Яркая звезда

The Birdsongs – Will You Save Me

- Рю, ну пожалуйста! Женский голос настойчиво умолял, стелясь приятным обволакивающим шёлком, которому не хотелось отказать хотя бы просто из вежливости, из солидарности джентльмена, которые подсказывали невидимыми силуэтами пойти на уступку даме. Но Акутагава выстроил перед собой Иерихонскую стену, чтобы туда не просочился ни один ветерок сентиментальности. Твоя мольба была остановлена прицельным, как снаряд беретты, коротким и чётким «нет». - Это пустая трата времени, - присоединилось дополнение в виде смазанного объяснения, к которому твоя упрямая персона не желала прислушиваться. - Ради меня, Рю! - ты сложила вместе ладони, как недостающие части оригами, чтобы запечатлеть нужную форму, дабы растопить льдистость его темперамента. В качестве дополнительного нападка ты пристально смотрела прямо в его затягивающие воронкой очи и кокетливо задирала одну ногу, точно испытывая эйфорический трепет от первого поцелуя, что был слаще домашних персиков. Ты смотрела на своего молодого человека, как на священную икону, у которой ты кропотливо выпрашивала крохотную деталь небесной манны, чтобы хоть на один холст пепельного дня брызнули немного гуашевого разнообразия. Рюноске пытался смотреть на всё через призму бронированного стекла обсидианового Митсубиси, где не заметен внешний мир и его бесполезные суеты - лишь плотная чернота, разделяющая его с хитросплетениями переменчивого мироздания; в этой фантасмагорической машине, где он мариновался в тишине и пил её, как ледяное молоко или какао, было уютно и безопасно. Но ты, подобно филину, чьё семейство так часто натыкалось в сумеречное течение времени на автомобили, продолжала назойливо постукивать в стеклянный слой, пытаясь пробиться в чужой грот и нахально пригреться на руках эспера. А ведь они всё равно холодны, как редкие скульптуры в паноптикуме. Но ты наивно верила, что твоё пышное оперение поможет им обрести животворное тепло. Акутагава хотел отказаться от этой нелепой затеи, которая никак не вписывалась в его важный график, но ты навязчиво оплела запястья молодого человека, повторяя узор молчаливых вен под кожей, ластясь и лаская, вливая электричество в усталое тело. И он сдался, позволив себе проявить слабость в присутствии человека, которому было не так страшно обнажить свою сложную и сумрачную суть - ведь тьме иногда так не хватало света в собственном мумифицированном саркофаге, который показывал ей неизведанные уголки её чудных хором. - Ладно, - бросает он через плечо, как подачку, умело скрывая за жестяными нотами будто бы стылого голоса искреннее желание обрести с тобой симбиоз. - Только недолго. Ты с законной гордостью первооткрывателя растянула уголки губ в счастливой иллюстрации, будучи довольной своими откупившимися трудами. Ты опередила Рю австралийской антилопой, скачущей по воображаемым прериям, словно пытаясь обогнать незаинтересованного и уставшего хищника. Вместо ответной улыбки обладатель Расёмона позволил себе лишь скупой кивок в знак признательности за твоё послушание. ... Акутагава без энтузиазма стенографирует запачканным ногтём на скорлупе узоры неизвестного происхождения, пытаясь спешно переварить раздражение для твоего блага. Молчание заполняется тем, что здесь ошибочно принимают за суфийскую музыку. В безмолвно-суровой сосредоточенности, которую Рю не нарушает, - попросту не видит смысл заполнять колбу помещения пустыми и бесполезными разговорами, - ваши действия ощущаются перемещением гирь и балансиров того механизма, что приводит в движение мир: вы оба, заняв отдельные локации вблизи друг друга, готовите украшения для Пасхи по твоей инициативе, и тихокрылый шкряб по яйцам даёт знать о том, что эспер не совсем одинок - ведь, пока ты увлечённо красишь неодушевлённые предметы, ему досаждает некая полуревность; он жаждет, чтобы ты уделила внимание именно ему, а не тем черепкам, которые собрались в единую горку вокруг него - Рю ненавидит, когда его действиям сопутствуют даже незначительные шелухи ошибок, поэтому незаметно сбрасывает пекло злобы на окружающий антураж. - Не получается? - заботливо интересуешься ты, чувствуя девичьим наитием зашкаливающую проблему; интуиция как металлоискатель, который достанет из-под плотного царства земли мельчайшие, как игровые шашки, тревоги. Тени на потолке от танца горящей свечи согласно зашелестели бесплотными бальными нарядами, но брюнет мысленно прогнал их надоедливый танец резко-дёрганным взмахом ладони, чтобы не сплетничали лишнего - он ни за что не признается в своём очевидном проигрыше перед тобой. На эмоциях, пока он слышит неприятно скрежетное эхо твоих сомнений, хочется закончить диалог привычной грубостью. Но он останавливает себя, вовремя понимая, что это разделит на кровавые осколки твоё сердце - он обещал тебе исправиться. - Всё в порядке, - Акутагава еле слышно прошелестел голосом, лишённым всякого выражения – точно так же шелестел по шиферной крыше непрекращающийся дождь под куполом влажной весны. «Он такой милый, когда пытается соврать, показаться сильным и независимым», - данная мысль позволила твоим губам расплыться в умильной улыбке, а правому кулачку взмыть к выдающей тебя части тела, чтобы партнёр не заметил ненароком твою маленькую оплошность. Ты, будто влившись в его разум, видела, что в этот сонно-кофейный вечер он не хотел заниматься подготовкой праздника. И голос, который не умел обманывать, свистел вихрем листвы, дробным звоном дождинок о стёкла, хрустом битой чашки под чьими-то высокими каблуками. Ты, пнув как следует благоразумие, голосом древнего пророка мудро сообщила в ближний коврик: - А мне кажется, что кому-то нужна помощь, но этот кто-то не признаётся из-за гордости. - Сам справлюсь с этой дурацкой покраской, - звучит баритон с шероховатым раздражением, что напоминает кусочки гравия, выскакивающие из-под колёс и царапающие кузов автомобиля; да, Акутагава пытался заполнить голову подобными бесформенными пустяками и сумятицами, лишь бы выстроить изгородь внутри себя. - Осталось ещё немного. Эспер туже закутывает себя в недостижимый фирн, чтобы ты не сумела добраться до него сквозь перекристаллизованную плоть снега своими оскорбительными подозрениями. Но ты, привыкшая к тому, что Акутагава иногда строил из себя строгую зиму с защитными шипами-сосульками, успела связать шерстяной шарф, которым ты ответно перевязала и его шею - туда легли твои тёплые руки, растопившие внутренний глетчерный лёд брюнета. Ты занимаешь выгодную позицию позади него, чтобы заручиться возможностью рассмотреть творения, которые скрывал удачная поза его тела, пока Рю сидит замершей статуей на месте - текущую жизнь в нём выдают лишь округлённые глаза, похожие на огромные готические