I'm (not) a piece of cake

V, Jin — 죽어도 너야 (Even if I die, it's you)

— Чонгук! — голос Тэхена доносится до него сквозь густую зелень, и спустя мгновение принц вываливается на небольшую полянку с колодцем, трава вокруг которого настолько высокая, что достает Чонгуку до середины бедра. Хюнинкай тут же вскакивает, случайно задевая ногой ведро и выплескивая набранную воду, и низко кланяется. — Добрый день, Ваше Высочество! — немного испуганно приветствует он его. Чонгук поднимается с примятой травы, отряхивая штаны и надевая на голову венок, который успел сплести из ромашек и полевых цветов, которые набрал по дороге сюда. Он улыбается, глядя на своего мужа. В густых волосах Тэхена запутались листочки и веточки, низ штанов из дорогого кашемира запачкался сырой после дождя землей, верх намок от влаги. Тэхен был бы не к месту здесь, если бы не его выражение лица — обеспокоенность сменилась озорством, на губах расцвела широкая улыбка. Он подходит к ним ближе, и Хюнинкай выпрямляется, переводя взгляд с одного на другого. Он ожидает, что Его Высочество начнет ругаться, но Тэхен только приобнимает Чонгука за узкую талию, притягивая к себе и зарываясь носом в растрепанные волосы, отчего венок сползает с головы. — Я все комнаты во дворце оббегал в поисках тебя, — жалуется он ему. Хюнинкай вспыхивает от столь откровенной сцены, отворачиваясь, и Чонгук слабо пихает Тэхена в бок, отстраняясь от него. — Перестань смущать ребенка, — укоряет он его. — Помоги ему снова набрать воды в ведро. Нужно возвращаться обратно? Тэхен пожимает плечами, наклоняясь и поднимая ведро, в которое уже успел вцепиться мальчик. Они вместе подвешивают его на крюк и осторожно опускают в колодец. — Ничего срочного, — отвечает он Чонгуку, стоящему поодаль. — Просто соскучился по тебе. Хюнинкай кусает губы, хотя взволнованная улыбка так и просится на его лицо. Чонгук чуть краснеет, но за проведенные вместе три года он научился справляться с откровенными проявлениями привязанности своего мужа, поэтому он только фыркает. Тэхен выдерживает паузу, а потом, бросив на ребенка быстрый взгляд, добавляет: — Отец хочет пообедать с нами. Чонгук не выказывает почти никаких эмоций, только отводит глаза, коротко кивая. Обычно они с Тэхеном трапезничают вдвоем, но иногда король вызывает их к себе. Это означает, что ему есть, что сказать, и с момента появления Чонгука во дворце это чаще всего недовольство в его сторону. Впрочем, возразить он не может, остается только перетерпеть. Набрав второе ведро, они идут обратно. Тэхен берет ведро побольше, а Хюнинкаю достается маленькое. Чонгук порывается забрать его, потому что оно небольшое и относительно легкое, но ребенок не дает ему этого сделать, насупившись и вцепившись в него обеими руками. — Он альфа, — напоминает Чонгуку Тэхен. — Позволь ему позаботиться о тебе. — Он еще ребенок, — закатывает глаза Чонгук, но больше не пристает к Хюнинкаю, хотя не может не добавить: — И ты прекрасно знаешь, что я и сам в состоянии отнести ведро. Тэхен ничего не говорит, не желая спорить, только перехватывает тонкую ручку ведра удобнее, переплетая пальцы другой руки с Чонгуком. Хюнинкай идет впереди, ведро с водой перевешивает на одну сторону, и он смешно переставляет ноги. Чонгуку нравится проводить с ним время, потому что он один из немногих в этом замке, кто не относится к нему с наигранным подобострастием. Они подходят к простой деревянной двери, ведущей на королевскую кухню, и Хюнинкай настойчиво стучится. Спустя пару минут кухарка распахивает дверь, открывая рот, чтобы отчитать назойливого мальчишку, но прикусывает язык, изумленно глядя на королевскую чету. — В-в-ваше Высочество, — лепечет она, а потом ее взгляд падает на ведро, которое держит Тэхен, и она всплескивает руками, резко бледнея. — Зачем же вы… как же так… не позволено… — Успокойся, Суа, — мягко останавливает ее Тэхен. — Пропусти мальчишку, ему тяжело. Она послушно отходит в сторону, и Хюнинкай прошмыгивает внутрь. Чонгук забирает у Тэхена ведро, направляясь