Цветочная сказка

      Это был обычный, один из самых обычных, выросший на навозной куче Цветок. Неясный, невнятный, маргаритка ли, ромашка, незабудка, анютины ли глазки — ботаники могли бы выяснить, вскрыв его листья под микроскопом. Цветок не разбирал, да и незачем было. Просто грелся, мок под дождём, качался на ветру. Слышал шёпот других, более высоких цветов. — Как сегодня солнце прекрасно светит. Не так ли, товарищи? — Что есть, то есть. Тепло, ярко и прекрасно. — Да, тепло, но если знать тепло зимы, когда лежишь под снегом, когда всё вокруг белым-бело, это просто жара… А, о чём вы, я перевёл тему? — В такие дни очень часто прилетают шмели. Слышно ли вам, как они гудят с другого края луга? — Слышно, что и нервирует. Шумные они. Да и грубоваты. Вот бабочки — совсем другое дело. — А, бабочки… Бабочки — да. Прекрасные создания. Далеко летают, много знают… — Брехня. — неслышно для уха людей фыркала, смеясь, Ромашка. Они с Цветком проклюнулись почти одновременно, но её семечко было просто в земле, гладкой и ровной. — Один слух пустит, и все его пережёвывать станут. — А с чего ты взяла, что это брехня? — Да там такие же солнце и бабочки, как тут. — бабочки и пчёлы, хоть и редко залетали к ним, но всё же были. — А если и нет — нам ли, мелким, траву переплюнуть? Не ветер сломает, так солнце сожжёт, не солнце — так оборвёт кто. Оно тебе надо? “Правда ведь…” — Цветок очень дорожил словами Ромашки и верил ей. То, что она говорила, нередко оказывалось близко к правде. Но оглядев кучу с травой, на четыре бутона его переросшей, и единственной, с кем можно поговорить, Ромашкой, и мысленно протянув листики далёкому “там” с солнцем и бабочками, которое может и убить, Цветок решился. — Надо. Не увидев, не узнаем, так ли оно. — На кой бес ерепенишься? Чего там не видел? — Ничего. И в этом дело. Вдруг там — иначе? Ты со мной? — Ты, мелкий, стебель свернёшь, если туда сунешься... — Это значит нет? — Если туда сунешься один. Цветок тянул листы и лепестки к небу. Просто выжимал, как сам считал, из навоза все минералы для своего роста, наращивая где-то по четверти сантиметра в три дня — малость по меркам людей, но для крохотного цветочка — великие затраты и прогресс. Вытягиваясь вверх, он и Ромашка слышали новые истории, уже о более дальних лугах и ещё более дальних садах, о гордых и прекрасных Розах, о нежных Тюльпанах, о суровых и почти неубиваемых Кактусах. Легенды ещё более раззадорили Цветка, он вытянул корни ещё глубже, чтобы получить из земли больше сил, и неслышно подзывал Ромашку: “Вперёд, подтягивайся, дорастём — увидим!” И Ромашка, иногда ворча: “Я это делаю, только чтобы ты не встрял во что-нибудь”, росла вместе с Цветком, местами чуть перегоняя, иногда даже слегка отставая, хоть и была слегка повыше него. И вот два приключенца уже почти могли прикоснуться свёрнутыми в бутон лепестками к цветоножкам высоких цветов. — Отдохнём. — Ромашку порядочно измотал период бурного роста. Цветок тоже успокоился и развернул овальные бледно-синие лепестки с тёмной каймой. Они дошли. Добрались. Они цвели почти наравне с более яркими цветами, отставание было незначительно. Трава уже не закрывала их, а шелестела рядом, редко тыкая в стебли и шепча: “Здорòв-фо, нович-щки, добралис-сь, молодц-сы…” К ним уже гораздо чаще наведывались добродушные пчёлы, щекотали своими хоботками их сердцевинки. Даже прилёт бабочек из феномена превратился в просто редкость. — Друже, это ж… Прелесть-то какая! — Ромашка восторгалась обновлённым укладом, упивалась