Личный враг героя

Впервые Слава услышал об Оксимироне в четырнадцать лет. Окси было тогда девятнадцать, он объявился в Лондоне, и о нем писали все мировые СМИ, трубили все телеканалы и блогеры. Но больше прочих надрывались российские, потому что Оксимирон был русский. Русский еврей, если точнее — и вот он, щелчок по носу от эволюции всем антисемитам мира. Кое-кто даже пытался на этом сыграть, объявив Оксимирона вновь пришедшим Христом, но с этой темы быстро соскочили, когда стала ясна манера новоявленного мессии обходиться с окружающими. Окси всегда был снобом. При этом он был дьявольски обаятелен. Он охотно давал интервью и автограф-сессии, чуть ли не еженедельно встречался с фанатами во всех уголках мира, и, конечно же, постоянно помогал людям. Примерно на полгода пропал, участвуя в неизвестной военной операции, потом приехал в Москву и остался там. В России его боготворили. Он был кумиром подростков обоего пола — мальчишки хотели быть, как Окси, девочки хотели замуж за Окси. Слава в тот момент болезненно чувствовал себя девчонкой, потому что хотел если и не замуж за Окси, то хотя бы просто ему дать. Он как раз тогда начал осознавать свою гомосексуальность, совпавшую с первой волной всеобщего обожания Оксимирона. Как и большинство подростков, Слава легко поддавался стадному чувству. Одно сложилось с другим — и получилось то, что получилось. Слава стал фанатом. Он засматривал до дыр видосы, обклеивал стены постерами, и, конечно, мечтал попатсь на концерт. Никаких творческих талантов у Оксимирона не было, так что эти концерты больше походили на актерские конвенты, а отчасти даже на проповеди. Стоило Мирону выйти на сцену и развести руки в стороны, словно желая обнять весь мир, и публика впадала в неистовство. А когда он взлетал у всех на глазах, отрываясь ногами от сцены и воспаряя над толпой, — многие наблюдали этот фокус воочию впервые, — массовый психоз достигал пика. Некоторые падали в обморок, было даже несколько смертельных случаев — у людей просто не выдерживало сердце. Если вдуматься, удивительно ли, что при таком отношении окружающих Окси стал тем, кем стал? По большому счету, у него не оставалось выбора. И Слава не был уверен, что на его месте вел бы себя иначе. Хотя и хотел надеяться на обратное. Через пару лет, когда первая волна обожания спала, Окси стал чуть ближе к народу. Теперь он патрулировал улицы, и можно было встретить его, если тебе посчастливилось быть зажатым гопниками в подворотне. Окси чуял это своим супергеройским нюхом, прилетал и причинял добро — разумеется, не гопникам, а их несостоявшейся жертве. У него была лицензия на гражданский арест, поэтому правонарушителей он скручивал в бараний рог и транспортировал по воздуху в ближайшую ментовку. Сам никого не избивал и тем более не убивал — ведь это был бы самосуд. Юристы и имиджмейкеры «Букинг Машин» отменно просчитали такие вещи, и это именно они создали Оксимирону идеально выверенный образ, позволявший ему вести себя как скотина и все равно оставаться народным героем. Когда Слава перешел в выпускной класс, Окси поехал по школам страны с большим туром. Слава тогда жил в Хабаровске, на выступлении Окси побывал всего один раз (мама подарила на день рождения билет на концерт во Владивостоке), и, как большинство ребят его возраста, мечтал, чтобы и его школа попала в список. И она попала. Оксимирон выступал в актовом зале, набившемся так, что в дверь едва можно было протиснуться. Слава опоздал и внутрь попасть уже не сумел: пришлось вставать на цыпочки, чтобы хоть что-то разглядеть поверх голов толпящихся школьников, да и взрослых тоже. Среди взрослых популярность Оксимирона была не меньше. Он вел себя в тот день весьма приятно. Улыбался, шутил, подробно отвечал на все вопросы, даже самые тупые, типа, про его первую любовь. Вытащил на сцену пару ребят из толпы, чуть не откинувшихся от такой чести, поговорил с ними при всех, понимающе кивая. Спросил, нужна ли здесь его помощь, пригрозил всем местным хулиганам и гопоте. — Средняя школа номер сорок два города Хабаровска с этого дня под моим личным присмотром. Никому не советую проверять, что это значит, — внушительно сказал он под финал, и актовый зал чуть не рухнул от воплей и овации. Слава так переволновался, что убежал за школу курить. Вообще