Возможно, повешусь

Ник очень долго и упорно зачищает общественный сортир. Методично, с пугающим рвением отстреливает агрессивных тварей, кромсает гниющие части тела, курит, ещё раз курит, снова курит и пинком открывает все нужные двери. Становится настолько тихо, что у пепла на кафеле возникает свой собственный звук падения. Ник звенит ремнём, садится на фаянс, безудержно щёлкает зажигалкой. И, как это часто происходит в туалетах, думает. Зелёные облупившиеся перегородки залеплены жвачкой, местами обуглены и абсолютно исписаны маркером пополам с карандашом. Снаружи, над бомжатскими раковинами, осыпались грязные зеркала, как листва поздней осенью. Ник против воли читает, потому что нет баллончика с освежителем. Даты. Места встречи. Упоминания любви и ненависти. Призывы о помощи и бесполезные советы. Наскальный Фейсбук, допотопный Твиттер. Мёртвый почтамт, сохранивший воспоминания людских эмоций. И Нику внезапно становится настолько плохо, что хоть застрелиться. Да, прямо на толчке, вот пиздец-то шекспировского масштаба. Наверное, у него была вполне себе жизнь. Получше, чем у среднестатистического американца. Крупные выигрыши, решаемые проблемы, дорогое бухло, дизайнерские шмотки. Красивые бабы, элитные машины, мероприятия там. Хорошая физическая форма, медицинская страховка и маленькая хитрая штучка в его генах, доставшаяся той единственной лотерее, которую невозможно подтасовать. На что, спрашивается? у-у-у-у, ёб твою мать, безысходность Он давится никотином, и сознание отъезжает в сторону очередного психоза. Вот в чём проблема: если очень глубоко копать, смысл всё равно не появится. А заменять базовые причины козырными картами Ник до сих пор не научился. На говёном прямоугольном куске хуйни нет ни одного сообщения, адресованного ему, и это отчего-то обидно. Прямоугольный кусок хуйни получает мощный удар кулаком и остаётся дрожать по инерции. Когда одна лишь наивная мазня отделяет тебя от желания выпилиться — это страшно. Циничное взрослое равнодушие и привычка к одиночеству вносят какой-то мизерный баланс, но не спасают. — О, ты здесь, сучка, — говорят по ту сторону кабинки. Эллис может передвигаться бесшумно, если потребуется. Без весёлых шуток и задорных баек, от которых вянут не уши, а сразу оба слуховых канала. Ещё он может привстать на цыпочки и нагло высунуть пол-ебла прямиком над шаткой дверью на сопливых петлях. Воспитания — ноль. Церемоний — ноль. Может, он хотя бы школу окончил? Ник точно знает: там детей учат писать разные слова. Возможно, даже приятные. Вроде не сдавайся, дружище и мы ждём тебя в Джорджии. — Отвали, пожалуйста. — Не-а, — мотает головой механик. — Будешь срать под надзором, пока не перестанешь тыкать стволом в свой висок, хренов суицидник. Ник роняет голову вниз; позвонки выпирают строгой лесенкой даже через протёртый пиджак. Эллис не должен видеть, как он истерически улыбается.