пуговицы. - Эмм, Рю, почему тут валяется так много скорлупок? - Акутагаве показалось, что непостижимая жизнь тихо вытекла из плоти, оставив ему лишь фарфоровый флакон с дырами на месте очей. Он испытывал неуютную смесь, породнившуюся со стыдом, но ему не хотелось признаваться себе в том, что его преследует именно столь низшее чувство. «Опять дорасёмонился втихоря от меня?», - думала шутливо ты, не решаясь высказать вслух юмористическую импровизацию, которая может задеть возлюбленного. Несмотря на то, что он позиционировал себя, как зрелого человека, на деле и внешне получалось отыгрывать лишь потерянного и в глубине души ранимого ребёнка, которому не следовало заявлять прямо о его промахах - любую его попытку самосовершенствования нужно было приветствовать поощрением. - Рю, даже если у тебя что-то не получается, ты всегда можешь сказать мне об этом - я тебя не осужу. Не у всех получается сделать что-то с первого раза. Для этого есть близкие люди, которым будет только в радость поучить тебя. Это ведь ещё и вдобавок приятное и совместное времяпровождение, которое я изначально хотела выудить из этой ситуации. Ты говорила каким-то новым тоном, в котором из зёрен, спрятанных глубоко под землёй детскости, пробились первые ростки изящной женственности, в которую Рю зачарованно вслушивался, точно в пение русалок или в литургию серафим. Внутренние холод и азотное зимнее утро вытекают из него сквозь прорехи, где пропиталась твоя светлая энергия. Стихают в душе дикие ветры Атлантики, оставив экипаж настроения чинить снасти и благодарить небеса за спасение в твоём лице. Ты обходишь возлюбленного и, оказывая перед ним, нежно обхватываешь его лицо ладонями. В тёмных глазах эспера лунными рыбками плавают блики серебристого света, что делает его ещё более очаровательным и мистически притягательным, чему ты мечтательно улыбаешься. Даже в отношениях Рю по своей неопытности не смог расшифровать истинный посыл, склеенный в твоей улыбке, поэтому ты быстро целуешь его в висок, - и даже этого мимолётного прикосновения достаточно, чтобы грозное царство Атлантиды в нём расступилось, позволив твоей персоне шагать по девственной земле, - и забираешь из застывших рук неряшливо прокрашенное яйцо. - Прости, что не предложила тебе заняться этим вместе, -/ты тяжело и виновато вздохнула, будто совершила непростительный грех перед ним. - Ты ведь привык заниматься всем в одиночку. Но теперь я лично исправлю это. Пора тебе уже привыкнуть, что я буду всегда рядом с тобой, хочешь ты этого или нет - у тебя попросту нет выбора, поверь. Иногда тьме не хватает света. Ей не хватает лантерна, который встроен в тебя, что подарит ей знания, разрушив кропотливо сплетённые тайной узоры. Ей не хватает светлячков, которые веселят её и разделяют с ней одиночество вместе со звёздами. Акутагава тянется к этому балансу, но тихо, совсем робко выпускает синицей согласие: - Хорошо. У меня ведь нет выбора, - последняя реплика вылетает с каким-то заоблачным умиротворением, которое ты, различив, встретила с широкой улыбкой. Ты начинаешь равномерно закрашивать кривые штрихи на яйце возлюбленного. Рю внимательно следит за процессом, пока по шиферу домов семенит прохладный дождик. Крупнозернистый снег в его душе постепенно тает под твоим добродушным взором, которым ты пытаешься убаюкать его, склонить к доверию. Акутагава выглядит для тебя как потрёпанный пёс, обиженный людьми, который выстроил вокруг себя шипастые преграды. Он постоянно скалился, утробно рычал и враждебно клацкал челюстью, когда к нему пытались подойти. Другие уходили, неся за собой напоминание в виде ран и укусов, а ты терпеливо гладила его по жёсткой шерсти, похожей на щетину, и в конце концов обрела его благосклонность своим упорством. «Она не дала мне выбор», - с ностальгической полуухмылкой размышлял обладатель Расёмона, сгребая в охапку воспоминания, где ты усиленно пыталась смазать лампаду его интереса к тебе обильным вазелиновым маслом. Это дало свои плоды - он светился ярче, но лишь в присутствии той, которая изначально зажгла его фитиль. С тобой он обрёл идеальную фацентную огранку, с которой он ощущал себя значимым и бесценным. Брюнет отчаянно противился приливу романтического вдохновения под зефирным грузом реминисценции, но отголоски настоятельно рекомендовали выпустить из клетки скованные чувства. За окончательным решением последовал тяжкий вздох, после которого выбеленная рука потянулась к твоему запястью; пальцы впились агрессивным медоедом в твою кожу и притянули тебя под твоё «ай» и звон обронённой кисточки. - Рю...? - твоя фраза вылетела испуганной бабочкой, которую Акутагава поймал в руки; уняв свою грозную натуру, он бережно провёл кончиками пальцев по её чешуйкам, не уронив ни одну щепотку пыльцы. Ему было тяжело говорить о своих чувствах; они застревали в горле, как хлебные крошки, и не желали просачиваться наружу, пока он не задохнётся. Обыденные фразы, которые можно услышать на каждом шагу, Рю вымученно муссировал. Но эспер продолжал линчевать себя, чтобы добиться желаемого эффекта - честность была гораздо лучше молчания, в которое он часто трусливо сворачивался, как улитка в свой переносной дом. - Спасибо... за твоё терпение, - он произносит заветное слово каким-то пристыженным тоном; холодный голос дробится, как о ледокол, и стекает талой водой, омывая островок твоей души неуверенным зародышем нежности. Ты чувствовала, как испиваешь опий его признания, как обращаешься в легкопёрую птицу, как в сердце горит жгучецвет, как ты превращаешься в бесконечность, склеенную из улыбок. Акутагава виновато отпускает твоя запястье, разглядывая на нём красноватые отпечатки своих пальцев, которые ещё не скоро слились с природным цветом кожи. Он начал уже было собирать по лоскуткам подходящие слова, чтобы сшить из них полноценное извинение, но ты остановила его одной оптимистичной фразой: - Постараюсь и дальше терпеть. Мне не сложно. Ты закрепляешь свои слова нежным поцелуем: сначала уста падают на бледное чело парня, а затем украшают лёгкой пухлостью губы. Рюноске почти никогда не проявляет инициативу - в нём покоится заострённый страх того, что он сможет разрушить твою хрустальную хрупкость, поэтому он никогда не сопротивляется, даже если настроение и вовсе не закрашено романтизмом - ты обладаешь чудесной способностью располагать к себе, как подлинная фейри, выбравшаяся из фантастической саги, где её работа была закончена - теперь время приключений на строках реальной жизни. И для этого ты даже отказываешься от собственных крыльев, за которыми толпится целая очередь новорожденных нимф, которым предстоит легион испытаний для заслужения награды. Ты позволяешь тьме Акутагавы поглотить их химерическое мерцание, а затем и вовсе