он старался бросить, отец драл его ремнем каждый раз, когда ловил с сигаретой, а мама просто очень расстраивалась, и Слава даже не знал, что из этого было более сильной мотивацией. Но сейчас просто не удержался, волнение было слишком сильным, Окси так близко… хоть Слава и видел его только издалека и через сотню чужих голов. Он сосредоточенно сосал окурок, когда услышал за спиной: — Эх, пацан, огня не найдется? У меня зажигалка сдохла. Оксимирон стоял перед ним. Такой близкий. И такой маленький, даже щуплый — ниже Славы на голову, узкие плечи, худая грудь, тощие ноги в дорогущих джинсах. И глаза — голубые, ясные, с охрененно длинными, густыми, пушистыми ресницы. Как у взрослых баб, которые их себе наращивают. Слава никогда не видел Мирона так близко и не подозревал, что у него такие космические ресницы. Он понял, что протягивает главному супрегерою современности зажигалку с вспыхнувшим над ней огоньком, когда Окси уже склонился перед ним. Он уже тогда брил голову, и Слава таращился на едва пробивавшуюся темную щетину у него на темени. — Спасибо, — сказал Оксимирон, присел на бордюр и блаженно затянулся. Слава стоял и пялился на него, как полный кретин. Рядом никого не было, это казалось просто невероятным. Наверное, все караулили Оксимирона у парадного входа, где он должен был дать автограф-сессию. Слава слегка попятился, и Окси вдруг сказал: — Я тебе мешаю? — Н-нет, — выдавил Слава. — Так куда ты собрался? Или я пахну плохо? — он задрал руку, ткнулся носом себе в подмышку, фыркнул и поднял голову. — И правда вонища. В зале у вас вентиляция ни к черту. — Это задрипанная школа за МКАД-ом, чего ж ты хотел, — ляпнул зачем-то Слава. Мирон усмехнулся, поднес сигарету к губам, слегка щурясь. — Как самокритично. Никакого уважения к малой родине. — Я хочу отсюда свалить, — зачем-то сказал Слава, хотя никогда раньше об этом не задумывался. — Как только аттестат получу. — Похвально. В России жизнь есть только в Москве. В остальных городах и весях — ебаное выживание. — А как же Питер? Я думал в Питер… — Нет. Только в Москве. Повисло молчание. Слава судорожно пытался придумать, что еще спросить или сказать, ведь такой уникальной возможности больше наверняка никогда не представится. — Знаешь, меня все это так заебало, — сказал Мирон, глядя Славе в лицо — но, как осознал вдруг Слава, обращаясь вовсе не к нему. Он не понял тогда, что именно это значит, но ощущение было острым и сильным, так что он помнил его годы спустя. — Что заебало? — рискнул уточнить Слава. — Все это. Вы. Детишки. Да и взрослые лбы тоже. Ведут себя, как десятилетки. В рот заглядывают, вот как ты сейчас, пялятся. Лепечут что-то, просят… Так, наверное, себя прежний президент ощущал на своей прямой линии. Помнишь? А хотя я и сам не помню, тебе-то куда… Он выходил раз в год в телеэфир, на связь с простым народом. Они его забрасывали просьбами, а он как волшебник в голубом вертолете, херась! — и пятьсот эскимо. Вот я так же, только не раз в год, а почти каждый день. Это заебывает. — Но ты же правда способен помочь, — робко сказал Слава. — И помогаешь. Очень многим. Мирон с удивлениям посмотрел на него. Как будто вообще не ожидал, что Слава умеет говорить. Слегка покачал головой. — Если я на что-то способен, это не значит, что я обязан. Это как женщины и роды. Женщины могут рожать, но не обязаны. Спроси любую феминистку, она тебе подтвердит. — Ну да… — Но если ты эту же ебаную фемку спросишь, что должны супергерои, так она тебе задвинет целую речь про наш гражданский долг. Что огромная сила налагает пропорциональную ответственность, и прочую такую хуету. И вот это меня заебало, просто сил нет. Иногда думаю, а что бы они сказали, если бы я, например, взял и расхерачил всю эту вашу школу к хуям? Вот прямо сейчас. Со всеми, кто внутри. Он улыбнулся. Конечно, это была шутка, хотя и довольно стремная. Слава несмело усмехнулся в ответ. — Ну, большая часть тебе точно спасибо скажет. Школа сосет. — Дети, — вздохнул Мирон. — Дети, дети… Все вы — просто тупые беспомощные спиногрызы. Терпеть не могу детей. — Бремя белого человека, да? — вдруг спросил Слава. Они как раз проходили Киплинга по литературе, и он прочел это стихотворение. Спорное, мягко говоря. Но наполненное такой всепоглощающей уверенностью автора в своей