им, не вспоминая о прошлых своих словах. — Вот она — прекрасная жизнь! — Рад, что тебе тут нравится. — Цветок не напоминал ей о её прошлом скептицизме — не хотел. Незачем было. Но сам он эйфории Ромашки не разделял — вернее, поначалу тоже радовался, тоже старался вдохнуть ветер новой жизни всеми листьями. Но спустя несколько дней его экзальтация просто… Просто выветрилась, как одуванчиковые семена от лёгкого ветра. Да, солнце, ветерок, пчёлы и бабочки, всё это его радовало, но чего-то не хватало. До одного особого момента. Этим особым моментом был прилёт Траурницы. На лугу она появлялась редко, да и то где-то наверху, где Ромашке и Цветку было ещё не добраться. Видел Цветок со своего места только короткие части древесно-бурых крыльев, изредка поворачивающихся красновато-коричневой стороной с тонким рядом незабудковых пятен и жёлтой каймой. Это была отнюдь не первая виденная им бабочка, не десятая, даже не двадцатая. Однако в ней он ощущал некую инаковость, нечто, что делало её непохожей на бабочек, прилетавших к нему ранее. Что — сам не понимал. — Вы не видели последнее время одну бабочку? — как-то раз поинтересовался он у Колокольчика, одного из самых высоких цветов, росших рядом с ним. — Видал и не одну, их тут стаями летает. Ты какой именно интересуешься? — Коричневая. Зеленоватая снизу, красноватая сверху. Ещё сверху желтоватая полоса и голубые пятна. — Цветок выложил всё, что о ней помнил, знал и видел. Этого было немного, однако он надеялся узнать хоть что-то. — А, эта… Траурница. Редкая гостья. Прилетает жуть как редко. Она нездешняя. — Вот как… И что же делать? — недоступность ещё более подогрела интерес Цветка к таинственной бабочке. — Корень выкопать и бегать! — Колокольчик откинул кверху бутон и раскатился звенящим, громким смехом, слабо ожидаемым от любителя шутить над всеми и сразу, — А если серьёзно, то ждать. Надеяться и ждать. И Цветок ждал. Ждал и надеялся. Иногда спрашивал о ней у других цветов, пытался понять, куда она полетит в следующий раз, и когда окажется недалеко от него. И вот в один момент, когда заметил знакомые зеленовато-бурые крылья, летящие и снижающиеся мимо, Цветок собрался и выдал: "Уважаемая… Траурница. Садитесь. Приземлитесь прямо сюда, вниз. У меня… очень вкусный нектар." Он выпалил это одним духом, без малейшего понятия, что он скажет и как поступит дальше, надеясь только на то, что его услышат. И услышали: Траурница чуть развернулась, села прямо на его сердцевину. — Это вы меня звали? — Да! — Цветок лучился, как капля росы под солнцем: план работает! Теперь он может с ней поговорить. — Вы — Траурница. Я о вас слышал. — Да? Не знала, что я хоть как-то известна. — Хоть как-то, но да. Не обессудьте. И нектарчик попробуйте. Хороший. — продолжал Цветок палить не останавливаясь и не задумываясь. — Что ж, попробую. — Траурница пригнулась к его сердцевине, запустила хоботок. — Да, недурно. Ни разу не плохо. И всё же, что ты обо мне слышал? — Вы… здесь временно. Вы улетите. И снова будете ещё не скоро. И… — к Цветку медленно начало возвращаться благоразумие. Он понял, что больше-то ничего о ней не знает. — А куда вы улетите? И откуда вы, кстати? И были ли вы на других лугах, как этот? Они ведь есть… — вспомнил Цветок рассказы, которые слышал, будучи ещё мелким — Была ли я на других лугах? Разумеется. И были они один другого краше, и летали там пчёлы, как рассыпанные семена солнца, и все цветы там были, как разлившаяся по земле радуга… Цветок слушал это, затаив дыхание, только