за ним, и кухарка провожает его ошарашенным взглядом. Прошло уже несколько лет, но к выходкам Чонгука слуги не могут привыкнуть до сих пор. Тэхен следит за ним, пока он не скрывается из виду, и прислоняется к дверному косяку, улыбаясь женщине. — Ты не против, если я тут его подожду? Кухарка, все еще бледная от такого потрясения, легонько качает головой и возвращается к своим делам. Тэхена обдает жаром — сейчас, наверное, вовсю готовят обед. Из кухни сильно пахнет луком, жареным мясом и терпкими специями. Он ничего не ел с раннего утра, и в животе просыпается урчание. Чонгук появляется через несколько минут. Они выходят на улицу, закрывая за собой дверь, и Чонгук отдает Тэхену одну из булочек, которые держал в тряпочном свертке. — Нас угостили. Это перебьет аппетит, конечно, но я не мог отказать Седжину, — говорит он. Тэхен улыбается благодарно, забирая выпечку и вгрызаясь в воздушное тесто. Чонгук тянется к нему, заправляя непослушные пряди волос за уши, и нежное выражение появляется на его лице. Он вскользь оглаживает его щеку, прежде чем перевести внимание на свою булочку. — Твоя выпечка нравится мне больше, — с набитым ртом заявляет Тэхен, снова находя ладонь Чонгука и крепко сжимая. Чонгук улыбается, но улыбка его немного грустная. Он давно ничего не пек. Домой его отпускают только под конвоем, и те часы, которые он проводит в родных стенах, заняты общением с матерью и Енджуном с Бомгю, поэтому в это время ему точно не до выпечки, а королевская кухня для него как запретная зона. Стоит ему войти внутрь, все будто обмирают, низко опуская головы, словно Чонгук пришел решать, кого отправлять на плаху. В такой обстановке сложно даже вдохнуть, не говоря уже о работе. Тэхен чувствует перемену в его настроении, тянет его к себе, оставляя короткие поцелуи на левой стороне лица. Из его рта выпадают крошки, и Чонгук морщится. — Фу, какой ты дурной и невоспитанный, — выговаривает он ему, но сам жмется ближе к родному теплу. Когда Тэхен рядом, все тревоги уходят. — Мне очень повезло с мужем — он принимает меня и таким, — подмигивает ему Тэхен. Они заходят во дворец, выглядя не как королевская чета, а как пара подростков, вывалявшихся в грязи и пришедших домой отмываться. Тэхен хотя бы придерживается дресс-кода, Чонгук же в неофициальной обстановке напрочь отрицает всю тесную, жаркую, тяжелую одежду, оставаясь верным хлопчатым штанам и свободным рубахам. На него неодобрительно косятся, но к этому он уже привык. Это его почти не задевает. Они идут к своим покоям. В замке намного прохладнее, чем на улице, и Чонгук ежится. Окна расположены высоко, и их света не хватает, чтобы полностью охватить коридоры, прогреть каменную кладку на полу. Он живет здесь уже немало, каждый день ходит по этим коридорам, видит эти стены, ступает по этим ковровым дорожкам, но ему все еще не по себе, словно он не на своем месте. Ему не нравится здесь. Он никогда не говорит об этом Тэхену, но тот наверняка чувствует и сам. Он и так распорядился практически полностью поменять их покои: они сделали окна больше, заменили тяжелые бархатные шторы на более легкие, светлая мебель сменила шкафы и столы из темного дерева, но этого было недостаточно. Чонгук скучает по их с мамой домику, по пропитанным теплом стенам, выкрашенным в белую краску, по легким занавескам на окнах, по цветочным горшкам на подоконниках. Он скучает по шуму с улицы, по свежему ветерку, проникающему внутрь, по рассыпанной по столу муке. Эту тоску невозможно вылечить, но Тэхену удается ее приглушать. Каждый раз, глядя на него, Чонгук вспоминает, ради чего отказался от прежней жизни, и он почти не жалеет. Почти. Но бывают дни, когда Тэхена рядом с ним нет, когда ему необходимо отлучиться по делам. Дни иногда превращаются в недели, и тоска в сердце превращается в боль, ноет, тянет вниз подобно неподъемному якорю. В такие дни он обычно почти все свое время проводит в компании Хюнинкая, или придворного пекаря, Седжина, с которым подружился еще в тот день, когда