отбрасываешь в сторону свою летательную опору, обмакнутую в густые чернила. Ему даже не пришлось сломать их самостоятельно. И больше всего на свете он ценит твою добровольную жертву, которая никогда, по его мнению, не сравнится с жалкими попытками эспера отблагодарить тебя за принесённые ценности на алтарь. - Рюноске Акутагава, - захваченно начала ты, будто прочитав между строк его постыдные мысли, поспешив развеять над ними непроглядный туман, - для меня ты идеален. Не смей допускать даже мысли, что это не так. Не оскорбляй меня попыткой закрыться. Не делай мне больно стремлением оставить эту часть себя за ширмой. Трогательная улыбка выглядит на тебе, как дорогое и блестящее украшение, от которого Акутагава не может оторвать глаз. В нём нет и доли сороки, чей взор автоматически падает на сияющие бриллианты, но ему хочется и дальше смотреть на это бесценное сокровище. За рубежом стыда где-то прокрадывается мысль о том, чтобы стать твоим личным драконом, неусыпно оберегающим твои достояния. Сознание накрывает пасторальное спокойствие, когда ты накрываешь его длань своей и предлагаешь продолжить покраску. Ты ощутила себя морем, которое плещется в душе Рюноске, озвучивая для него хорошие стороны мира, и начала прислушиваться к горделивым постукам своего сердца, точно зная, что теперь всё правильно и больше ничего не стоит добавлять сюда. Сказка начинается с рождения, а заканчивает её каждый по-своему: для кого-то она обернётся драмой, а другие приложат все усилия для того, чтобы она не потеряла свой начальный сюжет. Гин Акутагава: ты не была осведомлена об истинной принадлежности Гин, которую ты считала вполне сносным юношей, а Рюноске не спешил знакомить двух своих близких друзей, которые, проходя мимо без лишних приветствий, являлись по логике вещей родственниками друг другу. Тебе предстояло найти свою потерянную сестрицу самостоятельно, неосознанным путём. После миссии, на которую тебя отправили в одиночку, по прибытию к месту назначения ты наткнулась на возлюбленного в компании дивной особы, точно сбежавшей с фэнтезийной эпопеи; ты не выдала своё присутствие, действуя опытным асассином, но весьма шумно проводила ногтями по стене, ставшей твоей баррикадой. «Крысы, должно быть», - прокомментировал посторонние звуки Акутагава, устало поправив повседневные очки. «Ты мне ответишь за крысу. И на любовь свою к тебе не посмотрю», - шипяще, точно испорченный радиоприёмник, пробурчала ты, мстительно шаркнув по застывшему цементу в последний раз. В груди образовалась пулемётная очередь ревностных ударов от стылого осознания того, что он позволяет себе общение с другой. Привыкнув к тому, что только тебе он позволяет зарыться в илистое дно его души, ты больше не могла допустить мысль, что там найдётся место для другой – значит, она была особенной для него. Ожидание разговора с ним тянулось густым коллодием, полосуя твои нервы заострённой секирой. Когда молодой человек навестил тебя, ты растерялась, не зная, как правильно начать разговор, не превратив его на грани истерии в фарс. - Рю, что это была за девушка с тобой, с которой ты так мило общался возле стоянки? – ты пыталась спросить это предельно спокойным голосом, но тот был утрамбован в ячейку нервнозности. «Мне сейчас вырвать ей волосы или позже, как закончится обеденный перерыв?», - мысль, накрывшая дождевым облаком твой ясный ум, душила твоё самообладание. - Это моя сестра, - с уверенностью полиграфолога ответил обладатель Расёмона. - Да неужели? – твои брови взмыли вверх, информируя собеседника о кипящей иронии. Ты выпалила первую придирку, которая пришла тебе в макушку: - Что-то она слишком красивая. - Что? Бледное, как лепесток цинерарии, лицо Рюноске исказилось тенью претензии к твоим оскорбительным словам. Ты запоздало дала себе оплеуху, признав, что данный упрёк полетел булыжником в огород внешности возлюбленного. - Нет, я не имела в виду, что ты не привлекательный... – сдавленно проговорила ты, вытирая испарину на лбу; от переизбытка волнения аквамарин вен на лице вылез наружу, образуя целую карту рек. - Ах, ладно, давай начнём заново. Я приведу тебе аргумент, против которого ты не сможешь выкрутиться, - объявила ты уже более собранно, заранее подготовив речь. - Тогда откуда у неё брови, а? А? – с нажимом допрашивала ты, неестественно выворасчивая голову на каждой первой букве алфавита в вопросительной форме; с виду тобой будто овладел бес, вынуждая твоё тело платистично и пугающе извиваться, но Акутагава, привыкший к твоим странностям, оставался сдержанным. - Ну и что ты скажешь на это?! Несмотря на абсурдность ситуации, твоя настойчивость добилась своего; Рюноске, вопреки виду усталости от умственно отсталой пациентки, не желал изводить тебя мучительным чувством ревности. Разумом он понимал, что вас с Гин уже давно стоило свести, и данный казус подтолкнул его к решительным действиям. Ты долго приходила в себя, встретив у порога дома их семейства миловидную девушку, чью внеземную красоту больше не скрывали маска и брюки – она предстала перед тобой в лёгком платье, которое спускалось арктическим лёном почти до её миниатюрных пят, и смущённо улыбалась тебе в скованной позе, противореча своему первому облику ниндзя. Скромная и хрупкая, она была похожа на экзотическое растение, с которого требовалось сдавать малейшие пылинки. - Так это правда? – вопрошала ты в пустоту, хлопая увеличенными, как под лупой, глазами. - Гин-чан, ты такая очаровашка! Ты настолько красива, что по тебе плачет инквизиторское пламя! Акутагава-младшая встретила специфичный прототип твоей лести сконфуженным миганием глаз. - Это… был комплимент? – робко и осторожно, чтобы не задеть твои чувства, уточнила несмышлённая в таких делах Гин; она снисходительно улыбалась тебе краешком губ, как ребёнку, который ожидал положительной реакции со стороны на свои мини-реверансы. - Да! На одном дыхании фанатично выпалила ты с такой искренней, детской улыбкой, будто она была вытатуирована у тебя с рождения. Брюнетка опешила от твоей эмоциональности, с которой ты охотно тянулась к ней, как к старшей сестре, чьё призвание ты мечтала завоевать, задобрив непосредственной лестью. Брюнетка вопросительно посмотрела на брата, который всё это время стоял позади, безмолвно следя за вашей дискуссией, точно преданный охранник; Рюноске понятливо кивнул, намекая сестре, что ей не стоит искать подвох в твоём репертуаре и что твоя экспрессия не лечится, и брюнетка безоговорочно доверилась родственнику. Несмотря на расхождения в вашей речи, Гин, вопреки недопониманию, поняла, что это был самый трогательный комплимент в её жизни. Поздние пионы смущения красноречиво украсили семейную белизну её щёк. - П-пожалуйста, перестань... – приглушённо пробормотала