правоте, что это завораживало. И на секунду заставляло поверить. Рядом с Окси Слава испытал нечто подобное. Ощущение, что он прав. Он — супер, а люди рядом с ним — глупые беспомощные дети. А Окси терпеть не может детей. — Да, вроде того, — спокойно сказал Оксимирон, ни на каплю не прочувствовав иронию в Славином сравнении. Он действительно так себя позиционировал — развитым белым человеком среди дремучих аборигенов, — и Слава, находясь с ним рядом, говоря с ним, ощутил это на физическом уровне. И подумал впервые: а все ли суперы так смотрят на нас? И правильно ли это вообще — позволять им так на нас смотреть? Оксимирон щелчком отбросил окурок. Тот упал на землю, не затухнув, и Слава сам его машинально затоптал. Окси поднялся с бордюра. — Спасибо за разговор, чувак. Редко с кем можно вот так потрендеть, — небрежно бросил он — и, ни словом не предупредив, резко взмыл вверх. Слава стоял, задрав голову, и смотрел, как он стремительно уменьшается и в конце концов исчезает в сером небе Хабаровска. Это было пять лет назад. Слава сдержал слово: закончив школу, подал документы в московский вуз. Как ни странно, поступил, и следующие годы провел в московской общаге, где и встретил большинство ребят из будущего «Антихайпа». Самым старшим среди них был Дэн. Он учился на историческом в аспирантуре, писал диссертацию о влиянии супергероев на культурную парадигму современности, и относился к суперам, как к дерьму. «Суперы — новые нацисты, — говорил Дэн, — но когда это до всех дойдет, станет уже слишком поздно». Еще год назад Слава бы только фыркнул, но тот странный разговор с Оксимироном уж слишком хорошо ложился на гипотезу Дэна. На этой почве они с Дэном сошлись. Хотя хейтером суперов Слава тогда еще не стал. Это произошло позже. В Москве выступления Оксимирона проходили практически каждый месяц. Редко на стадионах, в основном в клубах, и билеты стоили, как половина Славиной стипендии. Но он ходил. Впроголодь сидел и жрал сухие завтраки из пакетиков, но упорно ходил, сам не зная, что именно так его туда тянет. Юношеские восторги поутихли, хотя именно лицо Окси Слава все еще представлял себе, когда собирался подрочить, а иногда даже во время секса с девушками, которые в институте не обделяли его вниманием. Слава не хотел быть пидором, хотя как-то так вышло, что в его компании водился как минимум один открытый гей — Ваня Светло. Остальные были по девочкам, хотя гомофобией не страдали. Но Слава все равно стыдился. Не того, что ему нравились парни, а того, что ему нравился Оксимирон. Носатый самодовольный сноб с густыми ресницами и бременем белого человека. Слава ходил на концерты, но не для того, чтобы сливаться с толпой в экстазе, а, наоборот, старательно отделяя себя от нее. Когда публика смеялась над очередной сексистской шуткой Окси, Слава не улыбался, а старался запомнить, чтобы потом, когда самого опять накроет, вспомнить эти слова и немного сбить собственный восторг. И Окси постоянно подбрасывал что-то такое, как нарочно. Постепенно его чары над Славой стали спадать. Более того, теперь Слава не понимал, как вообще люди могут обожать Оксимирона, при всем, что он говорит и делает, даже не таясь. Обаяние его скотской личности, его эффектные подвиги, имидж, созданный ему агентством — все это как будто держало фанбазу под гипнозом. И куда как надежнее, чем на это способен Дмитрий Шокк. Пик наступил три с половиной года назад, после одного клубного вечера. Людей тогда было немного, какая-то накладка с билетами вышла в последний момент, так что Окси пришлось выступать в полупустом зале, что его, кажется, оскорбило. В тот вечер он был особенно груб с публикой, язвил, чуть ли не оскорблял всех в лицо. Слава сидел за барной стойкой, глушил пиво и слушал. В тот вечер он дал себе слово, что если еще хоть раз вообразит рожу Окси, когда ему вздумается погонять шкурку, то встанет, подойдет к зеркалу и сам себе надает по морде. Окси не стоит того, чтобы на него дрочить. Вообще не стоит того, чтобы о нем думать. Слава встал и вышел из клуба, не дождавшись конца концерта. Но просто уйти не смог. Нервно топтался у входа, вспоминая и прокручивая каждое слово Окси, хотя это и причиняло ему боль. Слава понимал, что это глупо, и все же не мог ничего поделать — обаяние Оксимирона было слишком сильно, вырывать