обслуживал королевский бал, или Хосока, местного лекаря, и его ученика Субина. Что угодно, лишь бы не оставаться одному. В такие дни он страшно скучает по Енджуну и Бомгю, по их постоянным мелким стычкам, по их шалостям и веселым голосам. Они видятся так редко, что Чонгук боится, что дети однажды забудут, как они раньше были близки. Из замка его почти не выпускают — как только король узнал о том, как именно его сын познакомился со своим истинным, он строго-настрого запретил такие вылазки. Это может быть опасно, потому что Тэхен — единственный наследник, а врагов у него предостаточно. У Чонгука есть только выход в лес, соединенный с дворцовым садом тонкой, спрятанной в густой листве тропинкой. Туда он часто ходит вместе с Хюнинкаем, иногда притаскивает Хосоку какие-нибудь лекарственные растения, которые тот научил его различать, иногда приносит пекарю воду — он утверждает, что в лесном колодце она слаще и чище, хотя Чонгук догадывается, что он просто придумывает ему задания. Они не ходят далеко, останавливаются на лужайке с колодцем, за которым начинается густая чаща, потому что насчет этого его предупредил Тэхен. Тэхен редко его о чем-то просит, поэтому ослушаться его Чонгук не может. Но ночью, когда он возвращается в огромные пустынные покои, рассчитанные на двоих, он остается с мыслями наедине, и к утру его подушки всегда мокрые. Тэхен старается не оставлять его одного, но он принц, и есть дела, которые требуют его прямого присутствия. Все хорошо, Чонгук понимает. Он никогда не жалуется Тэхену, не рассказывает о том, как ему холодно такими ночами, как он мечтает вернуться в свою крошечную мансарду, как он ненавидит завтракать в полном одиночестве за столом, рассчитанным на дюжину человек, когда за его спиной молчаливыми тенями стоят покорные слуги. Потому что Тэхену и так тяжело его оставлять. Тэхен прекрасно понимает, на что обрекает своего любимого, запирая его в клетке. И пусть дверца всегда открыта, но любовь к Тэхену не отпускает, и иногда, когда Чонгуку хочется сбежать слишком сильно, он понимает, что освобождение станет обманчивым подарком. Это не его место. Он знает это, чувствует это в чужих взглядах, осуждающих шепотках за спиной, когда в очередной раз нарушает правила этикета, водится со служками, не одевается так, как положено. Королевский замок — не его место, но его место рядом с Тэхеном, и всем недовольным остается только смириться с этим. Они заходят в спальню, и Тэхен останавливает служек, семенящих за ними, на пороге. — Мы справимся сами, — отмахивается он от них. Массивные двери за его спиной закрываются, и Тэхен тут же тянет Чонгука, начавшего развязывать тесемки на поношенной рубахе, к себе, разворачивая его. Чонгук от неожиданности теряет равновесие, упираясь ладонями в грудь мужа, и поднимает на него темные глаза. Тэхен завороженно всматривается в них. Длинные ресницы Чонгука трепещут, и он опускает веки, приоткрывает рот в ожидании поцелуя. Тэхен не заставляет его долго ждать, обнимая за талию, прежде чем мягко поцеловать. Тэхен знает, что в голове у Чонгука много мыслей, и не все они приятные. Он чувствует все его сомнения, его тоску по дому, его грусть, и он боится. Каждую ночь, ложась в постель, он боится, что утром не застанет Чонгука рядом. Каждое утро, просыпаясь и чувствуя знакомое тепло, он крепко прижимает его к себе, мысленно благодаря за то, что он продолжает выбирать его. Но страх не отпускает, сильный и привязчивый. Тэхен не знает, чем помочь Чонгуку. Королевский дворец — его реальность, его настоящее, прошлое и будущее, и другой он не знает, ничего лучше он не знает, но у Чонгука была другая жизнь. И что, если однажды он решит, что Тэхен не стоил отказа от нее? Он просто не переживет этого. Не сможет. Поцелуи их успокаивают. Они показывают, что это все правда, Чонгук действительно в руках Тэхена, и это происходит на самом деле. Они семья. Они любят друг друга, и любви их не видно конца. Королевской чете не позволено открыто демонстрировать свои чувства, они