Личный враг героя

Девочка стояла на парапете, разведя руки в стороны, и внимательно смотрела вниз. Парапет был довольно широким, раза в два длиннее ее ступни, так что вряд ли она могла сорваться вниз нечаянно. Впрочем, сейчас дул довольно сильный ветер, как раз ей в спину — если случится резкий порыв, она может потерять равновесие и… Хотя, может, и сама раньше сиганет. Мирон сидел на точно таком же парапете соседнего дома, смыкавшегося крышей с тем, с которого собиралась спрыгнуть девчонка. Видеть она его не могла, и он не спеша достал из кармана пачку, вытряхнул на ладонь сигарету и немного размял в пальцах, прежде чем прикурить — дурацкая привычка, от которой он никак не мог избавиться. Прикуривая, Мирон прикрыл ладонью кончик сигареты от ветра и вскинул глаза на девчонку. Она все продолжала балансировать на краю — вот же акробатка ебаная, подумал Мирон с усмешкой, — чуть выше подняла руки и слегка наклонилась вперед. Но решиться, похоже, все никак не могла. — Ты прыгать собираешься или фокусы показывать? Тут вроде особо некому. Он сказал это негромко, но достаточно отчетливо, чтобы она услышала через разделяющее их расстояние и гул ветра. Резко обернулась, неуклюже взмахнув руками, но удержалась — вот умница, — и, выдохнув, распахнула бледно-голубые глаза, как будто отказываясь верить в увиденное. Мирон улыбнулся и махнул ей рукой. — Стой! — выпалила девчонка. — Не подходи! Я спрыгну! — Так я об этом и спрашиваю. Ты собираешься прыгать или тебе тут просто думается лучше? Она не ответила. У нее было худое, острое личико с болезненно запавшими щеками, подозрительный затравленный взгляд, тусклые волосики мышиного цвета, собранные в жиденький конский хвост. Мирон зуб был готов дать, что дело в несчастной любви — кто ж на такую мымрочку позарится, вот он бы точно не позарился. Хотя… в ее глазах был сейчас тот особый болезненный блеск, который всегда появляется у людей, готовых переступить черту. И этот потусторонний блеск придает своеобразную харизму даже самым серым мышкам. — Да я мешать не стану, — успокоил её Мирон, затягиваясь сигаретой. Упёр ладонь в бетонную плиту рядом со своим бедром и поболтал ногами над двадцатью четырьмя этажами пустоты. — Я не за этим тут. — Да ну? — сощурилась девчонка. Первый шок прошел, и теперь она смотрела на Мирона холодно и даже враждебно. Даже, мать ее, надменно. Мирон вытянул из кармана телефон, глянул на часы. До назначенной встречи с Ильей еще оставалось двадцать минут, а Мирон старался никогда не приходить раньше времени. Лучше даже немного опоздать. — Я никуда не спешу, — сказал он. — Просто присел покурить. — На соседней крыше с самоубийцей. Ну да, — с вызовом бросила девчонка. — Начнем с того, что технически ты еще не самоубийца. Вот когда твои мозги начнут лопатой с асфальта соскребать, тогда да, получишь право на этот почетный титул. А пока ты просто рядовая попрыгунья. Таких в Москве каждый день, как собак нерезаных, за всеми вами бегать — никаких суперов не хватит. — Так тебя не… вызывали? — А ты что, видишь внизу ментов с мигалками и толпу дебилов, которые снимают меня для Ютуба? — Тебя? — Ну не тебя же, — улыбнулся Мирон. Девчонка убрала за ухо выбившуюся из хвостика прядь. Забавно, вот-вот башку размозжит себе о землю внизу, но малейший дискомфорт от лезущих в глаз волос потерпеть не в состоянии. — Ну рассказывай, — вздохнул Мирон. — Кто он, что он, за что он с тобой так. — Ты ничего обо мне не знаешь! — Не знаю. И, если честно, не хочу знать. Но ты ж так хочешь выговориться. Вот не заливай, будто не хочешь. А я все равно тут, чего бы и не послушать. — Ты меня не отговоришь! — Господи, девушка, если вы меня принимаете за мозгоеба или переговорщика, то, честное слово, я не он. — Я знаю, кто ты, — неожиданно тихо сказала она, и Мирон фыркнул. — Да неужели? Опять дома забыл черные очки. И кепку. Девочка вздохнула. Мирон прикинул, сколько ей — девятнадцать, двадцать? Выглядела еще моложе, но судя по тому, как держится — вероятно, совершеннолетняя. — Это не из-за мужчины, — сказала она. — Это из-за работы. — Ну пиздец вообще. Прыгать с крыши из-за ебаной работы? Не то чтобы я осуждаю, дело твое, но тупо же. — У меня ипотека! И несколько старых кредитов, я их… не важно. А меня уволили. Нас всех уволили, отдел из восьмидесяти человек. Сократили. Мы работали по договору подряда, без трудового, так что даже выходного пособия не получим. «Какая же ебаная скукота», — подумал Мирон, а вслух сказал: — Так и кто тебе доктор — работать по договору подряда, да еще и брать при этом ипотеку? Ты совсем ебанутая? Или маленькая просто? Папа с мамой не привили основы финансовой грамотности? — У меня… нет родителей, — с запинкой сказала девчонка и быстро отвернулась. Явно врет. Небось, папаша бухал и колотил, а мамаша отворачивала рожу, а может и сама бухала, вот дочурка и свинтила от них в ипотечное рабство, умница какая. И поперлась работать в какой-нибудь колл-центр без трудовых гарантий. Да если каждая такая малолетняя идиотка станет с крыш сигать, в столице пройдут осадки из летающих дебилок. — Вы меня осуждаете? Что я сдалась? Мирон докурил сигарету, затушил бычок и бросил вниз. — Я думаю, что ты дура, — просто сказал он, подытоживая свои невысказанные вслух размышления. — Но это дело твоё. Дураки обычно или умнеют, или подыхают. Второе чаще. Если сейчас не сиганешь, то найдешь опять какую-нибудь говняную работенку, с которой тебя опять точно так же вытурят. Ипотеку, разумеется, тебе аннулируют, хату ты потеряешь, а второй раз вылезти на крышу уже духу не хватит. Значит, сопьёшься или сторчишься. Была б ты посмазливее, можно было бы надеяться, что еще найдешь мужика. Но ты проблемная, так что нормальный тебе все равно не светит. Будет как твой папаша, тоже бухать и тебя хуярить. Так что смотри сама. Может, оно и правда лучше. Твоя жизнь, тебе мучиться. Девчонка смотрела на него в упор, глаза теперь стали прямо как блюдца, комично квадратные от изумления. Видимо, она сначала не поверила, когда Мирон сказал, что он никакой не переговорщик. Они никогда не верят. Каждый считает, что его жизнь и личность уникальна и бесценна. Что он тут ради них — показать им жизнь в лучшем свете. Убедить, что стоит дать себе шанс, что мир не так жесток, как они думают, раз послал к ним его. Его, Оксимирона, именно тогда, когда они так нуждались в руке помощи. Мирон опять глянул на часы. Пора. Он легко поднялся на ноги. — Ну, пока, попрыгунья, — бросил он. Она шумно вздохнула — и спрыгнула. В здании было двадцать четыре этажа, как и в том, на котором стоял Мирон. Когда они прыгают с девятиэтажек, то просто валятся вниз камнем, за секунду преодолевают расстояние от жизни до смерти и не успевают понять, что натворили. Но двадцать четыре этажа дают им пару лишних мгновений. И в эти пару мгновений они все понимают. Он не раз видел их лица и был в этом абсолютно уверен. Они понимаю, что пройдет секунда, и их сильные, молодые, иногда даже красивые тела превратятся в комок кровавого мяса, размазанный по асфальту. Что приедут менты, и какой-то мудак обязательно снимет трешачок для соцсетей, может, даже крупным планом развороченное лицо с вытекшими глазами и торчащими из мяса обломками лицевых костей, заляпанных разбрызганными мозгами. Что в таком виде их увидит мама, когда придет опознавать тело по одежде и украшениям. Они понимают, как громко мама будет выть. Но самое главное, что они понимают — что пути назад нет, они уже сделали это, этот маленький шажок, который так много значит для человека и абсолютно нихуя не значит для человечества. Они понимают обыденность, бессмысленность и, главное, чудовищную необратимость того, что сделали. Можно подумать, что они успевают сойти с ума за эти секунды, но практика показывает, как ни странно, что нет. В подавляющем большинстве случаев. Мирон поймал ее у самой земли, буквально в полутора метрах над грудой развороченного асфальта — там как раз ремонтировали дорогу. Похватил под мышки в ее неуклюжем полете, развернул и приподнял, аккуратно опускаясь пятками на землю. И только тогда поставил — от резкого приземления вместе с Мироном она могла переломать себе ноги. Он посмотрел в ее глаза, огромные, бесцветные, наполненные ужасом понимания. Только через несколько секунд в них начало теплиться осознание того, что ее спасли. — Тупая курица, — ласково сказал Мирон. — И где вас столько берется таких? Ипотеку она взяла. Мужика себе лучше найди и детей ему рожай. Попрыгунья ебаная. Она ничего не ответила. Мирон не спросил ее имя — ему было все равно. Так и так потом в соцсетях разнюхают — вон, уже кто-то с противоположного тротуара снимает на телефон. Мирон оглянулся, одарил зеваку сверкающей улыбкой и помахал в камеру. Потом сложил руки по швам и взлетел с места вверх «солдатиком» — так было проще и быстрее пересечь два квартала до офиса «Букинг Машин», чем пробираться через пробки.