Возможно, повешусь

Эллиса долго нет. Он возвращается к заходу крайне счастливым и нагруженным под завязку. Затем грохает на стол огромный рюкзак и с рождественской улыбкой достаёт оттуда целую пачку печенья, бутылку водки, измятую коробку хлопьев, бобы в томате, патроны под боевой дробовик и влажные салфетки. — Дай сюда! — требует Ник и потешно скачет вокруг, пытаясь вырвать эту последнюю находку. — Ты хуёво себя вёл, приятель, — смеётся мастер по тачкам; в кой-то веки ему так отрадно на душе и тепло на сердце. — Очень хуёво, просто отвратительно. Не заслужил. — Будешь спать на улице! — рычит картёжник; угроза помогает, и теперь Эллис вынужден испытывать дурманящее чувство дежавю. Ох, опять руки. Что за банальный фетиш. Сейчас его, конечно, можно заесть ништяками, добытыми с титаническим трудом, не ощущая божественного сахарного вкуса. А ночью, изображая сонливую невинность, закидывать руку на чужой пояс и тыкаться сзади носом в ласковое, беззащитное пятнышко чужой шеи. Эллис понятия не имел, почему это так приятно и с симпатичной грудастой девчонкой, и с психованным мужиком, который, впрочем, тоже далеко не крокодил. Слабое утешение, учитывая их изоляцию от нормального общества с живыми представительницами другого пола, очень слабое, но вот когда Ник ложится к нему лицом... Дьявол, чего только не скрывают эти уставшие туманы глаз. Печальное спокойствие обречённости. Тревога зарождающегося безумия. И на самом дне — обычная людская жажда. Эллис не выдерживает и лезет обниматься, несмотря на платиновый стояк. При контакте гормоны хлещут через край, бабы отъезжают на задний план, а синяя измызганная рубашка — куда-то ещё дальше. — Я не врал, — как-то слишком интимно уточняет Ник с видом брошенной собаки, и это явно не про "спать на улице". — Ага, — гениально отвечает парень, не отрывая взгляда. Ему нравятся нравятся, нравятся эти ироничные губы со вкусом консервов и то, как они двигаются.