и так переходят границы, постоянно держась за руки, поэтому целоваться днем удается урывками, в укромных, темных уголках, безлюдных коридорах или в покоях, куда они заходят, чтобы подготовиться к трапезе. Но потерять голову легко, и спустя несколько минут поцелуй становится откровеннее. Тэхен целует глубже, скользя ладонями по стройному телу Чонгука, забираясь ловкими пальцами под рубаху. У Чонгука очень чувствительная кожа, и даже на невесомые прикосновения он реагирует остро, выгибаясь, подставляясь под горячие руки Тэхена. Он всхлипывает в поцелуй, обнимая его за шею, когда ладонь Тэхена спускается ниже, и ему хочется больше, так сильно хочется, что дышать почти невозможно. Он трется о бедро Тэхена, жарко выдыхая в поцелуй, и Тэхен стягивает с его плеча рубаху, и… И в этот момент двери раскрываются. — Ваше Высочество! — зычный голос Намджуна проносится по покоям, и Тэхен с Чонгуком тут же отскакивают друг от друга, раскрасневшиеся, возбужденные, с опухшими губами и поплывшими взглядами. Обычно невозмутимый Намджун краснеет до корней седых волос, склоняясь в низком поклоне. — Прошу прощения, Ваше- — Намджун, — рычит Тэхен, приглаживая волосы и пряча Чонгука, сильный аромат которого наполнил помещение, за спину в защитном жесте, потому что Намджун — его верный друг, но он все еще альфа, — при всем уважении, пошел вон! Намджун прячет улыбку, выходя и закрывая за собой двери, и Тэхен разворачивается к Чонгуку, обнимая его и зарываясь носом в сгиб шеи и плеча. Кожа Чонгука белая, несмотря на то, что он часто бывает на солнце, пахнет сладко-сладко, и Тэхену стоит неимоверных усилий держаться и не повалить его на кровать. Чонгук мелодично смеется, зарываясь пальцами в его волосы и аккуратно расчесывая непослушные пряди. — Думаю, нам нужно собираться, милый, — тихо говорит он. — Его Величество не должен нас ждать. Тэхен обреченно стонет, отрываясь от него, и в последний раз целует его в губы. Они расходятся, Чонгук стягивает с себя одежду, улыбаясь на ворчание Тэхена, который посматривает в его сторону с тоскливой обреченностью. Но Чонгук прав. Его Величество не станет ждать. Когда они готовятся выйти из комнаты, Тэхен ловит его за руку, глядя на него потемневшими глазами. — Мы восполним это ночью, — обещает он. Чонгук облизывает пересохшие вдруг губы, сердце предвкушающе бьется в груди. Что ж, теперь у него есть стимул вытерпеть этот ужасный обед.

***

Когда король входит в зал, Чонгук с Тэхеном встают. Чонгук опускает голову, не поднимая взгляда до тех пор, пока не слышит скрежет ножек тяжелого стула по каменной кладке пола. Король грузно опускается, и только после этого садятся они с Тэхеном. Слуги вносят блюда на подносах, расставляя по столу, и в голове Чонгука мелькает мысль о том, что этого было бы много даже для десятерых, а их всего трое. К тому же, когда он рядом с отцом Тэхена, ему кусок в горло не лезет. — Как ты себя чувствуешь, отец? — первым нарушает неприятную тишину Тэхен, после того, как им разливают вино в кубки, и слуги отходят назад. Король сразу же делает несколько жадных глотков, с негромким стуком отставляя серебряный кубок в сторону. — Врачи не делают утешительных прогнозов, — отвечает он наконец. Тэхен смотрит на него внимательно, с затаенным беспокойством. Старик храбрится, не жалуется, но он выглядит плохо и, скорее всего, так же плохо себя чувствует. Чонгук знает, как Тэхену страшно потерять отца, и от этого все внутри сжимается. — Ты не должен об этом переживать. — Что это значит? — вскидывается Тэхен. — Конечно, я переживаю! — Переживать нужно о другом, — обрывает его король. Чонгук так и не поднимает взгляда от своей тарелки, но его кожа покрывается мурашками. Он чувствует, что внимание обращено на него, и мысленно готовится к тому, из-за чего король вообще решил пообедать вместе. — Чонгук. Чонгук сжимает вилку в руке, поднимая голову. — Да, Ваше Величество. У короля темный, тяжелый взгляд. Все в замке знают, что он недолюбливает избранника своего сына. Если бы