его из сердца с мясом оказалось неприятно. И тут Слава услышал голоса и какую-то возню за углом, у черного входа. Заглянул туда — и застыл, притаившись за мусорным баком. Там был Окси и какая-то девчонка с выбритыми висками. Окси трахал ее, повернув лицом к стене и вжав в кирпичную кладку. Девица подмахивала, но ее стоны казались скорее болезненными, чем упоенными. Слава уже не раз и не два был случайным свидетелем подобных сценок, в сортире или возле гримерки — Мирон регулярно ебал фанаток, совершенно не стесняясь и почти не таясь. Вдруг девушка вскрикнула, заерзала и что-то возмущенно сказала. — Как это не дашь в жопу? — отчетливо прозвучал в проулке звонкий и злой голос Оксимирона. — Что еще за принцип? Девица что-то ответила, и Окси желчно хохотнул. — Знаешь что, милаха? Ты сейчас во мне убила принца. Как Гаврило Принцип. Да ты, мокрощелка, даже не знаешь, кто это. Ну и пошла отсюда. Он оттолкнул ее так, что она чуть не упала, и взлетел. Привычка вот так удаляться посреди разговора, по-английски, стала уже визитной карточкой Оксимирона. Слава это помнил по их единственной встрече. Он обогнул мусорный бак и подошел к девушке, нервно одергивающей одежду. — Ты в порядке? Он тебя обидел? Та испуганно глянула на Славу. Потом сощурилась. — Подглядывал?! Извращенец хуев, — прошипела она, и, с силой толкнув Славу в грудь, проскочила мимо. Слава остался один в грязном проулке, провонявшем мусором. Ему было тошно. Боже, так тошно. Как же все это грязно. Он не знал, кто ему более отвратителен: девка, которая побежала трахаться с супером по первому свистку, Оксимирон, который оскорбился, что ему не дали в зад, или сам Слава, который стоял, как ебаный вуайерист, и смотрел на все это. На следующий день он позвонил Дэну и сказал, что у него есть идея для канала на Ютубе, который может стать настоящей бомбой. Потому что до сих пор такого никто не делал. А ведь люди любят смотреть, как пинают священных коров. Такова человеческая суть. Слава предавался всем этим восхитительным воспоминаниям, сидя взаперти в квартире того самого Оксимирона, на которого он сперва дрочил, потом молился, а потом плевался годы напролет. Того самого, кто ответил на обожание, перетекшее в ненависть, именно так, как и должен был ответить, исходя из всего, что Слава о нем знал. Теперь Слава не понимал даже, почему в первые недели поступок Окси поверг его в такой шок. Как будто что-то сломалось внутри, переклинило в голове — но ведь Слава всегда знал, что Оксимирон на такое способен. Знал лучше, чем кто-либо. Вон, даже Шокк удивился, а Слава — нет. И, зная Оксимирона лучше, чем большинство живущих, Слава также понимал одну простую вещь: никуда его Окси теперь не отпустит. А значит, надо валить самому, и побыстрее. Замок на входной двери оказался надежным, а в абсолютно пустой квартире не было вообще ничего, чем можно было бы попытаться его вскрыть. Слава, конечно, кричал, призывая кого-нибудь на помощь, и его голос эхом отдавался от голых стен, но, как и обещал Окси, это ни к чему не привело. Ощущение было такое, что Слава один во всей этой долбанной многоэтажке. Балконная дверь тоже была заперта наглухо, а цельное окно само по себе не открывалось. Но оставалась еще кухня. Там стояли обычные пластиковые окна, без замков. Воров-"форточников" Окси не опасался, а входить в квартиру через окно предпочитал только в комнату, а не в кухню. У суперов свои суперские причуды. И вот это кухонное окно Славу заинтересовало. Справа от него снаружи здания проходила пожарная лестница. Проблема в том, что она находилась ближе к балкону, чем к кухонному окну, а попасть на балкон Слава не мог. Разве что разбить в комнате окно… Но ведь тупо нечем. А если попробовать руками, можно изрезать себе вены и сдохнуть тут прежде, чем Окси вспомнит про свое обещание принести ему поесть. Слава вообще подозревал, что он забьет хуй на нежданного «гостя», и если даже объявится, то через неделю-другую, когда порешает все свои дела с Шокком. Поэтому сидеть и смирно ждать его Слава не собирался. В конце концов, взвесив все риски, он все же решил попробовать дотянуться до пожарной лестницы от кухонного окна. Вид с карниза открывался головокружительный, в прямом смысле. Слава любил высоту не больше, чем темноту в последнее время, и