эти пути неисповедимы

Сергей поправляет выглаженный воротничок черной рубашки, оглядывая себя в зеркало слишком придирчиво. Он не спит уже третью ночь подряд, проваливаясь вместо сна в какое-то непонятное беспамятство. В голове слишком много картинок, которых там быть не должно. Мужчина, поджав губы, разглядывает круги, залегшие под глазами. Пытается убедить себя, что все эти мысли, прорастающие в голове как сорняки на благодатной почве — испытания, посланные ему свыше. Трущев считает, что в религию подаются только два вида людей — те, которые хотят помочь другим и те, которые хотят помочь себе. Он точно относится ко второй категории. Раз так, то и справляться со своими испытаниями ему придется самому. Сережа молится усерднее обычного уже третий день. Делает все это совершенно искренне, пытаясь очистить себя от всего дерьма, лезущего ему в голову. Погружает себя полностью в ежедневную рутину, стараясь загрузиться по максимуму. Даже бабулек, работающих тут же, при церкви, разгоняет сразу после вечерней службы. Убирает все сам, закрывает и тушит свет. Уходит домой уже за полночь, падая на кровать практически сразу, не утруждая себя душем. Успевает только поставить будильник, чтобы встать пораньше и привести себя в порядок, но в этом все равно нет необходимости — заснуть полноценно не получается. Трущев думает — если бы он просил у себя совет, то наверняка сказал бы себе: смирись с этим испытанием, не поддавайся греховным мыслям, молись. Он старается следовать этим же советам, но получается пока из рук вон плохо. Сережа усмехается своим же мыслям, в очередной раз пялясь в потолок своей комнаты. Как ему другим помочь, если он сам себе помочь не может? И как? Остается только закапать в глаза чего-то разъедающего, чтобы мозг перестал генерировать образы — воздействовать на себя физически, раз уж духовно не получается. Причиной его истязаний становится один случай, произошедший с ним ровно три дня назад. Время — вечернее, служба закончилась где-то с час назад. В такой поздний час обычно никто не приходит исповедоваться. Не в этот раз. Сережа гасит перегоревшие свечи под иконами, когда одна из престарелых дам, что помогают ему в церкви, дергает его за рукав сутаны. — Отец Сергей, к вам там молодой человек, — начинает она сбивчиво. — Исповедаться. Трущев хмурится. — Так поздно? Странно, — но тут же пожимает плечами. Делать нечего — он ведь для этого здесь. В конце концов, именно он — проводник между людьми и Богом, и устанавливать четкие приемные часы будет просто кощунством. Если этот молодой человек испытывал острое желание сбросить груз со своей души прямо сейчас, ничто не должно ему в этом препятствовать. Сергей заходит в исповедальню, усаживается на свое привычное место. Здоровается, обозначая свое присутствие. Произносит короткую молитву, призывая прихожанина раскаяться во всех грехах, совершенных после последней исповеди. — Святой отец? — голос за тонкой стенкой почти мальчишеский. Сережа улавливает в нем жалобные нотки. — Да? — Простите меня, я не исповедовался уже очень долгое время, — мальчишка прерывается, — я столько совершил. Сережа вздыхает. — Что ж, я не буду тебя осуждать. В конце концов, ты пришел сейчас. — Да, — перебивает его парень, — потому что я сделал нечто очень страшное. Трущев напрягается внутренне. Нарушать таинство исповеди — тоже грех, но если тот, кто сидит за решеткой, совершил настоящее преступление, то ему придется обратиться в полицию. — Не стоит судить себя заранее, — отвечает Сергей. — У меня был секс. Только что, — Трущев слышит, как тяжело и будто загнанно дышит парень, и продолжает хмуриться. Напоминает себе снова: не суди, да не судим будешь. — Скажи мне, ты состоишь в браке? — Нет. — Что ж, плоть наша слаба… — С мужчиной, — перебивает его парень и, судя по звуку, приваливается спиной к стенке исповедальни. Голос его срывается. Сережа избирает другую стратегию — дать ему