не истинность, он бы и слушать не стал о браке. Даже король не может пойти против природы, но и принять то, что принц женился на простолюдине, для него немыслимо. Чонгук чувствовал чужое неодобрение, чувствует его по сей день и, скорее всего, будет чувствовать до тех пор, пока с губ короля не сорвется последний вздох. — Ты слишком много водишься с придворным мальчишкой, — произносит он, и каждое его слово пропитано осуждением. Он вскидывает брови. — Вы о Хюнинкае? — немного удивленно переспрашивает он. Он даже не думал, что его такое может волновать. — Он альфа, — будто не слыша, продолжает король, и Тэхен давится своим вином на этих словах. У Чонгука тяжелеет все внутри. Король только что… заподозрил его в измене? — О вас ходят неприятные слухи. Тебе нужно прекратить общение с ним. — Но, Ваше Величество, — с трудом начинает Чонгук, вспыхнувший от негодования, — он младше меня на пять лет, и я не… — Ты осмеливаешься переговариваться со мной? — обрывает его старик, и Чонгук замолкает, опуская голову и сжимая губы в тонкую полоску. — Прошу прощения, Ваше Величество, — едва слышно цедит он, но тут вмешивается Тэхен, который наконец откашлялся. — Отец, ты подозреваешь моего мужа в чем-то? — напрямую спрашивает он. — Общение с ребенком стало для этого поводом? — Не надо, Тэ, — останавливает его Чонгук, но тут же осекается, понимая свою оплошность. — Обращение к мужу, — чеканит король, цепляясь к его словам как репей, — на людях. Каким оно должно быть? — Отец- — Ваше Высочество, пожалуйста, — умоляюще выпаливает Чонгук, и Тэхен замолкает, переводя взгляд на него. Тэхен и без того вспыльчивый, но когда к Чонгуку относятся несправедливо, заводится на раз-два. Но у короля сейчас не то состояние, чтобы ругаться с родным сыном. Чонгук не хочет быть этому причиной. Тэхен выдыхает сквозь сжатые зубы. — Прости, отец, — покоряется он, только не королю, а Чонгуку. Чонгук чувствует, как вспотели ладони. Он медленно разжимает сведенные пальцы, выпуская вилку из рук, и прячет их под стол. В огромном зале внезапно становится слишком душно. Король одобрительно кивает, откидываясь на спинку своего стула. — Чонгуку не обязательно изменять тебе, чтобы о нем ходили слухи. Общение с альфой — отличный повод для таких слухов. Я не запрещаю ему общаться с людьми, Тэхен, — говорит король так, словно Чонгука в комнате и нет. — Я говорю ему уменьшить общение с альфами. Тэхен открывает рот, готовясь возразить, но Чонгук позволяет себе вмешаться. — Мне жаль, что я стал почвой для подобных слухов, — произносит он. — Я больше не допущу подобного. Король постукивает пальцами по столу, наверняка раздумывая над тем, к чему еще можно придраться, но, видимо, словам Чонгука удается ослабить огонь неприязни. Остаток обеда проходит в тягостном молчании. Тэхен понимает, что Чонгук в подавленном настроении, и он выпрямляет ногу под столом, прижимаясь к его лодыжке. Чонгук поднимает на него взгляд, и Тэхен слабо улыбается. Все будет хорошо, говорит его улыбка. Я рядом с тобой, и все будет хорошо. Это и вправду придает Чонгуку сил. Ему даже удается проглотить несколько кусочков говядины и салата. Время тянется невыносимо долго. Чонгук ковыряется в своем десерте, невольно вздрагивая, когда король с шумом откладывает использованные столовые приборы и выпрямляется, вытирая рот белоснежной салфеткой и отбрасывая ее в сторону. — Через месяц в замке будет бал в честь моего дня рождения, — сообщает он им. — Я очень надеюсь на то, что к тому времени появятся какие-нибудь новости о твоем наследнике, Тэхен. Чонгук резко вскидывает голову, распахивая глаза. Король невозмутимо поднимается со своего места, и они с Тэхеном встают, хотя у Чонгука подкашиваются ноги. Он выходит из зала, и Чонгук падает на стул, пустыми глазами глядя перед собой. Он не видит, как Тэхен обходит стол, поэтому сильно пугается, когда тот кладет ладони ему на плечи. — Пойдем, милый, — тихо просит он его. — Прогуляемся по лесу. Чонгука хватает только на то, чтобы слабо кивнуть.

