На твоём месте

      Шон был классным — не то чтоб лучший старший брат, какого можно себе пожелать, но где-то рядом. Пока был жив. А сейчас Даниэль лишь шёл, сам не зная, куда, и нервно курил, раз за разом повторяя: «Ты не имел права». Так сильно сводить Финна с ума. Так нелепо умирать. Волочиться за ними в новую жизнь, наполняя дом запахом разложения.       Правило: «Не бросать», — должно иметь оговорку: «Только для живых».       Тело ещё горело от недавних прикосновений. После разочаровывающего финала Даниэль торопливо сбросил напряжение в одиночестве, под закрытой дверью, втайне надеясь: Финн решит выйти, увидит его, и…       Не вышел. Кажется, вообще отрубился. В качестве маленькой мести Даниэль вытер с рук сперму его лицевым полотенцем. Крохотный промежуточный шаг к тому дню, когда выйдет реально кончить ему на лицо. Ничего. Если не получилось с первого раза, он попробует ещё.       Но пока Даниэль курил третью сигарету подряд. То и дело он сплёвывал слюну на асфальт, но горечь во рту не проходила.       Чего бы стоило забить на это его «Шон»? Почувствовать это так, как было у Финна с ним? Щелчком отправив сигарету в полёт, Даниэль почесал в затылке: а было ли?.. Как-то не задумывался, дошло ли у них с Шоном хотя бы до второй базы, не говоря уж о третьей. Возможно, в тот единственный раз, когда сладкая парочка планировала зайти дальше поцелуев, Даниэль их спугнул.       Тогда он, возмущённый, что и брат, и друг посмели смыться куда-то без него, отправился на поиски и увидел их, уютно устроившихся на расстеленном пледе. Лёжа в обнимку, эти двое лихорадочно целовались. Шон в наполовину стянутой толстовке заметил неожиданного зрителя первым и тут же шарахнулся в сторону, торопливо одёргивая одежду. Финн, раскрасневшийся, растрёпанный обернулся и как ни в чём ни бывало махнул рукой, пока Шон, закрыв лицо руками, бормотал что-то вроде: «Блин, Даниэль, я же просил».        Пятна румянца на его смуглом лице, бегающий взгляд, рука на плече, робкое:       — Эм, понимаешь, Даниэль, иногда… когда взрослые люди нравятся друг другу…       Тогда он лишь мучительно складывал в голове паззл. Картинка «Шон и Финн друг другу нравятся примерно так, как мне нравилась Лайла» не получалась. Теперь немного жаль, что не припозднился на чуть подольше — возможно, в памяти сохранилось бы что-то поинтереснее той неловкой возни. Даниэль облизнул губы: чёрт, лучше не думать, а то в штанах снова начинается движ.       Сколько улиц он уже прошёл вот так, с сигаретой в зубах и дурными фантазиями в голове? По крайней мере, здесь вряд ли кто-то докопается в духе: «А почему ты куришь, мальчик, это же вредно для здоровья!»       Кто-то хлопнул его по плечу, возвращая в реальность; Даниэль стремительно развернулся, готовый размазать по асфальту посмевшего до него дотронуться гадёныша, и нос к носу столкнулся с улыбающейся Мией.       — Ты всё-таки пришёл! — рука с аккуратными розовыми ноготками надёжно пристроилась на плече. Даниэль медленно моргнул, окончательно осознав, где находится. Жилой район. Зелёные живые изгороди, весёлые огоньки садовых светильников и большие двух-трёхэтажные дома. Из-за ближайшей изгороди доносилась музыка, голоса и запах жаренных сосисок.       Здорово. Так Мия ещё и богатенькая. Даниэль усмехнулся: ага, и наверняка в спальне, где-нибудь под кроватью, образцовая хорошая девочка прячет сомнительного качества романчики про любовь знатной дамы и благородного нищего. Ну, судя по тому, как активно она жаждет разыграть этот сценарий в собственной жизни.       — Ты без подарка? Так и быть, прощу за поцелуй! — Мия заливисто рассмеялась и потыкала пальцем в свою родинку, показывая, куда надо поцеловать. Из калитки уже высунулось несколько любопытных голов, ожидающих развязки. Здесь, по закону жанра, ему следовало нехотя сдаться и чмокнуть сладко пахнущую щеку.       От одной мысли замутило. Или это от курева. Неважно.       — Сколько можно?..       Мия растерянно моргнула. Белозубая улыбка чуть померкла. Раздражение внутри нарастало, обращаясь потоком ярости.       — Ты хоть представляешь, какой жалкой выглядишь, когда вот так бегаешь за мной?! Ещё, блин, хвостом повиляй! — Даниэль взмахнул руками перед её лицом: Мия отступила на шаг. Жалобно вытаращенные зелёные глаза стремительно наполнялись слезами.       — Чего ты от меня ждёшь? Я не твоя карманная псина, чтоб бегать на поводке! И на твою грёбанную вечеринку не собирался, мне насрать на неё, и на тебя, и на всех вас! — Даниэль развернулся, намереваясь уйти, но его остановили. На этот раз Джеймс не церемонился — кулак сходу врезался в скулу.       — Сучёныш, как ты смеешь с ней так разговаривать?! А?!       Пинок по рёбрам. Ещё один — в живот. Даниэль согнулся и закрыл голову руками. Переждать. Не сопротивляться. Не сейчас. Даже если душит нерастраченная злость, даже если знаешь, что мог бы одним усилием расплющить обидчика, как надоедливого комара.       — Джеймс, перестань! Прекрати! — надрывалась рядом Мия. Очередной удар, вялый и скорее для острастки, стал последним. Пошатываясь, Даниэль поднялся. Глаза заливала кровь: кажется, бровью треснулся, когда упал. Сквозь красную пелену он огляделся и быстро нашёл то, что нужно. Но сначала… сначала — уйти. Его здесь не было. Он невиновен. Пусть Джеймс орёт вслед проклятия и что-то там бормочет успокоительное рыдающей имениннице. Ему недолго осталось, а у неё… У неё будут все шансы запомнить этот праздник.       Хромая на раненную ногу — наступил с силой на икру, зараза, — Даниэль скрылся в подворотне и привалился спиной к мусорному баку. Хорошее место. Его не видно, зато обзор приличный. Глядя в щель между мусорным баком и стеной, он сосредоточился, как можно ярче представляя машину, припаркованную выше по улице, и то, как сам собой вдруг перестаёт работать стояночный тормоз. Как колёса медленно поворачиваются, один оборот, второй, быстрее, ещё быстрее, она разгоняется и на полной скорости мчится туда, где на дороге всё ещё матерится Джеймс.       Он увидел ужас на лице противника, как Джеймс рванулся, пытаясь увернуться от несущейся на него тачки.       Какая незадача, когда не можешь сдвинуться с места, правда?..       Даниэль полагал, что Джеймса долбанёт со всей силы и отшвырнёт, как переломанную куклу, но вышло ещё лучше. С пронзительным хрустом его затянуло под колёса, машина подскочила, сталкиваясь с плотью, но заднее проехало по перемолотому в кашу животу уже без сопротивления. Несколько метров автомобиль протащил за собой хрипящего и воющего парня, оставляя на асфальте густой красно-коричневый след, затем ткнулся в изгородь и затих. Джеймс тоже быстро заткнулся.       Зато завизжала Мия.       Что ж, дурацкая вечеринка явно окончена. А ему лучше побыстрее валить, чтобы даже последний идиот подтвердил: его не было рядом, он уже ушёл и даже не видел, как случилась трагедия. Уверяем вас, господин офицер, этот молодой человек совершенно ни при чём. Один из полезных уроков, усвоенных во время их с братом бегства: не давай повода себя заподозрить. Как и ещё один: врагов нужно вычёркивать до того, как они вычеркнут тебя — быстро, без сожаления, не оставляя следов. Даниэль замер, проговорив про себя последнюю фразу. Верно. Как он раньше не задумывался?..       Это ведь работает, даже если враг — бывший вожак твоей стаи.       Выбросить вещи. Сжечь фотографии. Вырвать из памяти.       Больше не вспоминать.

***

      Никогда, даже во время генеральной уборки, Даниэль не обыскивал дом настолько тщательно. Заглянуть в каждый уголок. Найти всё, что осталось от Шона, или то, что напоминало о нём. На всякий случай, чуть подумав, он даже сложил раскладной стул и вынес наружу, так, чтобы у стола осталось только два.       Здесь, чёрт подери, живут два человека.       Толстовка — не та, что носил Шон, но точно такая же, купленная Финном на какой-то распродаже. Уродливый белый медведь с рождественской ярмарки в Бивер-Крик. Закатившаяся под стол именная ручка какого-то Джоуи.       А теперь — самое важное. Вдохнув глубже, Даниэль решительно распахнул дверь в спальню Финна и замер на пороге.       Финна в комнате не было. Зато появилось кое-что другое.       Куча скомканных листков на полу. Неужто сам сообразил? Рисунки и записи, где они все вместе, где Шон писал о нём проникновенную любовную хрень вроде того, как у него кололо губы после того, как они скурили на двоих один косяк, как они пялились на закат, были хороши тогда — теперь это только яд. Яд, который Финн на кой-то чёрт постоянно пьёт добровольно.       Нет. Записки. Исчерканные записки почерком Финна.       «… Я хотел только лучшего для тебя (перечёркнуто)»       «… Я хреново излагаю мысли, но вы нужны были мне, вы оба, я… (перечёркнуто)»       «… Я так устал».       «… Надеялся, что смогу остановить»       «… Ты меня пугаешь (перечёркнуто)»       « … Больше не могу».       Листок вылетел из рук и с шелестом опустился на пол. Даниэль метнулся на кухню, в гостиную, заглянул в ванную — пусто. В коридоре валялась смятая банка из-под пива. На уши давила тишина. Даниэль прислушался, вдохнул раз, другой — боль, распиравшая грудь, вырвалась наружу отчаянным воплем.       Такая ясная и чёткая картина: Финн не приходит ни сегодня, ни завтра, а долбанная банка остаётся лежать, и его зубная щётка стоит на раковине в ванной, в шкафу висят вещи, где-то под двойным дном ящика — пара пакетиков травы, и, чёрт их дери, два стула на кухне. В каждой комнате — желтоватый от постоянного курения потолок, не исчезающий запах его любимых крепких сигарет, и вечное ожидание: вот сейчас. Сейчас он вернётся. Позвонит в дверь, расскажет какую-то тупую историю о том, как случайно напился и уехал на товарняке на другой конец США, а потом добирался автостопом, и можно будет уткнуться ему в грудь и облегчённо засмеяться.       И так месяц за месяцем. Год за годом. Пока сам не погаснешь, не в силах больше ждать, и не скажешь себе и другим: «Он не вернётся».       «Дерьмо собачье, — выругался Даниэль, сглатывая подступающие слёзы, и, не щадя, врезал себе по щеке: челюсть заныла. — Он мог куда угодно выйти. Да хоть ещё за пивом. С чего ты взял, что он…»       Записки, так похожие на последнюю попытку выговориться, усеивали пол спальни.       — Финн! — позвал Даниэль, смутно надеясь, что тот отзовётся со двора. Затем заорал громче, вылетел на ночную улицу, высматривая знакомую фигуру, но везде видел лишь погасшие окна. В их районе народ предпочитал после заката отсиживаться по домам. Сердце тревожно заныло: колени ходили ходуном, травмированная нога подгибалась. Даниэль с трудом мог идти, вертя головой: вот сейчас, он должен быть где-то здесь, сейчас, нужно только позвать, и он придёт…       — Да что ж ты никак не заткнёшься?! — прилетело в спину. Миссис Мур, соседка с необычайно уместной для старой кошатницы фамилией, высунулась на крыльцо. Одна из кошек сидела на её плечах, как пушистый воротник. В другое время Даниэль послал бы её подальше или даже прищемил бы любопытный длинный нос дверью, но сейчас он смог лишь пролепетать:       — Мой… мой брат. Вы не видели моего брата? Он ушёл из дома. Не знаю, куда. Мне нужно его найти, я…       Миссис Мур замерла на середине возмущённой тирады. Даниэль сглотнул, не узнавая себя: со стороны собственный голос слышался ему нытьём плаксивого малолетки.       — Дай-ка подумать, когда я выходила кормить кошек, да, я видела. Вроде бы шёл куда-то в ту сторону — то ли к остановке, то ли к железнодорожной станции, но не к магазину, это точно…       Он не стал дослушивать. Не сказал даже «спасибо». На вежливость не оставалось сил. Больше всего, со всех ног несясь к станции, он боялся услышать вдалеке вой полицейских сирен и увидеть на рельсах тело.       Он жив?.. Или… Или всем настолько плевать? Его даже не нашли?.. Всем сейчас куда важнее, что где-то там по асфальту размотало кишки очередного Настоящего Американца? В голове ныло; ах да, его же сегодня били.       К счастью, в такой час станция почти пустовала. Он легко разглядел фигуру на мосту, едва затронутую блеклым мерцающим светом неисправного табло. Финн, стоя у перил, механически курил и смотрел вниз, на железнодорожные пути. С грохотом и лязгом пронёсся последний поезд; Даниэль, силясь отдышаться, направился наверх, ни на миг не выпуская из вида. Если вздумает прыгнуть, он легко сможет удержать. Не придётся, как в придурошных фильмах, медленно приближаться, бормоча о том, как прекрасна жизнь.       Но Финн не прыгнул, лишь выронил сигарету, прогоревшую до конца, и меланхолично проследил за её полётом. Даниэль бесшумно приблизился и взял его ладонь обеими руками, прижал обожжённые пальцы к губам, и облегчённо выдохнул. Его всё ещё колотила дрожь.       — Живой, — пробормотал он, снова и снова целуя кончики пальцев, притираясь щекой и выжидая, пока поблекнет страшная картина полного одиночества.       — Сколько ещё лет я буду тебе нужен?       — Ты шутишь, что ли? Да пока не сдохну! — вместо тепла от близости внутри разрастался колючий холод — Финн будто разрешения спрашивал на то, чтобы шагнуть с грёбанного моста. Уточнял, блин, дату их с Шоном следующего свидания. Даниэль подошёл ещё ближе, прижался к его боку и положил голову на плечо. Судорожный вздох — и снова только далёкий стук колёс уходящего поезда, смех припозднившейся компании, гуляющей вдоль путей, издалека — пресловутый вой полицейских сирен, и проступающий сквозь это ненастоящий, но ничуть не менее реальный для них вой метели.       Жаль, не смог научиться бить тату: вот бы изменить рисунок на груди Финна. Рядом с двумя волками очень, очень не хватает молодого волка, за шкирку волочащего ещё живого собрата из сугроба.       — Знаешь, я собрал всё барахло Шона. Давно пора выбросить. Я имею в виду… ему эта хрень никогда не понадобится. — Даниэль повис на руке Финна, сжимая почти до боли, и в промежутках между словами покрывал короткими поцелуями плечо. — Нам нужно забыть его. Особенно тебе.       Его слова и прикосновения уходили в никуда, тонули в вязком болоте безразличия. Вялый. Обессиленный. Вот бы дело было только в отходняке.       — Ты меня вообще слышишь?! — Даниэль с силой потянул Финна за волосы, заставляя повернуться в свою сторону. — Посмотри, блин, на меня! Посмотри и скажи: что мне сделать, чтобы… Если хочешь, чтобы я был для тебя Шоном, я буду, только не бросай меня, не смей, я…       Его осторожно потрепали по макушке, провели по лбу, пытаясь стереть засохшую кровь.       — Не нужно. Будь собой. Ты его не заменишь.       В голосе Финна почудилось пренебрежение. Ах, старший святой, а он не заслуживает и шанса?! Даниэль скрежетнул зубами:       — Ты же говорил, что мы похожи.       — Внешне — да. Но вы разные. Очень разные.       Как же классно: твой единственный недостаток — то, что ты, мать его, не твой же старший брат.       — Хочешь ты или нет, я тебя вытащу, — Даниэль говорил медленно, гладил по щеке, шее, плечам и смотрел глаза в глаза. Отчего-то казалось: отвернёшься — исчезнет.       — Шон и мне был дорог, но я смог забыть. И ты сможешь. Я помогу. Сколько ни сопротивляйся.       Он огляделся, убедился, что гуляющая компания ушла на достаточное расстояние, и, надавив Финну на затылок, заставил его наклониться, прижался лбом ко лбу. «Люблю» и «ненавижу» рвались наружу с одинаковой силой. Разве это так сложно — оставить прошлое? Не пугать его так? Не умирать? Не бросать?..       — Я видел, как он умирал, Финн. Мне это снилось ещё года три, каждую сраную ночь — как он захлёбывается в крови с продырявленным горлом, а я смотрю. Смотрю и реву, и не могу даже взгляд отвести, потому что позвоночник как заклинило, даже веки не опускаются. На моих руках, на моём лице — везде его кровь, он задыхается, хрипит, а я…       Даниэль яростно всхлипнул и встряхнул Финна за плечи:       — Мне, по-твоему, лучше, чем тебе? Мне легче, да?! Проще?! Я же с ним не трахался, а всего-то всю, сука, жизнь был его младшим братом!       Табло тревожно замигало. Всё погрузилось во мрак, но Даниэль продолжал видеть того человека, который один во всём мире мог понять его боль, мог успокоить и защитить. Того, кто забрал его с улиц Пуэрто-Лобоса, вернул ему родную страну, дом, семью, а теперь уходил всё дальше, так, как во снах раз за разом уходил старший брат.       — Скажи, что любишь меня, — Даниэль слизнул скатившуюся слезу, положил руки на горло Финна и слегка сжал, прощупывая биение пульса. — Скажи: «Я тебя…»       — Люблю.       Нараставшая злость рассеялась. Сразу бы так. Даниэль блаженно мурлыкнул и прижался к широкой груди. В ухо ворвался торопливый шёпот:       — Мне с первого дня казалось: мы так похожи. Ты столько херни пережил, что не каждый справится, и ещё мог улыбаться… — Финн прижимал его к груди всё сильнее: становилось больно дышать. Сердце под ухом колотилось слишком часто. — Ты держался. Изо всех сил. Ты, как никто, заслуживал поддержки, помощи, и… Блин, меня тянуло к тебе. Сильнее, чем к остальным. Ты был особенным. С самого начала.       Немного перебор, но в целом сойдёт: в груди тепло и уютно, всё так, как должно быть. Даниэль потёрся носом о его плечо и жарко выдохнул в шею. Татуированная рука до треска ткани вцепилась в футболку, другая легла на подбородок и заставила поднять голову. Губы Финна искажала кривая усмешка:       — Я люблю тебя, Шон. Так, как никого другого во всём долбанном мире.       Имя вонзилось под лопатку острой спицей. Дыхание перехватило то ли от злости, то ли от боли в груди. Даниэль оттолкнул Финна: тот щурился, будто лёгкая пелена перед глазами помогала полностью стереть различия между ним и старшим братом. Сукин сын. Он смеётся. Смеётся над ним!       Даниэль отступил на шаг, привычно концентрируя силу в руках — ударить, навредить обидчику, выдрессировать, как пса, чтобы никогда больше не ранил так сильно и глубоко. Финн раскинул руки и засмеялся, открывая грудь для удара — ну же, взбесись, бей…       Убей меня.       Коробка со старыми вещами Шона стояла в прихожей — и в тот день, и ещё много дней после. Третий стул — у порога.       Неделю спустя Даниэль перекрасил волосы в пепельный цвет.