молча думая об этом великолепии, ибо он и свой-то луг больше слышал, чем видел, а видел только снизу. Если для него родной луг был открытием, то другие он и представить опасался. — А сады? Сады вы видели? И знали ли вы хоть одну розу? — Розы? Знавала их. И не одну. Лепестки у них кручёные, и много их, как капель в дожде, а запах их чувствуется, даже если до них лететь и лететь. Красивы, да. Однако напыщенные они, серьёзные, нудные. С ними не поговорить. И кстати, можно на " ты" ? А то как услышу "вы" ко мне, так их и вспомню и так усики в узел и свяжутся. — Конечно. — Цветку не было известно, как это: усики в узел, но нежелание обидеть загадочную странницу пересилило отсутствие опыта. — Вот и славно, Цветочек. — и рассказывала она ему о далёких лугах, лесах и садах, о прекрасных тёплых краях, о могучих высоких горах и растущих там диковинах, а Цветок молчал и, не отрываясь, вслушивался, до самого заката. — Спасибо за тёплый приём. Навещу. — Траурница улыбнулась ему и порхнула в высоту. Траурница уже несколько минут, как скрылась за травой и высокими цветами, а Цветок всё ещё слабо верил, что это на самом деле происходило. Отступила внезапная решимость, остались лёгкая щекотка в сердцевине, представления о далёких лугах и прекрасных розах и мысли, что ей сказать, когда она вернётся, и как дальше быть. "Да," — думал Цветок, —"она обратила на меня внимание, но это же только начало. Если это никуда не выведет, то зачем всё начиналось? " Ещё очень долго он не мог перестать думать об этой бабочке, обо всём, что она рассказывала. Ждал её прилёта. И через несколько дней нетерпеливого предвкушения он увидел знакомые бурые крылья. — Здравствуй! Ты вернулась! — Да. Я слов на ветер не бросаю. — спустилась к нему Траурница. — У тебя ничего необычного не произошло? — Ну… Нет… Как-то… — что-то очень странное почувствовал Цветок от этого вопроса. Что-то, что ещё не испытывал. — Вчера шмель прилетал, пыльцу собрал. Мило поговорили. А позавчера оса. Посидела, на пыльцу с нектаром даже не глянула, а когда я её с пчелой перепутал, обругала. — У ос и правда характер обычно не подарок. Видела их, и не один раз. Только у пары штук и был более-менее приемлемый характер. Остальные разнятся от просто грубиянов до редкостных скотин. Извини, если грубо. — Нет, всё в порядке. А как это было? — Ой, это долгая история… — и Траурница долго и в красках рассказала, как с одной осой не поделила место на хризантеме, завязалась драка и оса едва её не покусала, и как потом в соседнем саду ей встретился один тюльпан, с которым она до сих пор старается видеться так часто, как может. — И… и какие они, тюльпаны? — Умные они, и душа у них тонкая, нежная. Всем интересуются. Ты мне этим их напомнил немного. Всё-то ты знать хочешь. Цветок стоял в радостном шоке. Та, кто стала ему так ценна, сказала, что он похож на того, кто был ценен ей! Значит ли это, что и он ей ценен? Но не успел он задать этот вопрос, как Траурница вспорхнула, и, сказав ему "Скоро встретимся!" , скрылась вверху. И спустя ещё немного прилетала она, и прилетала не по разу, рассказывая о дальних чудесах и ловя восхищённые вздохи. Улетала она, оставив Цветка с мыслями о том, что же всё-таки эта бабочка нём думает и том странном ощущении, что он испытал, когда Траурница впервые спросила его о делах. Потому что в самом деле, какие могут быть дела у цветка, тем более растущего ниже всего остального луга? Цветок не знал, что он может рассказать той, чьи рассказы открывали ему новые горизонты, не представлял, что ей дать, кроме минут восхищенного слушания, и что вообще могло бы быть достойной платой. — Друг, что-то с тобой странное. — выдернула его один раз из раздумий Ромашка. — С тех пор, как ты эту бабочку увидел, ты сам не свой. Не разговариваешь ни с кем, солнцу не рад, гроз не страшишься. Как из земли тебя вырвали. Рассказывай, что так. — Бабочка эта, Траурница, много чего видала, во многие земли летала. Как начнёт рассказывать обо всём, так и воображения не хватит — столько там чудес! — восхищался Цветок, всё ещё восторженный, — Вот ты слышала, что рассказывали, пока мы совсем мелкие были? Так это — ещё чудеснее. — И ты хочешь дорасти и до тех земель? — хмыкнула Ромашка, усмехаясь. — Не выйдет. Вот даже Повилика, знакомая моя, — вот у кого уж стебель длинный, где-то с 20 моих, — а всё же только от одного края луга до другого доползёт. Где уж тебе. — Да я и не думаю дорастать. Не хватит меня. — А что же ты делать будешь? — А я вот и не знаю, что делать. — невесело признался Цветок, — А только чувствую, что делать что-то надо. Не из земли же вырваться. — Разумеется нет! Будешь ещё из-за всяких россказней корень рвать. А вдруг там и нет ничего такого чудесного? — Да с чего бы ему не быть-то? — Цветку недоверчивость подруги была как удар по бутону, — Что, раз ты не видела — так и нет этого? А раз ты зимы не видела — её тоже нет, что ли? — Зима, может, и есть. Да только ты, дружище, успокойся, да не сходи с ума. — Да я и не схожу. Я просто пути не вижу. Как другу тебе говорю — если она хоть раз, хоть на минуту, будет так же себя терять от моих историй, как я от её — это будет пик моего счастья. Пик, друг мой, предел! — Вот, друже, что я скажу тебе: хорошо там, где нас нет. А по чувствам твоим, так ты один раз возьми, да и скажи ей всё в лицо. Она, по словам твоим, тварь умная, может, вместе чего и сможете. Эх, хотелось бы мне хоть каплю её узнать… — Может… и сможем, — кивнул Цветок. Для вида кивнул, ибо очень сомневался, что это сработает, что примет его загадочная путница. Да, Ромашка вполне могла знать, как лучше общаться: она была гораздо разговорчивей Цветка, чаще начинала знакомство, имела больше знакомых среди луговых обитателей. Но работают ли простые, обычные приёмы на Траурнице, создании иных мыслей и взглядов? Цветок не мог дать ответ, только надеяться, что судьба будет так же благосклонна к нему, как когда он решил прорваться к остальным цветам. Прилетела Траурница спустя пару-тройку дней после разговора двух друзей. — Здравствуй, Цветочек. Я недавно была на соседнем лугу, встретила один Чертополох. Очень весёлый товарищ, даже приятный, при всех своих колючках и чувстве юмора, об которое можно крылья порезать. Ты как поживаешь, солнце не печёт? — Нет, вроде. — Цветку пришло озарение; он внезапно понял, как узнать лучший способ разговора. — Послушай, — ввернул он, — ты говорила, что любишь, когда твои истории слушают, ещё и вопросы задают? — Говорила? Не припомню, но да, это приятно. А вопросы показывают, что слушателю интересно, а если ещё и какое-то своё словцо вставит — тем более. — Шикарно! У меня просто есть подруга, Ромашка, растёт тут недалеко. Она хотела с тобой поговорить. Она очень говорливая, без вопросов и мнения её ты не останешься. Вот посидим с тобой немного, я её и покажу. — Что ж, я заинтересована. А что ты ещё хотел услышать? — Чертополохи — они больше зловредные, как осы, или грубоватые, но дружелюбные, как шмели? — А раз на раз не приходится. Обычно сочетают в разных