***

На небе опять собираются тучи, ветер становится сильнее, забирается под кофту Чонгука, холодит кожу. Тэхен идет впереди по узкой тропинке, Чонгук следует за ним, то и дело спотыкаясь на торчащих из-под земли корнях деревьев. До полянки идти около десяти минут, и они преодолевают этот путь в молчании. Чонгук смотрит на широкую спину своего мужа, и все перед глазами почему-то расплывается. Тэхен раздвигает ветви, пропуская Чонгука вперед, а потом догоняет его, становясь перед ним и заглядывая в его лицо. — Чонгук-а… Чонгук быстро стирает слезы со щек, глубоко вдыхая свежий воздух. Дождем пахнет так ощутимо, что кажется, будто он только закончился, а не должен начаться. Тэхен обнимает его за плечи, зарываясь пальцами в его волосы и успокаивающе массируя. — Тихо, тихо, — низким голосом бормочет он, и Чонгук вслушивается в его сердцебиение, старается сосредоточиться на его прикосновениях. — Все хорошо, да? Все хорошо, мой милый. Только не плачь. Чонгук крепко хватается за его кофту, зарываясь лицом в его грудь и стараясь дышать глубоко. От Тэхена пахнет свежим хлебом, пшеницей и лесом, и Чонгук цепляется за этот запах как за якорь, чтобы не поддаться истерике. — Ты можешь общаться с Хюнинкаем, — продолжает Тэхен. — Я не запрещаю тебе этого, Чонгук. Он твой друг, и я понимаю это. Чонгук поднимает влажное лицо, и Тэхен обхватывает его ладонями, пальцами стирая слезы. Большие глаза Чонгука смотрят на него с затаенной печалью и надеждой. Успокой меня, пожалуйста, скажи, что мы со всем справимся. — Твой отец… — тихо-тихо начинает он, и Тэхен хмурится. — Ему все равно. Он просто не знал, что… — Тэхен осекается и снова тянет Чонгука в объятия, но тот сопротивляется, упираясь ладонями ему в грудь и осуждающе глядя на него своими честными глазищами. — Он просто не знал, к чему еще придраться, — заканчивает он за него, и Тэхен отводит взгляд. Ему нечего возразить, потому что это правда. Есть много причин, почему Чонгук не годится на роль принца: он не образован, не воспитан, он не знает правил этикета и не желает их учить, он общается со служками так, словно они его друзья, а придворных людей игнорирует. Чонгук из семьи пекарей, он не умеет одеваться, не умеет держать себя, он позволяет себе вольности, он не показывает своего уважения к Тэхену, но зато явно демонстрирует любовь, что крайне неприлично. Есть много причин, и их все король озвучивал Чонгуку не раз. Просто он находит что-то новое — снова и снова. Сегодня причиной стал подросток-альфа, помогающий кухарке, с которым Чонгук подружился, потому что больше ему дружить не с кем. Он бы и к Хосоку придрался, если бы тот не был омегой, и Седжин бы стал причиной негодования, если бы не был много лет женат. И это уже давно не задевает Чонгука так сильно. Гораздо сильнее его задевают слова о наследнике. Потому что… — Ты говорил с Хосоком? В этот раз Чонгук сам жмется к Тэхену, прячась в его руках от самого себя. Он обнимает его за талию, тяжело вздыхая и щекой притираясь к его груди. Тэхен перебирает его волосы, оставляя короткие поцелуи на макушке. — Я говорю с ним почти каждый день. О многих вещах. — Ты знаешь, о чем я. Чонгук молчит некоторое время. Он знает, конечно знает, но говорить об этом сложно, неловко и стыдно. Он омега, и он должен подарить принцу детей, вот его основная роль. Всем плевать на их истинность, на великую любовь, на личные взаимоотношения. Он будет бесполезен, если не сможет забеременеть. Вот только дело в том, что он и вправду не может. — Он говорит, что шанс есть, — едва слышно отвечает он. В груди у него тяжело, неспокойно, когда он произносит это. Он не лжет — Хосок и вправду ему это сказал. Вот только Хосок мог солгать ему. Преподнести ситуацию в более благоприятном свете. Шанс