выговориться. Кого он только не выслушивал здесь. — И он был не один, — за стенкой слышится шумный выдох. Трущев свои предрассудки откладывает на потом и решает кое-что уточнить. Все же, они не в Средневековье. — С тобой все в порядке? Не нужно никуда обратиться? Парень снова вздыхает и издает неопределенный звук — то ли хнычет, то ли хихикает. Сережа борется с желанием заглянуть сквозь узорчатую деревянную стенку исповедальни и увидеть настоящие эмоции человека за ней. — Нет, — тихонько произносит парень. Сережа слышит, как он подвигается ближе, к самой стенке, чтобы его было слышно. Он произносит следующую фразу неожиданно низким тоном, заставляя Трущева удивленно округлить глаза: — Потому что это было охуенно. Он хочет что-то возразить, привести какую-то цитату из Священного писания, намекнуть мальчишке о том, где он находится, но он не двигается с места. Чувствует, как вспыхивают щеки и мысленно ругает себя. Вот кому на самом деле нужна исповедь. — Я знаю, что вы скажете, святой отец, — все так же тихо произносит парень. — Все это — страшный, смертный грех, и… — за стенкой Сережа слышит неопределенную возню и тяжелое дыхание. — И я должен был отправиться за него прямиком в ад, но разве может быть запретным то, что ощущается настолько хорошо? Сергей хочет возразить, хочет открыть рот, но не может и пошевелиться. Ему остается только сверлить взглядом темную штору перед собой и стараться поменьше думать, о чем там ему рассказывает мальчишка. Не думать о том, что по какой-то неведомой причине ему хочется, чтобы тот продолжал свой рассказ. — Знаете, вот эти несколько пар рук, которые тебя ласкают — ты для них единственный источник удовольствия, центр Вселенной, — продолжает мальчишка, практически выстанывая последнюю фразу. — То, как они договариваются о том, кто будет первый, кому достанется рот, кому задница — так забавно, потому что каждый в итоге попробовал все. — Достаточно, — сквозь стиснутые зубы выдавливает из себя Сергей, но в ответ слышит только низкий, почти гортанный стон. Он что там, дрочит? — Я не слышу в твоей речи ни капли раскаяния. Да, это тяжкий грех, но ты должен быть готов работать над собой, чтобы его искупить. — Вы такой жестокий, святой отец. — Приходи тогда, когда будешь готов. — Не отпустите мне грех? — удивление в голосе мальчишки почти искреннее. Почти. — Нет. Могу только посоветовать тебе побольше молиться и открыть свою душу Господу. — Душу? — смеется парень. Он хватается пальцами за деревянный узор решетчатой стенки и почти прижимается к ней губами. — Я могу открыть нечто другое, и не для Господа, а для вас. Хотите, святой отец? — Выметайся, — качает головой Трущев, — сделай так, чтобы тебя и твоего позора не видел никто, — и вылетает из исповедальни. — Увидимся еще, святой отец, — слышит он краем уха. Сказал бы, что мальчишка крикнул ему это в спину, но все намного страшнее — кажется, что голос прозвучал у него в голове. Именно после этого случая Сережа не может успокоить разбушевавшийся разум. Будто мальчишка отравил его чем-то в их встречу, пусть они и не виделись даже. Проходит неделя. Ему все еще сложно не думать об этом, как старательно он ни молится, сколько времени не проводит под образами, смотрящими на него с укором. Смотреть на них с каждым днем становится невыносимее. Они будто знают, что случается с Трущевым по ночам. Знают и осуждают его за слабость, за неспособность усмирить собственные плотские желания. Что такое «сон» Сережа уже и не помнит. Теперь он начинает забывать и спокойные ночи. Он слышит мальчишку, который приходит каждую ночь, и Сергею начинает казаться, что он сходит с ума. Не могут быть сны настолько реальными, равно как и не может какой-то парень на самом деле к нему приходить. Так ведь? Сережа ворочается в кровати, пытаясь улечься поудобнее. Мотает головой, когда слышит насмешливый голос. Ему все чудится. Ему посылают испытания, которые он обязан преодолеть. Все это — от лукавого. Потому что он — прямо перед ним. Сережа слышит, как он усмехается, чувствует, как он забирается к нему на кровать. Перекидывает через него стройную ногу и нависает сверху. Мужчина не может открыть глаз. — Что-то не устраивает, святой отец? — спрашивает насмешливо и склоняется к лицу Сергея. Дышит тяжело на ухо, проводит языком по скуле мужчины, целует в лоб почти целомудренно. Трущев лежит, не шевелясь. Ему кажется, что он не может даже поднять руки, чтобы мальчишку с себя скинуть, а тот будто знает об этом, знает и радуется. — Сгинь, пожалуйста, сгинь, — шепчет Сережа, припоминая и произнося про себя молитву. — Зачем? — спрашивает парень. — Ты же этого хочешь? Ты же меня хочешь. — Не хочу. — Правда? — смеется он. Он опускается ниже, прижимается к Трущеву почти всем телом. Он горячий, вес его ощущается так же реально, как и все остальное в этой комнате. Склоняет голову и целует шею Сергея — влажно, обжигая горячим дыханием кожу. Трется бедрами о бедра мужчины — совсем недвусмысленно, жадно, просяще. Сережа начинает молиться уже вслух, потому что другого способа прогнать наваждение просто не знает. Знает только, что если тот не пропадет сейчас, ему придется замаливать уже совершенно другой грех. Последнее, что от него Трущев слышит — мальчишка с ним в унисон читает молитву, но при этом стонет сладко, покрывая поцелуями шею мужчины. Потом он резко пропадает, оставляя Сергея наедине со своим стояком. Он встает с кровати только спустя время, когда осознает, что может и глаза открыть, и руками-ногами пошевелить. Идет в душ и долго там отмокает, поливая себя холодной водой. Он думает о том, что пора самому сходить исповедаться, потому что это уже слишком. Новый день приносит свои сюрпризы. Трущев начинает задаваться вопросом — за что ему такие испытания? За последние несколько лет он отдал всего себя Господу, неужели этого оказалось недостаточно? Сергей тут же одергивает себя за эту мысль, думает, к какому из священников ему обратиться. Он чувствует, будто что-то пытается его столкнуть с праведного пути. С сегодняшнего дня это «что-то» обретает вполне человеческие очертания. — Это Эрик, — произносит Софья, самая старшая из помогающих ему прихожан, указывая на мальчишку в безразмерной черной толстовке. — Сын одного из наших прихожан, замечательный, набожный мальчик. Сережа сначала ему улыбается — он рад любому, кто посещает этот храм, но улыбка очень быстро спадает. Ровно в тот момент, когда Эрик открывает рот, чтобы поздороваться с ним. Замечательный, набожный мальчик тут же растворяется, уступая место кое-кому другому. — Приятно познакомиться, святой отец, — произносит он, протягивая Сереже руку для приветствия. Тот пожимает теплые пальцы, усыпанные кольцами, и едва сдерживает себя — хочется поморщиться, руку его откинуть и выгнать отсюда, но нельзя, слишком подозрительно. Этот голос он не спутает ни с каким другим. Тот же самый голос, который стонет ему на ухо ночами, который рассказывает ему где, как и в каких позах он Сергея хочет. Тот голос, который сводит его с ума, который, как он думал — нереален. Эрик отирается весь день поблизости — помогает прихожанам и работникам церкви. Он вежливый и приветливый, всем улыбается и общается с каждый максимально корректно. Сережа бросает в его сторону короткие взгляды и каждый раз удивляется — не может быть. Не может быть, что это один и тот же человек. А что, если сейчас, прямо здесь, на столе? Трущев подпрыгивает на месте, едва не роняя себе на ноги массивный том Библии. Кто-то спрашивает, в порядке ли он, но мужчина только отмахивается — все хорошо, просто закружилась голова. Плохо спал этой ночью. Сергей поднимает голову и встречается взглядом с Эриком, чей голос набатом прозвучал у него в голове. Парень смотрит на него пристально, прямо в глаза. Взгляд у него томный, тяжелый, проникающий под кожу. Он облизывает губы, делая такой финт языком, что у Трущева подкашиваются колени. В эту же самую секунду он понимает — вот они, его кошмары и фантазии, стоят напротив него. Ему срочно нужна исповедь. — Ну что, помог тебе этот отец Олег? — горячий шепот на ухо уже следующей ночью. Трущев скулит вслух. Терновой — отличный священник, и повода усомниться в его словах и советах не было еще ни разу. До этого момента. Сергей открывает глаза и видит перед собой мальчишку. На нем ничего нет, кроме неприлично обтягивающих джинсов. Он снова забирается к Сереже на кровать. — Вы так усердно пытаетесь меня прогнать, святой отец, что я начинаю злиться, — он устраивается рядом с Трущевым и кладет руку ему на грудь. — Я же вижу, что ты меня хочешь. Не стыдно тебе? Смотреть всем в глаза, говорить о набожности и благочестии? — рука Эрика опускается ниже, оттягивает кромку белья мужчины, но под него не забирается. Мальчишка ведет ее дальше, сжимая слегка пальцами член Сергея, срывая с его губ шумных вздох. — Ты такой же как они, жалкий грешник. Возможно, даже хуже, чем все они вместе взятые. — Остановись, — бормочет Сергей. — Я ничего этого не хочу. Все это испытания, посланные мне Богом. — Да? Ну тогда я с ним поборюсь, — почти рычит Эрик. Он начинает возиться, а Сергей соображает, что он делает только после того, как одна из его рук оказывается привязанной к деревянной спинке кровати. В этот же момент он понимает, что может двигаться и пытается скинуть с себя мальчишку, но тот не поддается. Садится на его бедра и с усилием заводит вверх и вторую руку мужчины — силы у него оказывается много. — Я покажу тебе испытания, — произносит Эрик вкрадчивым голосом. Устраивается удобнее на бедрах мужчины, кладет руки ему на грудь. Проводит по ней кончиками пальцев, задевая соски, а сам смотрит за реакцией мужчины. Тот решает прикрыть глаза, чтобы не сталкиваться со взглядом Эрика — пошлым, темным… властным? Он было начинает снова читать молитву, но парень рычит, затыкает ему рот собственными трусами, которые тут же с Сергея стаскивает. — Замолчи, — шипит он. — Не могу уже слушать ваши белые стишки. Он наклоняется ниже, целует шею Сергея, оставляя на ней свои метки, опускается вниз, к ключицам. Его поцелуи — жадные, влажные, без намека на нежность. Он скорее кусает, присваивает. Сереже признавать это больно, неприятно, неудобно — ему нравится. Он столько всего в своей жизни сейчас пытается контролировать, а здесь — в кои-то веки, у него над собой нет никакого контроля, он у другого. Трущеву по-настоящему стыдно. Он чувствует, как загораются его щеки, как в груди шевелится осуждение самого себя. Он не просто впускает в свою душу самый страшный грех. Он еще и не может, и не хочет ему воспротивиться. Эрик его душевные метания будто чувствует. Ерзает у него на бедрах активнее, потираясь ягодицами о его член. Обхватывает губами поочередно каждый его сосок, прикусывает их зубами. Легонько, чтобы послать волну мурашек по телу мужчины. — Все еще не хочешь меня? — спрашивает с улыбкой — Сережа отчетливо слышит ее в голосе мальчишки. Отрицательно качает головой. — Врешь. Эрик пробегает кончиками пальцев по его телу, оглаживает ребра, опускается ниже. Устраивается между ног Трущева. Царапает короткими ногтями лобок, прикусывает кожу на внутренней стороне бедер. Повторяет все снова несколько раз, намеренно избегая прикосновений к напряженному уже члену Сергея. Он целует, кусает, поглаживает, медленно, но верно сводит с ума. Трущев плавится, понимая прекрасно, что так нельзя, такого быть не должно, но все равно — поддается. — Одна из десяти заповедей, святой отец, — произносит Эрик, обхватывая пальцами член Сергея, заставляя того практически застонать. — Не солги. Сколько раз ты ее сегодня нарушил? Врешь мне, врешь себе. Мужчина чувствует, как Эрик растирает по стволу горячую слюну — от этого кругом идет голова. Даже истязаемый видениями, он не позволял себе даже подрочить, теперь же расплачивается за это сполна. Глаза Сергей решает открыть, потому что обострившийся в темноту слух воспринимает только пошлые, влажные звуки. Смотрит вниз, сталкиваясь взглядами с ухмыляющимся мальчишкой. Тот активно водит рукой вверх-вниз по его члену, изредка задевая головку, срывая этим вздохи с губ мужчины. Ему кажется, что еще несколько минут — и он кончит. Эрик тянет руку к его лицу, выдергивая ткань изо рта Трущева. — Если захочешь кончить, — произносит он почти строго, — просто попроси. Скажи, что хочешь меня. Сережа сжимает зубы и воротит нос. Он хочет, но признаваться в этом Эрику не будет, не дождется. Не сейчас. Последняя мысль пробегает в сознании стремительно, прошибая током. Он почти… почти сдается. Эрик это видит прекрасно. Он член Сережи отпускает, принимается вновь поглаживать его бедра, целовать и прикусывать чувствительные места. Изредка возвращается к стволу, проводит по нему сложенными в кольцо пальцами и тут же отпускает, заставляя мужчину вскидывать бедра. Каждый раз, когда Трущеву кажется, что он уже на грани он слышит требовательное «нет, я не слышу тебя», и все прекращается. Сколько времени проходит, Сергей не знает. Знает только, что в глазах давно плывет, что терпеть уже невыносимо. Ему хочется кончить, хочется, чтобы Эрик уже завершил начатое. Мужчина уже не сдерживает себя — стонет разочарованно каждый раз, когда теплые, влажные пальцы покидают его член, оставляя его на грани оргазма. Он забывает свой стыд. Забывает свой гонор, с которым отрицал, что может поддаться греху. Все это слишком долго, слишком невыносимо. Он вспоминает свои собственные слова, которые сказал мальчишке в их первую встречу. Плоть слаба. И он — ходячая иллюстрация этим словам. — Эрик, — почти скулит Сергей. — Пожалуйста. — Что пожалуйста? — произносит мальчишка строго, обводя указательным пальцем головку члена Трущева. — Не слышу тебя. — Хочу кончить, — признается мужчина. — И все? Сергей смотрит на него — отлично сложенного, полуголого, прикусывающего пухлые губы. Он распален до предела и Эрика, который и без того выглядит словно воплощение похоти — красивый, томный, рассказывающий ему о всех грязных вещах, которые хочет с ним сделать — сейчас хочется безумно. — И тебя хочу. Очень. Эрик расплывается в улыбке довольной до неприличия. — Так бы сразу, — произносит он почти нежно. Склоняется к члену Сергея и обхватывает его губами. Обводит головку языком, смазывает слюной и отстраняется. Едва успевает перехватить ствол пальцами, когда мужчина, выгнув спину, кончает с громким стоном. Кажется, что в глазах на мгновение темнеет. Или не кажется. Он чувствует, как пальцы Эрика стирают капельки пота у него со лба, ощущает горячее дыхание мальчишки у своего уха. — Видишь? Это было просто — признаться. Теперь я знаю правду. Еще увидимся, святой отец. Трущев остается наедине с собой. Когда он открывает глаза, Эрика уже нет. Нет и веревок, сдерживающих его. Сережа осматривается вокруг. Постель измята, живот — в каплях спермы. Спустя несколько минут мужчина поднимается с постели и бредет в ванную. Смотрит на себя в зеркало. На шее — несколько алеющих засосов. Сергей с ужасом понимает, что все это — не сон, не его влажные фантазии на почве воздержания. Он правда согрешил. От этого греха он не отмоется никогда. Сергей впервые испытывает настоящий стыд, когда переступает порог храма. Ему кажется, что все знают, что произошло накануне, знают и осуждают. Место, прежде насыщающее его жизненными силами и вдохновением, становится душной клеткой, из которой хочется быстрее сбежать. Трущеву физически плохо. Он не может поднять глаз, чтобы посмотреть на лики святых, потому что страшно. Он и прежде испытывал огромное желание сорваться, все бросить, согрешить, но чтобы вот так — никогда. Сережа молится, зажигает свечи. Вдыхает поглубже и прикрывает глаза, пытаясь успокоить нарастающую в груди панику. Ему остается теперь только искать прощения.