девушка, стесняясь собственного отклика организма; она отвела в сторону глаза, в которых полыхал огонь благодарности. Твои глаза засияли ярче метеора Болида; ты плавилась в австралопитековском восхищении от её женственной натуры – она напоминала тебе плюшевого зайчонка из твоего детства, с которым ты любила постоянно спать в обнимку. Глядя на смущающуюся Гин, ты испытывала только два горячечных желания: засмущать её до полуобморочного состояния и долго-долго прижимать к себе, как реликвию своего младенчества. - Ой, да ладно тебе! – беззаботно махнула ты рукой, пытаясь взрастить её уверенность в себе. - И почему ты всё время ходишь в маске? Если бы не она, то ты бы уже давно завоевала сердце Тачихары! Этот дуралей уж точно проглотит все свои оскорбления, когда увидит тебя в таком сногшибательном амплуа, и обратно завяжет свой заплетающийся язык только для того, чтобы признаться тебе в ошибках прошлого, когда он не замечал такую красавицу. Изобилие комплиментов повергло Гин во временную прострацию; её будто неожиданно назначали королевой, вырвав из территории привычных трущоб, и она, законно качаясь на чудесной гойдалке, всё ещё жеманно отнекивалась от естественных подношений поданных. - Ты мне льстишь... – пряча за угольными волосами карминные ланиты, застенчиво отмахивалась она. - Не стоит... Ты вознамерилась добавить ещё одну порцию своей бурной любвеобильности, как в ваш диалог вступил угрюмый Акутагава, разбавив идиллию между вами враждебной фразой: - Если этот придурок посмеет только подойти к моей сестре, я встречу его Расёмоном. Его родственница, заключив ладони в замок, смиренно опустила голову – для неё это было обычным явлением. Рю походил на морского ежа, который прятался в перламутровых крупицах песка, чтобы в один неожиданный момент вонзить иглы в того, кто потревожил его уютное гнёздышко. Своим тяжёлым вздохом ты коротко выразила своё мнение по поводу агрессии возлюбленного. - Повезло тебе с таким заботливым братцем, как Рю-чан: он не даст тебя в обиду, - бодро начала ты перечислять плюсы эспера, плавно пересекая в область, где тебе требовалось чуть поникшим голосом рассказать о побочных эффектах опекунства. - И в девках, по всей видимости, оставит. И на Рождество у нас на ёлочных иголках вместо игрушек будут висеть ухажёры... Но не будем о будущем, - весело махнула ты руками, закончив тираду на непринуждённой шутке. Гин сразу гостеприимно приняла тебя в свою семью, пусть ей и приходилось испытывать с тобой своеобразные конфузы. Ты обзавелась привычкой, которая возникла на почве дикого умиления, как к беззащитной зверюшке, ворковать с ней, что крайне смущало девушку. «Ой-ой, Гин-чан такая прелестная даже утром, что из-за её ослепительного шарма я забываю почистить зубы к завтраку!», - распеваешь ты ей при встрече, вторгаясь в её спокойствие буйным циклоном, после которого в её голове остаётся беспорядок. Брюнетке непривычно столь пристальное внимание, которым ты её охотно балуешь, поэтому между вами кроится почти незаметная нить напряжения со стороны Гин, которая втайне считает, что тебя временами слишком много. Однако по большему счёту ты радуешь её и даришь солнечный свет своим присутствием в бессолнечной лагуне Рюноске, который незаметно расцветает с тобой. Счастье за брата уже даёт ей большой повод быть всецело расположенной к тебе, перевешивая на чаше весов будничные неловкости между вами. Подверженная влиянию Амура из-за его стрел, которые живут в тебе с тех пор, как ты встретила Рю, ты навязала себе идею найти сестре возлюбленного молодого человека, чтобы ей также было не столь дискомфортно в вашей паре. Ты пообещала взять на себя роль заботливой старшей сёстры для неё, которая поможет ей обрести популярность среди мужского пола. Гин не одобряла эту идею, но твои переливающиеся радугой глаза покорили её, заставив титановый барьер сопротивления рухнуть. Первым делом ты устроила ей походы по магазинам, в которых вас сопровождал верным псом Акутагава, не совсем доверяющий твоим сумасбродным планам, как и здешним юношам, которые могли ухлестнуть за двумя одинокими девушками. - Что на вас надето? – голос, будто обмакнутый в Северо-Ледовитый океан и застывший на полуслове твёрдым льдом, встретил вас у выхода придирчивостью. - Милые платья, - объяснила ты, демонстративно покружившись балериной; Гин по твоему сигналу более зажато пригладила своё. - Тебе не нравится? Рю нервно выгнул бровь, надменно разглядывая нечто, больше похожее на пеньюар. Воспалённое негодованием воображение поспешно нарисовало картины, где вас преследуют приторные жентмунты, которых бы он с радостью обратил в фарш. Твоё приподнятое настроение смыслом прудом разочарования при следующей фразе: - Они слишком короткие. - Рю-чан, они до колен, - изнурённо полуприкрыв глаза, резюмировала ты, словно в сотый раз объясняя простой трюизм консервативному возлюбленному. - Ноги - самая завидная часть женского тела. Хоть чуть-чуть они должны быть приоткрыты для привлечения внимания, это не показатель вульгарности. Своим непристойным мышлением ты подкинула ещё больше дров в эманацию его злости. Обладатель Расёмона невольно представил окруживших вас человекоподобных гиен и падальщиков, от которых его хлипкая, как заплесневелый и проросший мхом древний домик на дереве, стойкость потерпела колоссальную деформацию. Если бы способность позволяла ему обращаться в огнестрельное оружие, его выбор пал бы на панцерфауст – масштабный и надёжный взрыв с одного выстрела. - Раздевайтесь, - не желая заниматься моральным разложением от собственной ревности и ждать, когда девушек, принадлежащих исключительно ему, увидят в непристойном свете, строго приказал он, как бойкий командующий гарнизона. - Эээ? – протянула в глубоком ступоре ты, машинально прикрыв интимные части тела руками. - Что…? – присоединился к тебе тихий, как растворяющиеся аккорды пианино, голос настороженной Гин. Вы обе незаметно прижались к друг другу, как попугаи, боясь остаться без крова на публике. - И переодевайтесь, - ничуть не обеспокоенный вашими реакциями, невозмутимо завершил свою команду Рюноске, на которую вы облегчённо вздохнули, отстранившись друг от друга. - Так, стоп, – опомнилась твоя персона. - Рю, а в чём нам тогда ходить? Будто заранее продумав исход вашего променада, Акутагава, несмотря на испуганные визги посторонних покупательниц, дал волю своему плащу; обсидиановые удавы по форме словно вырвались из густоты нефти и бережно увили ваши тела, навсегда уснув на них, как лягушки в анабиозе. Неординарный костюм, который был маловат тебе по размеру, - Рюноске, не умея контролировать свою силу во время эмоциональных всплесков, неосознанно стягивал твою плоть, - вызвал у тебя прилив отторжения; ты бросила на молодого человека осуждающий взгляд, который требовал банальной любезности в поведении, но тот и не повёл ухом – Рю упрямо стоял к вам спиной, ожидая, когда вы пойдёте за ним в таком виде. - Лучше бы не спрашивала, - фыркнула ты, принудительно сдавшись под его напором; обиженно скрестив руки на груди, ты направилась в сторону дома, ожидая словесную поддержку от Гин, которой приходится терпеть это на протяжении всего существования. Но и на данном этапе тебя ждало глубочайшее разочарование. - Знаешь, так даже лучше, - покладисто прокомментировала старания брата девушка, интонируя мягкостью, которая смогла бы спродуцировать и в тебе покорность к его неоспоримым решениям. Ты дёрнулась, посмотрев на сожительницу, как на последнего предателя, из-за которого распалась целая цивилизация; твоему возмущению не было предела – против тебя будто была вся плерома. Ты шла, пиная по пути камни, и прожигала спину возлюбленного ненавистным взором с притаившейся фразой-коброй: «Я тебя запомнила». - И ты туда же, Гин-чан? – поинтересовалась ты, надеясь услышать сомнения от неё хотя бы из женской солидарности, но получила в ответ ошеломляющий кивок и миролюбивую улыбку. - Чёртовы гены! Со временем Гин смогла реабилитироваться в твоей компании и прикипеть к твоим причудам. Отныне твои сумбурные комплименты больше не тревожили её – она сумела ужиться с ними, как со сварливыми, но по-своему милыми котами, пусть и продолжала реагировать на них однотипно: румянцем и просьбой остановиться. Ваша совместная жизнь действительно напоминала сестринские посиделки, где старшая пыталась приспособить младшую ханжу к современному течению жизни. Брюнетка была не в силах отказать тебе в твоём рвении найти ей молодого человека; ты была столь полна энтузиазма, что ей попросту не хотелось так резко осушать его резервуар, поэтому она, подобно марионетке, подчинялась твоим проказам. - Рю-чан, если ты пытался обнять его, то это были очень грубые объятия. Можно в следующий раз без Расёмоновых нежностей? Уже в который раз отчитываешь ты возлюбленного, который запустил торпедой в космос очередного ухажёра Гин. Насупливаешь брови, раздражительно топая ногой, но на призвание совести Акутагава реагирует взглядом, полным правоты. - Сколько раз повторять тебе, что я не подпущу к своей сестре этих убл*дков? Фраза упала тяжёлой гизармой, которую тебе не поднять; придавленная ею, ты могла только барахтаться упавшей на панцирь черепахой и сипло выдавливать из-под груза свои аргументы. «Рю такой собственник… Это мило, но не сейчас». - Но они все хорошие! Пара чёрных, как ночь в затмении, глаз пронзительно уставилась на тебя, будто ты сказала что-то лишнее, запрещённое в этой коморке. Ты трусливо сглотнула, ощущая себя под прицелом винтовки – эспер выглядел как профессиональный снайпер, который точно не промахнётся под слоем гнева. - Особенно тот, что выразил желание заглянуть ей под юбку. Ты виновато потупила взор, словно именно тебя обвинили в недержании своей развращённости. - Ну, попадаются и бракованные товары... – начала оправдываться ты, как перед придирчивым преподавателем, у которого тебе ещё сдавать важный экзамен. – Но… знаешь, это у мужчин нормально, разве нет? Ты ведь тоже наверняка заглядывал мне под юбку при первом знакомстве, верно? Глаза парня взметнулись на лоб, но при этом оставались мрачнее апокалиптического небосвода; он смотрел на тебя так, будто ты обвинила его в невозможном. Ощутив, как твой привычный мир потерпел мощный переворот, ты пристыженно отвела взор; чувствовалось, будто Акутагава совершит реестр твоего языка, который оклеветал его глубинную целомудренность. - Та ты не смотрел…? – удивлённо переспросила ты, получив в ответ непроницаемое выражение лица; Рюноске по-военному стоял на своём и оставался непоколебимым, подобно кряжу. – С одной стороны, я очень ценю это. А с другой… Я была тебе настолько не интересна? Ты правда не хотел взглянуть разок хотя бы одним глазком? – нелепо навязывалась ты, ощущая себя в тесной цистерне разочарования. Эспер, чья психика пошатнулась маятником, разглядывал тебя, как сумасшедшую циркачку, но из любви примирился с твоим поведением, положившись на твою трансформацию в будущей зрелости. – Ладно, оставим этот разговор на потом. Но ты не можешь вечно изолировать свою сестру от других! Она ведь ещё юная и цветущая девушка, которой пора найти своего единственного! Верно, Гин-чан? Девушка чувствовала себя беспристрастным судьёй, который наблюдал за прениями адвоката и подсудимого, пытаясь сохранять в этих баталиях трезвость и справедливость ума. Она глубоко вздохнула, собираясь с моральными силами; два человека давили на неё со всех сторон, как изверги на клетку с беззащитным зайцем, требуя её дать правильный ответ. Больше не было смысла что-либо скрывать, становясь фруктом раздора для своих близких людей. Она сделала робкий шаг в твою сторону, словно готовясь с сожалением вынести тебе приговор. - Старшая сестра, мне хорошо с вами обоими. Больше мне никто не нужен на данный период. Ты удивлённо приоткрыла рот, переведя взгляд на Рюноске, который с едва заметным превосходством ухмыльнулся; ты мысленно послала ему оплеуху. А затем обратила внимание на скованную Гин, которая казалась ещё более хрупко-хрустальной, как лекиф. - Но... почему ты тогда не сказала мне, что мои старания бесполезны? Брюнетка замялась перед ответом, но ты терпеливо склонила голову, не торопя её мысли собраться воедино. - Я... боялась расстроить тебя, (Твоё имя)-чан, - признание далось ей с непосильным трудом – Гин будто собиралась спрыгнуть с горы Татеяма. - Ведь ты так старалась для меня, что мне было неловко останавливать тебя. Несмотря на то, что твоя сожительница заживо горела в своём стыде, ты ощущала, как тебя прошил целый панцершрек. Тебе стало неловко за свою назойливость, которая ослепила тебя, не позволив увидеть очевидное. - Гин-чан, тебе стоило сразу сказать об этом, - поникнув, сказала ты. - Просто... я привыкла думать, что все юные девушки мечтают о парнях. И так как ты являешься моей официально младшей сестрёнкой, - а я желаю тебе только счастья, - я хотела найти для тебя такого же прекрасного молодого человека, как твой брат. Ну, только не такого ревнивого и немного сумасшедшего. Сумев выкрутиться шуткой, на которую Рю закатил глаза, вы обе пришли к взаимопониманию, достигнув некий парамит. Гин выпустила очаровательный смешок, радуясь тому, что всё наконец-то встало на свои места, что вы все вместе выбрались из запутанного колеса сансары. - Спасибо за твои старания, (Твоё имя)-чан, - марципановым голосом поблагодарила тебя Акутагава-младшая, выглядевшая сейчас умиротворённее буддиста. - Ты - лучшая старшая сестра, которую я только могу пожелать.