есть, продолжайте пытаться. Никакой гарантии. Хосок бы и не смог ему эту гарантию дать. Никто не может её дать. — Если Хосок так говорит, значит это правда, — успокаивает его Тэхен. Он слегка прикусывает его ухо, заставляя Чонгука вздрогнуть и посмотреть на него. На лице Тэхена расползается лукавая улыбка. — Нам нужно пытаться чаще. К счастью, это очень приятный процесс. Щеки Чонгука розовеют уже по инерции, но он не улыбается в ответ. Ему совсем не смешно. Ему страшно. Тэхену нужен сын, и это сейчас он такой понимающий и мягкий, потому что сам только готовится заступить на престол. Но что будет потом? Чонгук уже представляет себя, озлобленного и постаревшего, бесплодного и бесполезного, наблюдающего за новой омегой Тэхена, которая, может, не истинная, но зато может нарожать ему целую ораву детей. Тэхену бы убедить его, что его тревоги — ерунда, что он будет с ним, и ребенок не сможет повлиять на чувства к нему, но именно этих слов Чонгук ни разу от него не слышал. Возможно, Тэхен даже не думает о том, что они могут остаться без детей, даже не рассматривает такой исход событий. Для него это данность. Они семья, альфа и омега, и у них будет ребенок. Но что, если Чонгук не сможет? От этой тяжести, возложенной на него, ему порой трудно дышать. Для Чонгука это никогда не имело особого значения, он не задумывался о том, хочет ли детей, несмотря на то, что очень любил возиться с маленькими. И будь они обычной семьей, ему было бы не так страшно. Но Тэхен — принц. И без прямого наследника власть в королевстве может перейти в чужие руки, и вот этого уже никто не может допустить. Поэтому Чонгук боится. И поэтому не может поделиться своими страхами даже с Тэхеном. — Ну же, не унывай, — просит его Тэхен, и его глаза становятся грустными. — Я не могу смотреть на тебя, когда ты такой. — Ну так не смотри, — фыркает Чонгук немного обиженно, и Тэхен мягко целует его в щеку. — Не могу, ты красивый. — Ты противоречишь сам себе, — придирается Чонгук, обхватывая его запястья и кладя его руки на свою талию. — Лучше замолчи и обними меня. Тэхен тихо смеется, крепко его обнимая, и Чонгук прикрывает глаза. — Мой хороший, — шепчет он. — Я всегда буду с тобой. Всегда-всегда. Не сомневайся в этом, пожалуйста. Чонгук прикусывает губу, жмурясь, и его ресницы снова становятся мокрыми. Но начинается дождь, и Тэхен этого не замечает.

***

Этой ночью Тэхен особенно нежен. Он любит это — любит долго целовать Чонгука, гладить его, ласкать пальцами, губами, заставлять его изнывать от возбуждения настолько сильного, что простыни под ним мокнут насквозь от смазки. Но сегодня его нежность не знает границ. Он укладывает его на постель уже обнаженного, целуя в алые приоткрытые губы, и Чонгук шумно дышит, подставляясь под его руки. Тэхен невесомо проводит ладонью по узкой талии, мягкому животу, спускаясь поцелуями ниже, слегка прикусывая кожу на шее, но так, чтобы не оставить следов, чтобы не провоцировать лишних сплетен. Тэхен целует каждый сантиметр его дрожащего тела, и запах ландышей становится таким сильным, что почти душит. Он разводит ноги Чонгука, целуя внутреннюю сторону молочных бедер, пока пальцами скользит к проходу. С губ Чонгука срывается тихий стон, когда Тэхен начинает растягивать его, и он тянется вверх, снова целуя его, мокро сплетаясь языками. Обычно они громкие во время занятий любовью, но в этот раз тишина прерывается только всхлипами, надломленным дыханием и шепотом Тэхена, когда он успокаивает Чонгука, когда говорит ему о том, какой он прекрасный, заставляя и без того розовые щеки вспыхивать еще сильнее. Чонгуку кажется, что проходит вечность, стертая бесконечным наслаждением, которого все еще недостаточно, которого мало. Он тонет в поцелуях, в ласке, которой его одаривает Тэхен, жмется к нему ближе в слепой мольбе о большем. И когда Тэхен входит в него, медленно, чтобы не причинить боли, Чонгук распахивает глаза, цепляясь за его широкие плечи. — Так хорошо, — шепчет Тэхен в его приоткрытые губы. — Ты принимаешь меня так хорошо… Он двигается, постепенно наращивая темп, и на ресницах Чонгука застывают слезы наслаждения. Он откидывает голову, открывая вид на тонкую шею, и Тэхен утыкается в нее носом, притираясь ближе к нему. Они сами не замечают, как достигают пика. Чонгук выгибается, сжимая Тэхена в себе, и в низу его живота будто что-то взрывается, распространяясь теплом по всему телу. Тэхен кончает глубоко в него, замирая и неосознанно прикусывая кожу Чонгука под самой линией челюсти. Он выходит, откидываясь на соседнюю подушку и притягивая Чонгука к себе, несмотря на то, что их кожа мокрая от пота и неприятно липнет к простыням. Они лежат молча, впитывая каждую секунду этой нежной близости, пока ловкие пальцы Тэхена не пробираются снова к его бедру. Чонгук обреченно стонет, поднимая голову и натыкаясь на его ухмылочку. — Еще раз? — предлагает Тэхен, обнимая своего мужа за талию и заставляя его сесть на себя. Чонгук откидывает влажные волосы со лба и выпрямляется. Тэхен кладет ладонь на его бедро, ощутимо его сжимая, полным возбуждения взглядом разглядывая его тело. Чонгук не такой хрупкий и изящный, какими обычно бывают омеги, но изгибы его фигуры сводят Тэхена с ума. — Еще раз, — сдается он наконец, и Тэхен широко улыбается, притягивая его к себе и снова целуя в губы. Он такой жадный — ему никогда не будет достаточно одного раза. Ему никогда не будет достаточно Чонгука.

***

— Чонгук! — прикрикивает на него Хосок, когда Чонгук забывается и почти наступает на маленький желтый цветочек, названия которого он не помнит. Хосок смотрит на него осуждающе, и Чонгук виновато улыбается, отходя от греха подальше на тропинку, чтобы больше ничего не повредить. — Уф, как ты меня сегодня раздражаешь. — Спасибо, — меланхолично отзывается он. — Приятно знать, что я могу всегда получить от тебя поддержку. Хосок никак не реагирует на его слова, наклоняясь и с трепетом срывая цветочек. Он показывает его семенящему за ним по пятам Субину и долго объясняет о том, что это за растение, какие у него полезные свойства, как его хранить и когда его срывать. Чонгук не слушает, пиная какой-то камушек. После обильных дождей у Хосока с Субином началась охота на полезные травки, которые появляются только в это время, а Чонгук напросился с ними, потому что невыносимо без дела сидеть в замке. Тэхен очень занят, самочувствие короля становится хуже с каждым днем, и ему приходится разбираться со всеми важными официальными делами. Организация бала, до которого осталась всего неделя, тоже на нем. Он приходит ночью в покои настолько вымотанный, что его хватает лишь на то, чтобы надеть ночную рубаху и завалиться в кровать, прижав Чонгука к себе покрепче. Сам Чонгук чаще всего лежит без сна, слишком много мыслей в бедовой голове не дают сомкнуть глаз. Именно сейчас ему так нужно внимание мужа, но один взгляд на замученного Тэхена — и совесть не позволяет ему наваливать на него еще и свои проблемы. — Чонгук! — доносится звонкий голос со стороны замка, и он разворачивается, видя бегущего ему навстречу Хюнинкая. Субин спотыкается, словно зовут его, наступает на драгоценный желтый цветочек, и Хосок медленно краснеет от злости, буравя его тяжелым взглядом. — Чхве Субин, — чеканит он, но парню уже не до гневного учителя — все его внимание теперь приковано к Хюнинкаю, который добегает до них и широко улыбается. Субин смотрит на него с такой щенячьей преданностью во взгляде, что Хосоку становится не по себе, и он решает приберечь тираду до лучших времен. — