глаза и всецело отдаться фантазии, которая рисовала более смелые картины. И тебе казалось, что рисовали вы вместе, в одно и то же время, скрещивая кисти с яркой гуашью. И слёзы текли только из-за несоизмеримой радости. - Прости, (Твоё имя)-чан, ведь даже то, что я взял у тебя сейчас, слишком много и непозволительно для такого грешного человека, как я, - отстраняясь, с сожалением проговаривает он, всё же не скрывая триумфальной улыбки от того, что ты не оттолкнула его уже после таких завышенных требований. Внезапно тебе вспомнились ходящие нелестные слухи о Дазае: о том, что этот дамский угодник привораживал женщин, а затем бросал их. И причина его ветренности, на которую ты не обращала внимание, стала до ослепительности ясна: он не хотел заставлять их ждать. И они сами были не теми, кто мог заморозить время для себя, чтобы с последним оборотом стрелок чужих часов встретить обновлённого Осаму - того, который уже очистит свою репутацию и будет готов для семейных отношений. Ведь он сам считал, что, будучи запятнанным, он не будет нужен кому-то. Он бы хотел, чтобы, встав на одно колено перед девушкой, позади него не трепыхался шлейф крови, вымогательств, перестрелок и потерь, которые он ещё не научился самостоятельно заглушать; он хотел, чтобы за его спиной возвышались лишь алмазные крылья любви, которых хватит на двоих, чтобы улететь в общий ханаан. - Они просто не могли дождаться... – ты случайно озвучила вслух свой внутренний монолог, встретившись с проницательным взглядом детектива, который умел читать между строк и по губам. - Ты про моих бывших пассий, (Твоё имя)-чан? – с лукавой ухмылкой уточнил он, попав прямо в цель; ты неосознанно подтвердила его догадки неловко опустившимся взором. Шатен посветлел от прибывшей к нему улыбки; он чувствовал, что самая подходящая девушка среди тех, что у него были, стояла сейчас перед ним - её понимание и готовность стоять на своём твердили ему о том, что счастливая судьба совсем рядом. - Но ты ведь готова ждать меня, правда? От его обжигающего взгляда всё внутри тебя заиндевело, а затем, оттаяв, воспряло новым пламенем - более пожирающим, чем когда-либо. - Сколько угодно, - механически прошептала ты, по новой вдыхая душный воздух между вами; потому что привычная стена навсегда рухнула, приблизив вас настолько, насколько выдержит близости твоё уязвимое сердце. Было уже не страшно пережить и его остановку, когда придёт подходящее время. И ты повторила свои слова ещё раз, как самую сокровенную молитву: - Сколько угодно, Дазай! Если ты действительно придёшь. - Тогда, - Осаму захватил твои ладони в аккуратном жесте, крепче сжав их, и посмотрел тебе прямо в глаза, выражая в своих выплёскивающиеся через край берега серьёзность и решимость, - я буду хранить тебе верность, (Твоё имя)-чан. И постараюсь разобраться с собой гораздо быстрее, чем с чисткой своей репутации два года назад. Ведь ты и так достаточно долго прождала меня. «Я готова ждать тебя столько, сколько потребуется», - возбуждённо билось в твоей груди вторым сердцем, но слов не понадобилось; эспер ласково и одобрительно провёл ладонью по твоей щеке, принимая твоё ожидание и в немой манере повторяя свою клятву. - Кстати, сегодня ведь Пасха, - оживился молодой человек, с радостью переведя тему разговора; ему хотелось передать тебе разрядку перед своим путешествием по осколками прошлого и туманного будущего. - Я заботливо позаимствовал это яйцо у Куникиды-куна. Несмотря на пережитый тяжёлый разговор, ты засмеялась: почти плача, но искренне. «Ты не изменишься в этом плане. Если кто-то и принесёт тебе смерть, то это будет Куникида-сан. Но я защищу тебя. Только… продолжай хотя бы обещать мне, что ты справишься со своими сомнениями и страхами. Человеку нужна мало для счастья – всего