Glasslands – Demons

Юмено Кюсаку: зная о твоей врождённой сердобольности, Рюноске позаботился о том, чтобы ты не знала о существование данного субъекта, который славился своей дурной репутацией среди мириады эсперов. Тебя берегли, как кольцо Адваранаут, принадлежащее Богу обмана Локи, пока ты лично не узнала о неком Кью. Выжидающе стоя у двери босса, ты подслушала разговор Мори о заключённом мальчике; твоё сердце болезненно загалопировало. «Они держат взаперти ребёнка?», - взорвалось в твоей голове; виски запульсировали от боли, а кровь подогрелась гневом. Но ты понимала, что действовать на чувствах – не лучший выход. Втайне от Акутагавы ты добилась доверия у Огая, собрав побольше информации о Юмено и в конце напросившись присмотреть за ним, поскольку мальчику требовалось выходить в свет под тщательным наблюдением. Заручившись уважением Огая, ты смогла с лёгкостью добиться поставленной цели - наведаться в некий изолятор Кюсаку. Только увидев заключённого, ты пропиталась к нему искренним сочувствием; как они могут держать ребёнка в клетке? И разве может быть такое чудо чудовищем, каким его описывают другие мафиози? - Привет, Юмено-кун, - бодро поздоровалась ты с мальчиком, желая расположить его к себе задорной улыбкой. - Мори-сан разрешил мне присмотреть за тобой. Надеюсь, мы поладим. Кью не воспринял тебя всерьёз; слабая, изнеженная девушка, которой повезло больше, чем ему – она была на свободе. Он ненавидел каждого, кто дразнил его этим, и зловещая натура, привитая «Догрой Магрой», всплывала наружу в завуалированном под вежливой улыбкой оскале. - Вы пришли отвести меня во внешний мир? - Нет… ещё рано, - замялась твоя персона, не желающая опускать грёзы ребёнка на землю. Огай дал разрешение на ознакомление, а если всё пойдёт, как по маслу – появится привилегия в виде сопровождения. Тебе не хотелось заявлять напрямую о том, что ему стоит ограничиться нынешними реалиями, поэтому смягчила правду. – Но через пару дней мы можем пройтись где-нибудь недалеко от Мафии. Ты только подожди немного, хорошо? Юмено недобро сощурился на твою улыбку; она казалась фальшивой и излишне приторной. Он любил сладости, но те, из которых сделана ты, он бы растоптал в пух и прах. Ты ещё одна из тех, кто кормит его пустыми обещаниями, и от этого его злость была на вершине айсберга. - Тогда развеселите меня! – чуть капризно потребовал он. - Сидеть взаперти очень скучно, поэтому я жажду каких-нибудь развлечений. Ты озадаченно провела пальцами по подбородку, даже примерно не предполагая, как может в этом тёмном и сыром месте разгуляться фантазия. Ты и сама жаждала выйти с ним наружу, а не покоиться пойманной птицей за мрачной решёткой, которые давили на разум и тело, мешая мыслить оптимистично. - Вы не знаете? – прервал твои размышления мальчик, на что ты нервно дёрнулась, спеша оправдаться. Но, к твоему счастью, Юмено пошёл на некую уступку. - Хотите, я тогда сам покажу Вам фокус? – спросил мальчишка, широко улыбнувшись; ты не заметила, что в этом сплетении скрылась кровожадность - Конечно, буду рада посмо… Ты запнулась на слове, когда ладонь Юмено коснулась твоей – там появился чёрный отпечаток. Ты хотела уже было снисходительно похвалить его за фортель, но внезапно почувствовала дикое головокружение, как при мигрени. Ты пошатнулась в сторону, оперевшись о стену, пока перед глазами всё расплывалось, точно после пребывания не каруселе. Клейкие ощущение тормозило твои рефлексы. «Что со мной происходит…?», - ты впилась в пульсирующий висок, чувствуя, как на черепную коробку надели стягивающий корсет, норовящий раздробить её содержимое. Паническая атака играла стробирующим импульсом. Кюсаку, наблюдая с садизмом за твоими реакциями, похлопал в ладони. - Ну же, сестрёнка, покажи мне, насколько ты можешь стать безумной! В следующую секунду в череп будто вонзили ланец; ты пала на колени от сокрушительного натиска. Уши заложило, словно после посадки самолёта. Юмено представился принцем личей, который раскрыл свой филактерий, где покоилась месть за его заточение – ты была проклята по ужасной случайности; он сорвал на тебе злобу на весь мир и организацию, которая неуважительно относилась к его существованию. Мальчик горделиво улыбался, глядя на свои труды – ты стала похожа на зомби: голова жутко наклонилась, как у марионетки, омертвелые глаза увеличились, пустив несколько густых чернильных слёз, а движения стали механическими. Звуки слились в единую полифонию. Тело превратилось в квинтэссенцию страха и боли. Ты перестала контролировать себя, но явственно ощущала, как всё изнутри с треском ломается напополам. Проклятие распространялось, как вирус: всполохами жжения по всей будто бы изломанной плоти, которые вырывали утробные крики и мольбы о помощи, которая не придёт. Помутнённым взором ты прочитала это в глазах Кюсаку, чья способность руководила твоими желаниями. - Разве это не весело, когда твою жизнь превращают в кошмарный ад? – маниакальная улыбка, взлелеянная наслаждением при виде чужих мук, расползалась по кукольному лицу мальчика. Ты не ведала о том, кто тво друг, а кто – враг. Оставшись с тобой наедине, Кью позабыл в своей инфантильности о том, что ты представляешь из себя угрозу и для него. То, что он беззаботно сел на свой стул, покачивая из стороны в сторону ногами в ожидании фрик-шоу, стало катализатором для твоего прогрессирующего безумия. Пустующий взгляд, как у мстительного ожившего трупа, пал на его улыбку, которая начала постепенно стираться с чужого лица. Ты протянула вперёд руки, впившись по постороннему велению, которые нашёптывал тебе голос дьявольского отродия, в шею мальчика. - Гх… - застонал Кюсаку, импульствно барахтаясь под твоей силой; он смотрел в глаза бездушного и беспощадного чудовища, которое создал почти своими руками, и плавился в своём животном ужасе. Твои пальцы неосознанно сдавливали горло мальчика, деформируя его речь и поступательный кислород, который начал неизбежно истончаться. – Я… н-не х-хотел… этого…! Через плотный текстильный завес в голове ты смогла услышать его тихий голос. Слова, вонзающиеся когтями скопов, дерущие, вырывающие. Ментальная боль. Они врывались сквозь помутнение разума, который был ещё способен сопротивляться; в мыслях ты предполагала, что подобная участь постигла тебя только из-за того, что ты атаковала хозяина уродливой игрушки. Даже когда голос Юмено, закатывающего глаза, начал стихать, ты усилием воли прокручивала его, чтобы придать себе стимул, чтобы страх зайти дальше, мотивирующий замедлять процесс разложения рассудка, ни на минуту не исчезал. Ты чувствовала инферальную боль от того, что пыталась удержать себя от фатального исхода неравной битвы. Проще было поддаться влиянию проклятия, но ты не могла позволить себе проиграть. Голос, твой и не твой одновременно, второй латентный, врывающийся в разум инвазией, вторили: «Борись! Сопротивляйся! Ты не можешь убить того, кому ты хотела помочь!». Один-единственный луч света прорывается во тьму бестактно-округлых форм. Ты отражаешь его, преломляешь, и твоё сознание, затерянное где-то меж жидких молекул, сонно возвращается в строй. Подтягиваясь к свету всем своим существом сквозь раздирающую боль, ты ослабляешь хватку на шее мальчика; тот почти замертво падает на пол, судорожно откашливаясь. Ты остаёшься самостоятельно бороться со своим недугом. Проклятие пытается упрямо уничтожить твой дух, но незримые силы благоволят тебе, возвращая к жизни обронённый осколок твоих стремлений. «Я справлюсь! Я справлюсь!», - кричала ты самой себе, пытаясь найти выход из лабиринта плена: бесконечно, непрестанно меняющий лабиринт, аллегория мира. Во мгле кукла привязала твои руки к батарее, мешая дотягиваться до своего физического тела. Ты тянула их изо всех сил, раздирая кожу и, кажется, кости. Тянула со скрипом в зубах, до жалобного хряска эмали. Ни на минуту не позволяя себе прислушаться к паукам-сомнениям, которые ждали своего часа, чтобы забраться под ослабевшие трещины души, дабы оплести её своей секрецией. Ты прорываешься сквозь полуразложившийся пейзаж, и связи с цепями распадаются на звенья. Раненая, но не сломленная, ты приближаешься к откашливающемуся мальчику; механически протягиваешь к нему руки, на что Кью затравленно вжимается в стену, мечтая раствориться в её загробном холоде. Последние чернила выплёскиваются ручьями из твоих глаз, а вместе с ними вытекает и проклятие; зловещая кукла Юмено падает со стула, а твои руки, которые ты наконец-то взяла под контроль, мягко накрывают плечи ужаснувшегося мальчика. Несмотря на пережитый ужас, Кюсаку чувствует исходящее от тебя тепло, выбравшееся из бездны мрака, ожившее и засиявшее флюоритом. Он плачет: не то от страха, не то от облегчения, что собственная ошибка подошла к концу. Ты тяжело дышишь, сбрасывая с себя липкие остатки кошмара; лёгкие были будто заполнены до краёв ледяной водой. Но ты не позволяла себе отдохнуть от живительных вдохов и выдохов, и ни на секунду не ослабляла свои объятия, совершенно не чувствуя ненависти к ошалелому Юмено; его подлинные слёзы омыли нарастающую злость к его поступку. Человек, который раскаивался, не мог так непрерывно рыдать. Кью напал на человека, который сейчас обнимал его, и, разрываемый бесконечным стыдом, хотел умереть в мучениях. - Я… я н-не хотел такую с-силу…! – навзрыд кричал он, захлёбываясь слезами; ты туже стиснула его, будучи атакованная безмерным состраданием к потерянному ребёнку, и пыталась внушить себе, что передаёшь ему через своё тело положительную энергию. - Я понимаю… - жмуря глаза, чтобы не расплакаться самой, прошептала ты хриплым голосом. - Всё будет хорошо, Ю-кун… Я не злюсь. - Я не просил её! – продолжал надрывно вопить эспер, вцепившись в тебя, как в спасательный круг; ему чудилось, что он тонет в чёрном-чёрном море, а ты, его единственное спасение, медленно вытягиваешь его из хронического мира, где ему самое место. Твоё сердце разрывалось на части; оно предстало хрупким орехом, который раскалывался от каждого его пронзительного слова. Ты не знала, как помочь ему, и осознание собственной беспомощности угнетало тебя до жажды банально пасть на колени и начать молиться, надеясь, что это когда-нибудь возымеет отклик, какой обещали сумасшедшие фанатики. - Я знаю, - успокаивающе шептала ты, стараясь найти оплот из этого ужаса не только для него, но и для себя. Пока ты держала его в своих руках, говорить становилось легче, а онемение в теле постепенно исчезало; в тебя словно ввели транквилизатор, успокоивший издёрганную в агонии душу. – Ты е виноват в том, что родился таким. Никто не виноват. Нужно… просто учиться контролировать свою силу. Это… всего лишь маленькое препятствие в твоей жизни, чтобы добиться белой полосы в ней. - Но как… - Юмено бессознательно вдавил ногти в твои рёбра; ты поморщилась, но не стала выражать протест. «Так нужно… Так правильно. Я вытерплю любую боль, если это только облегчит его», - ты забила эту мысль дюбелем в свою голову, ещё крепче прижав к себе хрупкое, как сурьма, тело мальчика. – Я не знаю, как это сделать… - Я постараюсь помочь тебе, - пообещала ты, отстранившись на минуту от мальчика, чтобы заглянуть в его глаза; ты представила, что обладаешь сверхъестественной способностью, которая передаёт через взгляд силу визави. Но Кюсаку даже не понадобился такой дар – он и без него смотрел на тебя, как на легендарного героя, который сулил ему окончательное освобождение от злого рока. Глядя в эти глаза, полные детской веры, ты уже поклялась себе в мыслях, что не оставишь его в одиночестве. – Мы правимся как-нибудь вместе. Вдвоём будет легче… и веселее, - ты постаралась беззаботно улыбнуться, и Ю поверил твоей вымученной улыбке – в его тёмном сердце наконец-то растеклось животворное тепло. После произошедшего ваши отношения изменились; Юмено начал видеть в тебе свой единственный луч света, а ты обрела цель вытащить его из вязкой топи, которая уничтожает его глубинную человечность. Гематомы и прочие следы насилия, которые остались после первой встречи, ты скрывала от других за длинной и плотной тканью, чтобы никто не осмелился разлучить вас. Ты поклялась себе нести это тяжёлое бремя до конца, научилась избегать допросы Акутагавы, который уловил тебя за частыми побегами в темницу Кюсаку и дарила по возможности Юмено чувство детской безмятежности. Ту Пасху ты провела не только с Рю; глубокой ночью, когда он отправился на миссию, ты воспользовалась моментом и навестила Кью, угостив его Пасхальными подарками. Вы