количествах. Но одно у них неизменно: никак их ни под какие рамки не подстроишь, если не захотят. — и Траурница красочно расписала, как в одном палисаднике, где у неё была семья знакомых маргариток, пытались один чертополох сперва выполоть, а когда не вышло, заставить расти, как другие садовые цветы, что также успеха не получило, и когда те, кто ухаживал за цветами, куда-то ушли, тот буйный чертополох съели козы. — Маргаритки от коз не пострадали? — Они низкие, ниже тебя, их не тронули. Так где твоя подруга? — Вот, — и Цветок протянул лист в сторону Ромашки, куда бабочка и отлетела. И до заката разговаривали два самых ценных Цветку создания, пока он с умиротворением за ними наблюдал, и сердце его переполняла невиданная радость. На закате, по отлёту Траурницы, последним, что он услышал в этот день, было Ромашкино: "Друже, она невероятная!" По прошествии нескольких дней, до следующего прилёта Траурницы, Ромашка не оставляла Цветка, пересказывая ему те истории, которые поведала ей новая знакомая, и, как она уже считала, подруга. "Я корнями чувствую, что ей можно верить", — заявляла Ромашка, размахивая листьями. Цветок соглашался, выслушивал, — в день знакомства он слабо следил за историей, больше был занят своими мыслями, — и радовался, что у них и в этом мнения сошлись. Так у них зародился небольшой, на троих, круг: раз в несколько дней Траурница прилетает к одному, они делятся историей или впечатлениями, она улетает, а друг излагает другу общую картину, потом бабочка прилетает к другому и так в обратную сторону. Каждый из триады получал по две версии каждой истории, и ни один не пытался ни с кем никого поделить. Но в один момент всё повернуло не туда. — Доброго тебе дня, Траурница! — радостно встретил её Цветок в новый её прилёт, — Сейчас что новенького? — И тебе добра. Сегодня ты можешь спросить меня о чём угодно. Как угодно. Сколько угодно. — Вот и прекрасно! Я тут узнать хотел… — и тут Цветок осёкся. Ведь он так и не узнал о её расположении к нему. Да, она называла его милым, славным, умным, но то же он от неё слышал и к Ромашке, а в открытую она в привязанности к нему не признавалась. Что же она о нём думает? Но просто спросить Цветок не мог — иглой в стебель впивалась мысль: а вдруг он напрашивается? Вдруг она скажет всё исключительно, чтоб не обидеть его? "Ладно, — подумал Цветок, — если я ей нужен, она это и так скажет". Подумал, а вслух спросил: — А чем такая щедрость вызвана? Спасибо огромное, но всё же: отчего? — От того, Цветочек, что здесь я уже вряд ли появлюсь. — Что? Неужели… — Я улетаю отсюда. С этого луга. — А надолго? — Навсегда. Может, пролётом буду. Хотя, с чего бы — нет у меня здесь никого, чтобы было у кого переждать. Не нашла я никого тут себе, ни чтобы поговорить, ни чтобы кто смог прикрыть. "Никого? — громом прокатились слова у Цветка в мыслях, — Совсем? А… Ромашка? А… Я в конце концов? Не прикрою, да, ибо мал, но… Разве мы все не говорили? Если нет, то что это было? И где конкретно я ошибся? Что я не того сказал?" Но вслух Цветок не смог этого сказать — испугался испортить последний их разговор. — И… Ты улетишь… К тому Чертополоху? Или Тюльпану? К Маргариткам из палисадника? — Могу у них немного пожить. Но там — как судьба сложится. Я ведь даже не здесь жила, а в дереве на дальнем краю луга. Ты был прелестью, крошка. Мне пора. — И, вспорхнув, она улетела попрощаться с Ромашкой. Цветок смотрел на них, как сквозь туман. Ему виделось, что с Ромашкой прощались они дольше и душевнее, хотя слова были почти те же. Не мог он отпустить тех слов. Над ним будто поставили призму, сквозь грани которой были видны только те его черты, что хоть издалека могли оттолкнуть: и мал он, и незатейлив, и нектар его вкуса лишь среднего, и не может он сдвинуться с места, и цвет его ии форма не цеплял взгляда. — Ну вот! — звякнул досадный вопль Ромашки, выбив его из тумана. — Вот и уходит другая твоя. С концами. Ну, перебьёмся, полон луг бабочек. — Их много, она одна. Она отличалась. — Цветок сказал как бы в пустоту, надеясь на успокоение, а на деле подхлёстывая себя. — Доотличалась, чего бы доброго. Покидает она нас теперь. А ведь как начиналось-то всё… Свёл то-нас ты, ты её к нам привёл. — Стой здесь. — бросил Цветок внезапно твёрдо. — Оставайся на месте. — Ты это куда? Что делаешь? За ней, что ли? Зачем ты так, сумасшедший?! Цветок слышал, как зовёт его подруга, но виду не подал. Вместо этого он напряг последние силы, вытянул листья с лепестками кверху так высоко, как мог, и вытягивая всё из земли, что умел. Вмёртвую игнорируя усталость и крики Ромашки, рос он, будто убегая от земли, вперёд, наверх, к солнцу! Высота в пару его бутонов показалась ему, разгорячённому и прошедшему до этого гораздо дольший путь, сущим пустяком. Оттуда он всё ещё мог видеть и слышать Ромашку, уже тянущуюся за ним и кричащую, чтобы он не делал глупостей, но мог уже и взглянуть на иные луговые цветы как равный. Зрелище ему представилось одновременно великолепное и убийственное: бесчисленное множество цветов, будто взявших цвета от радуги, а форму от великих мастеров перевоплощений облаков, аромат одних цветов шёл через весь луг, другие распространяли его нежно, мимолётно, будто подзывая ближе. Среди всех них Цветок не находил того, в чём бы он мог сравниться с кем-то и, — что говорить о победе! — хоть бы выдержать сравнение. А раз таковы были луговые цветы, то о садовых Цветок даже не думал — знал: отстанет. — Стой! — окрикнула его Ромашка, — Из ума выжил? Выше не вздумай! Цветок посмотрел на неё пристально, в сотню раз пристальней, чем раньше. Увидел ярко-золотистый центр, будто поймавший брызг солнца, в окружении лепестков, белых, как таинственные, неизвестные ему "снег" и "зима". Поймал лёгкий, успокаивающий аромат. — Куда ты? Зачем? Что ты делаешь? — И ты, Ромашка… — будь у цветов слёзы, они бы по лепесткам Цветка лились рекой. — хотя бы ясно, что в тебе можно найти. Ты милая. Ты… ещё найдёшь себе кого… найдёшь, я тебе заявляю. — О чём ты? Что ты в виду имеешь? — Напомни, что ты говорила внизу? Солнце сожжёт, съест или вырвет кто… ещё что было? — Ветер сломает, корень высохнет, землю размоет… Подожди! Не вздумай! — Спасибо. Помогла. И на этот раз. Огромное спасибо. Удачи. — Цветок, погладив листиком с высоты лепестки Ромашки, устремился ещё больше вверх, несмотря на идущие снизу проклятия и причитания. — Давай, Солнце, вперёд! Жги, иссуши полностью! Есть же и лучшие, ярче и выше, их можешь не трогать, есть я, уходящий по доброй воле. Ветер, могучий, сильный и дикий, вырви меня или переломай! К тебе иду, тянусь своим стеблем! Может, раз нужно тебе хоть кого-то сломать, это я буду? Может, тебе хоть я пригожусь? Может, хоть на вырывание я сойду? Ведь нет иных добровольцев. Да, я готов! Сохнет стебель — сохни корень! Не сгорю, не иссохну, не съедят, не сломают, дорасту живым до верха — буду, возможно, и высок и ценен. А не дорасту — так и не годен был, значит. Жги, Солнце! Реви, ветер! Орите, козы! Греми, гроза и лейся, дождь! Я к вам и с вами!