зажмурился, сглатывая, вцепившись двумя руками в раму и мысленно уговаривая себя разжать пальцы. До пожарной лестницы всего каких-то метра полтора, меньше длины его роста. Нужно просто прыгнуть и сразу вцепиться. Он точно допрыгнет, без вариантов. И не сорвется, не полетит вниз к земле, как Марина Елисеева… — Давай, давай, давай, — шептал себе Слава, сам того не замечая, глядя на чернеющую лестницу на стене и не в силах ни прыгнуть, ни перестать смотреть… — И куда это мы собрались, а? Насмешливый голос над головой заставил Славу вздрогнуть — и разжать наконец одеревеневшие руки. Он потерял равновесие, коротко вскрикнул и стал соскальзывать с карниза. Но Оксимирон подхватил его, не дав упасть, и одним толчком забросил обратно в кухонное окно. Слава покатился, точно как тогда на крыше, но на этот раз тут же вскочил на ноги. Его обожгло инстинктивным ужасом: вот так же тогда Окси его швырнул на пол, сейчас все повторяется… А что, если он… Но какой все-таки Слава идиот! Просто ебаный кретин! — Так и знал, что ты сразу попробуешь свинтить. Нарочно не улетал далеко, хотел проверить, — сообщил Мирон, недобро усмехаясь и наступая на Славу. Слава невольно попятился от него и вжался спиной в стену. Сука, ну и что ты будешь с ним делать? Даже драться бесполезно! — Ты, по-моему, из нашей первой встречи выводов так и не сделал, — заключил Оксимирон. — Хотя я уж понадеялся, что тебя проняло. — Что проняло, твой хуй в жопе? — огрызнулся Слава. — Мне теперь ниц перед тобой падать до гробовой доски? Перебьешься! — Если ты с первого раза не уяснил, я ведь могу и повторить урок, — промурлыкал Оксимирон. Он все наступал и наступал на Славу, а Слава позорно от него пятился. Он даже умудрился споткнуться, хотя в квартире было просто не об что, и чуть не упал, а потом отскочил к стене комнаты рядом с балконом. «Может, разбить все-таки окно?» — в отчаянии подумал Слава. Ну, а дальше-то что? Сигануть с балкона на пожарную лестницу? Так Окси в момент ее оторвет от стены вместе со Славой. Слава не мог ему сопротивляться, потому что был простым человеком, а Оксимирон — супергероем. Просто без шансов, вообще, абсолютно, никак. Окси тряхнул опущенной рукой. Что-то глухо звякнуло, и с его кулака вниз скользнула, разматываясь, тонкая велосипедная цепь с разломанным браслетом от наручника на конце. Слава уставился на цепь. Потом на Мирона. Потом быстро помотал головой. — Да иди ты… — На-а ху-уй, слышали, знаем, — протянул Оксимирон. — Не вредничай, Славочка. Я давал тебе шанс. Ты его проебал. — Да отъебись ты от меня уже! — в отчаянии закричал Слава. Борьбы была короткой. Позорно короткой, даже со скидкой на то, что они были по сути представителями разных биологических видов, как кот и мышь. В итоге Слава оказался на полу у балкона, рядом с батареей. Свободный конец велосипедной цепи был обвязан вокруг трубы и затянут двумя узлами. Браслет наручников Окси нацепил Славе на щиколотку, согнув обломанные концы так, что они внахлест легли друг на друга и переплелись. Мирон гнул сталь, как пластилин. В итоге Славина нога оказалась схвачена туго, как в капкане. — Это для твоего же блага, — сообщил Оксимирон, покончив с работой. — Как же, — с бессильной яростью выдавил Слава. — Как будто это мне придет пизда, когда через Шокка вся твоя фанбаза узнает про твои секс-подвиги! — Твоя фанбаза от них тоже в восторг не придет, Славочка. Уж так вышло, что мы тут с тобой одной ниточкой повязаны. Ты это сам понимаешь, потому и держишь рот на замке. Что, не так? Слава скрипнул зубами и промолчал. Только дернул ногой, отчаянно и бессмысленно — он уже чувствовал, что никуда не денется от этой ебаной батареи. — Я тебе собирался на ужин пиццу притащить, но теперь обойдешься. Не заслужил. Сиди голодный до завтра. — Иди в жопу! — Ты повторяешься. На Ютубчике ты более красноречив. Или тебе тексты Чейни пишет? Этот ублюдок смеялся ему в лицо. Господи, как же Слава его ненавидел. Как адово, невыразимо ненавидел. И всегда будет. Окси постоял над ним немного, потом нагнулся и быстро взъерошил ему волосы на макушке. Славу словно током пробило от этого небрежного, дружелюбного прикосновения. Как будто Окси, мать его, неприкрыто наслаждался ситуацией. — Веди себя хорошо, — сказал он. И ушел, как ходят нормальные люди — через дверь.