лишь глупая надежда», - размышляла ты, прижимая к сердцу узорчатый подарок. Осаму развернулся, намеренно замедлив ход – он чувствовал, что ты хочешь сказать ему что-то ещё. - Дазай, - шатен охотно поворачивается; он жаждет поглотить каждое твоё слово перед временным исчезновением. - Живи для меня, прошу. Лаконичная просьба, самая обычная, но она пускает дрожь по плоти. - А ты не умирай без меня, (Твоё имя)-чан. И он скрылся из виду, отпечатав в твоей памяти свою первую искреннюю улыбку, которую ты собственнически закрыла на десять замков. «Она невероятно доверчивая. Верит даже такому, как я. И в этом её красота», - размышлял перед уходом Дазай, видя в тебе потерянную душу, к которой он питал нежность – всё равно что к самому себе. Ты смотрела уже в пустоту, где некогда присутствовал его силуэт, оставивший после себя лишь колючие звёзды, до которых теперь можно было дотянуться. И ты рефлекторно протягивала вперёд руки, зная, что когда-нибудь Дазай обязательно заключит их в свои. Теперь уже точно. Жить с этой надеждой было проще и, лелея её, было не страшно и прождать любимого целую вечность - она станет всего лишь жалкой пустотой, как только он наконец-то украдёт у тебя первый и полноценный поцелуй. Доппо Куникида: молодой человек относился к тебе, как и ко всем своим коллегам: лояльно, поддерживая некий эквилибр между вами, никого не выделяя, пусть ты и неосознанно метила на место фаворита своим адекватным восприятием мира. В тебе не было двойного дна, ты была ответственным работником, на которого можно было запросто переложить свои обязанности, спокойно отправившись в заслуженный отпуск. Однако Куникида старался не слишком часто зацикливаться на твоём особенном существовании, причисляя тебя к одному ряду тех, с кем ему приятно вести переговоры. Но такие ровные отношения длились до Пасхи. - (Твоё имя), ты не видела моё яйцо? – нервно расхаживая кругами, неохотно осведомился блондин; он привык держать всё под контролем и не любил моменты, когда кто-то видел, как его планы рушатся. - Пасхальное? – уточнила ты; на твои слова Доппо слегка подрумянился, невольно расширив значение предмета. Он кивнул, поставив съехавшие очки, на что ты несколько виновато отвела взор. – Нет, не видела. - Должно быть, этот бездельник Дазай опять решил подшутить надо мной, - догадался эспер, накрытый буруном злости. – Когда уже этот разгильдяй совершит задуманное и перестанет доставлять нам проблемы?! Пусть тебе и не пришлось подсоблять Дазаю, но ты чувствовала себя безумно виноватой в сложившейся ситуации, словно тебя принудили подписать пакт об участии в этой бесчестной афере. Ощущая себя яблоком раскола, ты вознамерилась избавить их от размирья. Воспользовавшись тем, что Куникида оставил на своём столе блокнот на почве стресса, ты, убеждённая в том, что он до иголочки расписал себе весь праздник, пролистала немало страниц, чтобы найти маленькую пасхалку к его счастью. Уже по возвращению угрюмый Доппо обнаружил на своём рабочем месте похожее яйцо; если первое было сделано наспех, чтобы защитить его от Дазая, то второе полностью соответствовало всем его критериям. - Я решила, что будет негоже, если Вы проведёте праздник без его главного символа, поэтому сделала Вам такой маленький подарок, - улыбнулась ты, избежав деталей, при которых ты смогла проделать такую работу. Блондин замер, ощущая в груди какой-то странный кортеж, и шествовали в нём разноцветные птицы, напевающие ему романтические серенады. - Оно идеально… Прямо как в моём блокноте! – одержимости пробормотал Куникида, со страстью переворачивая страницы в нём. - И эта крохотная горошинка в центре… ювелирная работа, которую я не сумел доделать из-за той забинтованной скумбрии – чтоб об его голову разбилось моё первое яйцо! Может, хоть