оба чувствовали, как от вашей взаимосвязи по моральным ранам растекался толуанский бальзам, и ты ощущала в душе абсолютную дхарму, в которой соблюдён космический порядок, пока он разглядывал узоры на яйцах и грезил о том, что тоже сможет когда-нибудь присоединиться к тебе. Его слова задели тебя в самоё сердце. Грудь жалостливо стеснилась, не вмещая в себя огромную скорбь и невыплаканные за его судьбу слёзы. Ты отринула все наставления Моим и без страха получить наказание за самовольность и сказала ему с уверенной ухмылкой: «А знаешь, мы можем устроить Пасху и завтра. У праздников не обязательно должна быть дата. Если душа цветёт, мы имеем полное право перенести это в реальность – никто нас не осудит. Поэтому завтра у нас будет повод сходить вместе в магазин за лучшей краской». Ты почувствовала то самое цветение в своей груди, увидев первую счастливую улыбку Юмено, и, надёжно спрятав её в футляр своей памяти, воинственно обещала защищать её. Всегда. Даже если весь мир будет против тебя. Даже если тебя остановит сам Рю, что и произошло с тобой на следующий день, как Хироцу доложил ему о твоём поступке. - Какого чёрта ты забыла у него?! Вопрос прозвучал выстрелом из пистолета «Хеклер и Кох», прошив твоё вспугнутое сердце. В его чёрных глазах не было и проблеска на милость, словно там произошёл геноцид всего живого и радостного. Ты ощущала себя ничтожной песчинкой, пока его мрачный силуэт возвышался над твоим беззащитным телом. Ты была уверена, что тебя грубо прижмут к стене, вцепятся в плечо, словно когтистой лапой, и раздерут кожу, уча методом боли жизни. Но ничего не происходило; Рюноске выглядел так, будто он находится на грани, но держал себя из последних сил, что позволило тебе заговорить. - Всего лишь давала бедному ребёнку то, что он заслужил и что несправедливо отняли у него, - пряча страх перед возлюбленным, с напускной храбростью ответила ты, гордо расправив плечи. Акутагава испустил тяжёлый вздох. Пороховница его терпения была почти опустошена, но, встретившись с твоим альтруизмом, который когда-то вытащил его из топи, он закинул туда запасные остатки. - Твоя наивность когда-нибудь погубит тебя, пока меня не будет рядом, - строго проговорил он, чеканя каждое слово, делая его металлическим, чтобы у тебя не появились ь возражения. - Он - опасный монстр, который может в любой момент выйти из строя. Не ведись на его напускную беззащитность. Ты подступила ближе к возлюбленному, тихо вздохнув; рядом с щекой Рюноске повеяло теплом, от чего он слегка вздрогнул – ты знала, как правильно утихомирить зверя внутри него. Он смотрел на тебя и прокручивал в голове шелест твоего дыхания, которое слишком коротко обласкало его весенним листом. - Это люди, которые плохо обращались с ним, сделали из него чудовище. Если бы мы все мягче относились к Ю-куну, он бы научился контролировать свои силы, поверив в себя. Как и ты когда-то, - сквозь плотный вельт его самообладания прорвалась твоя последняя фраза, которую ты подчеркнула повышенным тоном. - Не так уж и мало у вас расхождений. В тебе есть всё, чтобы разобрать его самоконтроль кусочками синтепона, и есть улыбка или ласковое: «Успокойся, пожалуйста, Рю», чтобы сшить всё заново. Почему-то на ум ему приходят голотурии: существа со своей специфичностью, но при всей своей странности они создают ванадий, без которого не были бы созданы востребованные всеми автомобили. Без тебя же не вырабатывался смысл его жизни, повод уменьшить злость, причина быть покладистым хоть с кем-то. С тем, с кем не стыдно быть непозволительно милосердным. Рю привычно хватает тебя за руку, но в этот раз, несмотря на неотъемлемую грубость, в ней была заключена приглушённая нежность. - Если он причинит тебе боль, - Акутагава прислонился лбом к твоему лбу, чётко продолжая в твои уста горячим полушёпотом, - я убью его без промедлений. Слова – густой меликрат, которым ты ненасытно упиваешься. Тебе стыдно за то, что ты посмела испугаться его напора – он ведь всего лишь защищает тебя, как рыцарь, который владеет мечом лучше, чем красноречием. И всё же он был лишь твоим рыцарем, которому ты была готова простить любую ошибку, зная, что он совершает её лишь из неумелости. «Ты не умеешь говорить комплименты, не умеешь быть романтичным, не умеешь выбирать подарки. Но ты умеешь радовать меня одним своим присутствием, существованием, голосом, дыханием, взглядом. Ты нужен мне таким, какой ты есть, как никто другой, мой ласковый зверь. Ты единственный и неповторимый, Рю, и я не прощу себе, если потеряю такое сокровище, которое я искала всю свою жизнь сквозь колючие тернии. Спасибо, что стал моей путеводной звездой, которая выдернула меня из этих враждебных зарослей и показала мне разноцветье мира». Ты поджала дрожащие волной губы, сгорая заживо в своих бесконечных, как космический путь, чувствах, которые поднимались разгорячёнными язычками к горлу - слёзы желали найти прореху в доспехе твоей сдержанности. Твои руки обвили стан возлюбленного, а нос по-детски уткнулся в чужую грудь, словно ища родительского тепла от мороза, поддержку от меланхолии, утешение от горя. И найдя его, ты стиснула чужую фигуру, как свой личный священный Грааль. - Рю, ты моя куропаточка, - ты надсадно засмеялась, несмотря на весёлое настроение фразы, обозначающей у бразильцев высший комплимент; тебе не хотелось плакать даже от счастья, потому что Рю не поймёт – начнёт сразу искать виноватых в твоей скорби. Мысль об этом заставила усилиться смех – преграду, сквозь которую ты не сможешь пролить постыдную солёную влагу. - Что…? – Рю слегка отстранился от тебя, чтобы прочитать на твоём лице расшифровку не то дифирамбы, не то оскорбления. От интонации его голоса ты запрокинула голову, в этот раз заливисто рассмеявшись по-настоящему, без попытки смущённо запрятать свою уязвимость от любви. Смех раскатывался, словно перламутровая рябь по воде, на что брюнет недоумённо смотрел на твою персону. - Ничего, - ты обратно чуть властно прижала его к себе, чтобы спрятаться в его объятиях, в его уютной тьме от всего мира – твой личный остров безопасности и покоя, где можно касаться на гамаке безмятежности и плавать в его дружелюбном для тебя море на байдарке. – Я просто рада, что ты есть у меня.