это растрясёт его мозги, - не забыл проворчать молодой человек, проклиная тот день, когда судьба свела его с Осаму; ты ещё более виновато поступила взор от неприятного ощущения развивающейся яичницы на голове. – Как тебе это удалось, (Твоё имя)? Я просчитал всё до мелочей и был уверен в том, что такой кропотливый труд смогут сделать лишь мои руки. - Ну, видимо, это просто удача, - не зная, что ответить, с напускной беззаботностью подала ты плечами. – С кем не бывает. А? Куникида-сан, Вы что-то записываете? - «С кем не бывает…», - бормотал себе под нос блондин, записывая твои реплики, чтобы носить их, как не снимаемый орден. – Я должен был запомнить, как ты это делаешь. - Умм, хорошо… - ты мнительно огляделась по сторонам, словно оказавшись в западне с человеком, у которого не все дома. – Тогда пойду дальше работать, если Вы не против. Куникида продолжал стоять на месте, подобно сейше; его ноги приросли к месту, взгляд провожал твою удаляющуюся фигуру, а в сердце поселилась странная смута. «Что это может быть? Помнится, Дазай говорил, что подобные симптомы свидетельствуют о приближении геморроя… Чёрт, да кому я верю? Здесь замешано что-то другое. Я убью Дазая, если узнаю, что он подложил мне в чай слабительное, вызывающее это чувство!», - метался в своих мыслях запутавшийся парень, как пленённая птица в клетке, ищущая свободу. Ты вернулась к этому времени на место встречи, чтобы выудить забытые документы. Застав коллегу в состоянии переполоха, которое усилилось с таким появлением, закрасив здоровый тон его кожи в раздражающий сольфериновый, ты забеспокоилась. - Куникида-сан, обычно Вы так нервничаете, когда теряете очки. Но поскольку они сейчас на месте, может, Вам стоит купить новые? Или отмыть старые? – подкидывала ты варианты лечения, как его надсмотрщик. Доппо отмахнулся, интонируя резкостью, от которой ты поскорее упорхнула. В этот момент его амурный радар, который обычно вёл себя крайне сонно, энергично завибрировал, подталкивая молодого человека развивать другие мысли. «Нет, это не может быть просто удача! Мои идеалы не могут обмануть; если всё проанализировать, (Твоё имя) подходит почти по всем пунктам, а то, что она угадала мои предпочтения, означает, что она увлечена…», - Куникида не успел завершить поразившую его мысль, поскольку та пережила антенальную гибель при виде Осаму, который невозмутимо витийствовал с тобой. «Этим без ответственным негодяем?!», - завопил внутри себя эспер, будто впечатавшись лицом в стену. Буквально несколько секунд назад он наконец-то сумел найти спутницу своего жребия, которая всё это время незаметно плутала возле его персоны, и теперь она находилась в чужих объятиях. «Это невозможно! В моём списке планов не было убл*дка Дазая, который всё разрушил! Мне нужно успокоиться, иначе это, по его словам, вызовет рвоту и язву… Аргх, этому лжецу только верить!», - стенал внутри себя молодой человек, не веря своим глазам. Искренне не понимал, что такая добродетельная девушка, как ты, нашла в этой непредсказуемой личности. По расчётам Куникиды ты была приспособлена к спокойной жизни, без резких скачков, а с Дазаем тебя ждали одни беды. Впрочем, в Доппо действительно говорила больше примитивная ревность; невольно воспылал к тебе сумбурными чувствами, только представив себе на минуту, что ты заинтересована в его скромной персоне. После мнимой догадки позволил себе помечтать о вашей будущей жизни, где ты бегаешь за ним свитой, а он за тобой – преданным гвардейцем – вашу совместную жизнь он считал идеальной во всех направлениях. Но ты неожиданно оборвала вашу скоррелированность, однако Куникида, уже готовый опустить руки, не собирался так быстро сдаваться. Сослался на то, что Осаму флиртует подобным образом со всеми подряд, и раз уж вас не заключают серьёзные отношения, у него ещё есть шанс ненавязчиво переключить твоё внимание на себя. - (Твоё имя)… - Доппо волновался перед предложением пойти на «свидание» так, будто ему предстояло ответить на важный экзаменационный вопрос. – Будет ли неприлично попросить тебя составить мне компанию в сборе документов? Н-не подумай о том, что я сам не справлюсь, но… одни бестолковые личности прибавили мне слишком много работы. Ты легонько усмехнулась, не заметив в этом предложении романтический подтекст; тебе показалось, что Куникиде попросту неудобно начинать беззаботный разговор с коллегами, который обычно не выходил за пределы вашей общей деятельности. Поэтому, не ведая о его скрытых намёках, ты с радостью согласилась провести вместе время, к его смущению. - Будет ли с моей стороны неприлично принять Ваше неприличное предложение? – отшутилась ты, летящей походкой упархивая к соседнему столу, вынудив блондина незаметно склонить голову, чтобы запрятать ужасный румянец, и поправить запотевшие очки. Таким образом ты неосознанно дала ему надежду на ваше совместное будущее, пусть и не подавала никаких признаков взаимности. Но идеалы Доппо были сведены к тому, что пары должно ещё долгое время целомудренно присматриваться к друг другу на приличной дистанции, поэтому максимально позволял себе лишь вечерние сборы документов, при которых он, впрочем, даже старался не смотреть на тебя, чтобы не смущать лишний раз даму. Но всему хорошему пришёл конец, когда ему довелось застать тебя в обществе соперника; тогда окончательно осознал, что Осаму – константа в твоём амурном сейфе, поэтому, имея твёрдый принцип не прикасаться к чужой женщине, отступил с тяжёлым смирением. Впрочем, время залечит раны, наладив между вами ровное отношение, которое у него всё же будет более теплее, чем к остальным, пусть и будет каждый раз напоминать себе об увиденном, чтобы отвлечься от порочных мыслей о тебе. - Дазай! – воскликнула ты, подбежав к возлюбленному, который вернулся спустя несколько дней в Агентство; ты встретила его у входа в пустующий кабинет Йосано, одержимо сверкая зрачками. – Где ты был? Молодой человек был напряжён, но, чтобы скрыть от возлюбленной свои личные трагедии, он нацепил глуповатую улыбку, словно нарисованную маленьким ребёнком. - (Твоё имя)-чан, можно я умру в ближайшее время? По ушам от его слов будто прокатился рокочущий гвалт шумовых эффектов, от которых тебе хотелось заткнуть слуховые аппараты берушами. - Что?! – твой голос, окрашенный в волнение, словно вынырнул из глубокой пещеры, по-хозяйски расходясь эхом по антуражу комнаты. - Ты считаешь этот вопрос нормальным после разлуки? - Было бы дурным тоном, если бы я не спросил разрешение девушки, чьё мнение важно для меня, - всё таким же невозмутимым, как вечная позиция скалы на одном месте, ответил Осаму. Тебе пришлось с большим усилием оставить зрачки на месте, а не закатить их в самую глубь век. - Ага, очень мило с твоей стороны, - запретендовала ты на сарказм. - А теперь скажи мне, что происходит в твоей жизни. Если ты хочешь когда-нибудь впустить меня туда, то я должна знать хотя бы часть происходящего в ней. - Чтобы решить, присоединиться к вечеринке или нет? – весело спросил Осаму, на что ты серьёзно нахмурилась, требуя от него зеркальность. - Хотя тебе, должно быть, не понравится – там будут все, кого ты ненавидишь, - ты не ожидала, что молодой человек так быстро переменится; на его губах заиграла странная, пугающая ухмылка, которая парализовала тебя, почти лишила дара речи. Ты всегда боялась моментов, когда он становился таким угрюмым – обычно за этим крылись дурные предсказания будущего. - Как и я, впрочем. - Что это значит? – пытаясь сохранять спокойствие, спросила ты почти дрогнувшим голосом. - Достоевский готовит заговор против Агентства. Нам нужно быть настороже, - сказал он так, словно оторвал чеку гранаты; ты вздрогнула, только услышав зловещее имя Демона, которым можно пугать на ночь непослушных детей. - Я сам займусь им. На несколько секунд твоё сознание дезориентировалось; его функции дали сбой, когда вирус паники проник в твой мыслительный процессор. Ныне ты не могла больше думать ни о чём, кроме как вытащить возлюбленного из этой дьявольской игры. Но ты знала, что он будет непреклонен, как бы ты ни молила его остаться, и стылое понимание уменьшило твой первичный энтузиазм, сковав его льдистой коркой. Ты подошла ближе к Осаму, схватив его за грудки, и подняла на него взор, наполненный мрачной решимостью. Ты удерживала его в сентиментальном опасении потерять, что заставило искусственный холод на лице Осаму моментально схлынуть. - Если он уронит хоть один волос с твоей головы, я лично сделаю из него салат, - всё, что ты могла позволить себе в этом нелёгком разговоре – угрозу, которую ты запрятала в клятвенный бункер. Тело шатена охватил завораживающий озноб – жалящий, студёный металл потёк по трубочкам вен. Совершенство, сплетённое в твоём внешнем виде и словах, откликалось в его чёрном сердце барабанным ритмом. И мелодия, пульсирующая в его жилах, отразилась внутри канделой. Но, как бы сильно его тьма ни тянулась к твоему внутреннему светочу, парень всё ещё пытался бороться с соблазном во имя твоей безопасности: физической и моральной. - Он будет вкусным? - по-детски спросил шатен, намеренно провоцируя тебя на утомительный вздох, чтобы усталость взяла вверх над сантиментами. - Дазай, - его имя с твоих уст вылетело камнем, которым ты придавила неуместное веселье визави. - Не совершай там тогда двойные самоубийства с кем-нибудь, хорошо? - Ты ревнуешь? Глаза собеседника наивно загорелись, а ладони захлопнулись в молитвенном жесте, с каким истово верующие люди занимаются ежедневными конфессиями. В какой-то степени он уже перестал привычно шутить и действительно в жарком любопытстве ожидал от тебя честный ответ. Дазай никогда не навязывал тебе свою симпатию и хотел, чтобы твоя судьба была укрыта лишь палантином непринуждённости, но… тёмное сердце, впервые выбравшееся из вязких сумерек, хотело не то с садизмом, не то с мазохизмом для вас обоих достичь полного блаженства на двоих. «Люди такие эгоистичный существа», - с горькой усмешкой повторял про себя эспер, не в силах обратно примирить орган с тьмой – теперь он, алчущий тепла, отошёл от бывшего учения и действовал самостоятельно, предавая хладнокровие хозяина. - Никогда не думала, что буду испытывать такое по отношению к человеку, который собирается убить себя и другого, - тяжко выдохнула ты, измеряя величину своего растущего безумия, которого бы хватило на перестройку целого измерения. - Суицидальная романтика… Только с тобой я сошла с ума настолько, что готова даже совершить для тебя некий самоубийственный реверанс. Его чёрное сердце, будто скованное запёкшейся кровью, наконец-то растрескалось, освободив его от омерзительных тисков – теперь оно билось насыщенно, торопливо, пытаясь со страстью впитать в себя безупречный момент, что должен был стать роковым для вас. - Я буду ждать этого момента, (Твоё имя)-чан, - любовно шепчет Осаму, для которого твоё согласие означало непоколебимую готовность двигаться с ним до самого конца. Даже если этот эпилог обернётся для тебя не так, как ты изначально хотела этого. Твоя жертвенность добавила последнюю каплю в чашу его чувств, заставив смесь забурлить и заполнить его организм – теперь нет обратного пути. Как и для тебя – той, что в самом деле решилась отказаться от своих принципов. - Тогда поцелуй меня перед нашей будущей смертью, - самозабвенно попросила ты, не видя больше смысл ни в чём – только в соприкосновении с его губами. Он замер, почти боязненно водя ладонью по твоей щеке, в то время как глаза, обновившие горестный блеск, серьёзно спрашивали: «Ты точно хочешь этого, (Твоё имя)-чан? Обратно ты уже не сможешь свернуть». Ты перехватила его ладонь, крепко сжав её в своей, говоря своими глазами, которые сияли ярче звезды Ахернар: «Мне не нужен обратный путь. Здесь и сейчас я иду исключительно к тебе». Ваши слова переплетаются, словно диковинные деревья, прорастающие так далеко, что могильный холод Ничто никогда не касался их. Тебе кажется, что ваш необычный союз гораздо вернее, чем связь Ланселота и Гвиневры, и гораздо прекраснее, чем у Париса и Елены. Осаму благоговейно отвечал на твои прикосновения, точно боясь показать истинную силу одолевающего его непомерного смятения, которое зеркально пробирало тебя насквозь. Но ты не поддалась их уловкам, больде свсего на свете боясь слишком быстро расстаться с долгожданным моментом; ты опустила ладони на грудь парня и толкнула его вперёд. Оказавшись прижатым к стене, Осаму не успел опомниться, как твои губы снова накрыли его, а руки задёрнули шторку, разделяющую вас с возможными свидетелями. В эти секунды ты не хотела думать о том, что будет дальше; ты точно знала, что хочешь отдать всю себя без остатка возлюбленному, даже если это будет последнее, что ты сделаешь в ипостаси живой. А Дазай в эти секунды, пока его руки властно прижимали твой стан к собственному телу, впервые чувствал замирение в травмированной душе. Кирако Харуно: поскольку женские особи в Агентстве – обособленные личности, среди них твой выбор пал на обходительную секретаршу, которая стала твоей единственной лучшей подругой. Только Харуно ты доверяешь свои тайные переживания о Дазае, а она тебе – о своём коте. Ты не осуждаешь её за безумные чувства к питомцу, которые она поначалу стеснялась демонстрировать тебе; стоило твоей персоне зайти в её комнату, как она тут же захлопывала ноутбук с панический атакой, будто её засекли за просмотром фильма для взрослых, чей экран был заляпан пальцами и чем-то влажным – ты не стала спрашивать из приличия о происхождении этих пятен. - Харуно-чан, чтоб ты знала, я всё понимаю: у каждого свои страсти, на которые будет аморально наговаривать. Так что тебе не стоит стесняться меня, иначе я действительно начну думать, что тебе одиноко без мужчины, а не без кота, - предельно спокойным тоном, подобно психиатру, резюмировала ты, склоняя подругу к полному доверию. Девушка внимательно вслушивалась в твою апофегму, но та прорвалась сквозь запруды её комплексов лишь частично. - Эмм… с-спасибо, (Твоё имя)-чан, - по-прежнему покоясь в своей крепкой раковине наутилуса, где царит стыдливость, смущённо обронила Кирако. – Но я уже как-то привыкла быть сдержанной в окружении других. Многие не понимают мою необычную любовь к Ми-тяну. - Сердце не выбирает, - философски выдала ты, на минуту призадумавшись о собственных чувствах, которые могли бы послужить достоверным примером. – Я ведь и сама… влюблена в суицидника, - твой голос был угасшим, словно похороненный под обломками воспоминаний, но ты старалась держать на лице искусственную улыбку. - Ты про Дазая-сана? – догадалась Кирако, на что ты слабо кивнула макушкой. – Да, если так подумать, он действительно эксцентричный молодой человек; говорит о самоубийствах, всё время доводит Куникиду-сана до белого каления, однажды предложил мне совершить с ним двойной суицид. Я бы не стала слишком близко подходить к человеку с таким странным мышлением и… - Харуно-чан, это уже лишнее, в общем-то, - обходительно прервала ты тираду секретарши, которая, застигнутая врасплох, виновато отвела взор, осознав, что коснулась и твоей личности. Ты мгновенно простила её, понимая, что в этом всё же есть большая доля правды, но… сердце было слишком глупым и упрямым, чтобы отказаться от своего каприза. – А вот о том, что он предложил тебе двойное самоубийство, мы ещё поговорим. Со временем наконец-то поняла, что ты – крайне уживчивая личность, которая относится с пониманием к различным эксцессам, поэтому перестала стыдиться собственных. Правда, это, пожалуй, пошло тебе не слишком на руку. - Дазай снова ушёл куда-то без разрешения директора, сославшись на какие-то важные переговоры… - где-то в сознании, будто потревоженные демоны, зашевелились кошмарные образы. Первое побуждение – вскрыть себя, избавиться от эпидермиса, перечня всех чувств, чтобы очиститься, освободиться от агонии. Второй – найти поддержку у подруги, которая увлечённо водила пальцем по экрану ноутбука, где была фотография кота. Ты терпеливо вздохнула, повысив гамму своего голоса для того, чтобы софиты её внимания упали на твою персону: - Интересно, вернётся он или нет? А, Харуно-чан, с которой я сейчас как бы разговариваю? Кирако запоздало выбралась из своей прострации, но не слишком активно приняла участие в беседе о твоём возлюбленном; она повернулась так, что одна часть её тела и извилин в точности принадлежали питомцу. - Не волнуйся, (Твоё имя)-чан, Дазай-сан скоро вернётся. Ми-тян тоже уходит, но постоянно возвращается домой, - сказала с цветочной улыбкой она: столь же яркой, в самом рассвете сил. - Харуно-чан, Дазай и Ми-тян – разные живот… ммм, существа, поэтому… - углубившись в свои рассуждения, ты не сразу заметила, как собеседника отреклась по английской традиции от разговора. Колосники твоего терпения провисли, проливая ледяной дождь раздражения на твою макушка, но ты быстро залатала самообладание, продолжив задумчивый монолог вслух: - Кота ты хотя бы можешь приманить рыбой, а Дазая… порцией суицида? Да нет, я как-то жить хочу. Поэтому мне есть, о чём беспокоиться. Но всё же, несмотря на некоторые казусы между вами, у вас с Кирако тёплые и доверенные отношения. Кроме того, она знает отличный способ, чтобы расслабиться; если слова поддержки не прорывают плеву твоей тревожности, в ход идут действенные спиртные напитки. Иногда вы с Харуно, погружённые в мирскую суету, опустошаете её годовой запас вина, просыпаясь под утро на её рабочем столе; шатенка нашёптывает в хмельном бреду имя своего кота, а ты – возлюбленного. Осаму, который научился определять по твоему лицу, похожее не смятый пергамент, чем ты занималась вечером, обычно кокетливо дразнит тебя при Харуно: «(Твоё имя)-чан, если ты соберёшься ещё раз отравить себя алкоголем, обязательно позови меня. Разве это не романтично – не проснуться вместе из-за отмирания печени?». Ты пристыженно закатываешь глаза, а Кирако, пользуясь уходом молодого человека, комментирует: - У Дазая-сана довольно эксцентричный метод сближения и... - Это уже лишнее, Харуно-чан, - прерываешь ты старым методом свою подругу; твой голос холодный, как кожа у амфибий, а брови насуплены так, что на веки ложится мрачная, грозовая тень. - Сама знаю, что я дура, но глупому сердцу не прикажешь. Нацуме Сосеки: однажды, оставшись на ночь у Харуно, которая занималась в кабинете печатным делом, ты вернулась с душа, обмотанная одним лишь махровым полотенцем. Твой визг, похожий на медвежий рёв, пронзил фальшионом слух зрелого человека, который неожиданно оказался в женском логове. - Старый извращенец! – покрывшись изморозью от неблаговидного поступка незваного гостя, с градацией целясь в него маленьким реквизитом, который увеличивался с каждым броском. – Такой старый и приличный на вид человек, а уже напрашивается на транквилизатор! Залповая очередь резиновых уточек, тапочек, мягких игрушек и картин в рамках с Ми-тян едва ли не сокрушили знаменитого эспера, о чьей славе ты никогда прежде не слышала. - Да что же это за молодёжь пошла такая?! – ворчал мужчина, по-кошачьи ловко уворачиваясь от шквального нападения. – Не дают спокойно перевоплотиться в человека пенсионеру! Воспользовавшись своей привилегией в этой неравной схватке, Нацуме растворился, подобно фантому, в неясном мареве. Из кипенно-белого тумана выбрался знакомый тебе кот. Ты сомлела, рухнув на кровать, когда разумное существо повернулось к тебе, словно промурлыкав тебе что-то напоследок, и катапультировались в распахнутое окно, где его поглотила черничная мгла. Ты потёрла указательным перстом вспотевшее чело, собирая с него прозрачные капельки пота. Чудилось, что твои волосы встали дыбом от осознания того, что всё это время твоя подруга жила с опасным мошенником неизвестного происхождения. Когда Кирако вошла в комнату, она сразу спросила у тебя, что случилось, на что ты импульсивно бросилась к подруге, словно пережив коллапс. - Харуно-чан, ни в коем случае не мойся и не раздевайся при коте! – безотчетно голосила ты, растапливаясь в лоне ошеломления. - Вообще, воздержись при нём от любых водных и раздевательных процедур, а то мало ли, что у него на уме. Ты вцепилась в плечи шатенки, подобно дефективному индивиду, от которого девушке хотелось пришвартоваться к безопасным катакомбами. - (Твоё имя)-чан, с тобой всё хорошо? – осторожно спросила Харуно, глядя в твои неестественно расширенные зрачки. Ты тяжело дышала, не в силах что-либо вымолвить, но продолжала упрямо смотреть на лицо подруги; Кирако подумалось, что ей было бы не столько страшно находиться в мавзолее, чем с тобой на данный момент. - Мы с Ми-тян всегда вместе, и тут уже ничего не изменишь. Он даже любит спать со мной в обнимку. Ну разве не прелесть? Ты поёжилась, словно почуяв неприятный запах гидноры африканской. «Ками-сама, Харуно-чан столько всего не знает… И что мне делать: рассказать ей, разрушив её психику, или молчать, круша психику себе?», - встала ты перед сложнейшей дилеммой всей своей жизни, случайно высказав вслух: - Значит, старик всё-таки извращенец… Собеседница удивлённо моргнула несколько раз. - Что? Закончив сонм свои тараканов в голове, ты пришла к заключению: - Да нет, ничего, - хмуро отмахнулась ты, так и не решившись разрушить привычную конструкцию бытия подруги. - Забудь. А я пойду обращусь к психологу… - малахольно завершила ты, смотря в пустоту, не внимая расспросам обеспокоенной за твоё здоровье Харуно. Нацуме хорошенько запомнил незнакомку в качестве боевой амазонки, которой даже не нужно копьё, чтобы вселить страх во врагов. Совершенно не разозлился на твой порыв, пусть и первоначально был огорошен внезапной атакой; оставил о тебе мнение, как о достойном члене Агентства, который не пропадёт без способности и сумеет отстоять свою честь. Ты же, узнав от Дазая, кого тебе пришлось наказать за вторжение, ощутила себя крайне виноватой и глупой. Дала возлюбленному хорошую оплеуху за издевательский смех и напросилась на личную встречу с ветераном Йокогамы, чтобы извиниться перед ним за своё непристойное поведение. «Прошу простить меня за тот порыв! Я не знала, кем Вы являетесь. Вы не совсем старый. И совсем не извращенец», - таковы были твои слова во время визита к по-добро ухмыляющемуся Сосеки; Юкичи и Осаму, который сопровождали тебя, переглянулись; директор волновался по поводу реакции мужчины, а его спутник улыбался на твой растерянный лик. - Надо было мне оставить город на эту девочку, которая без способности будет посильнее и ответственнее тех, на кого я положил эти обязанности, - усмехнулся Нацуме, направив мимолётный укоризненный взгляд на Фукузаву, в то время как ты почти скромно нахохлилась, получив горделивое поглаживание по макушке от веселящегося возлюбленного.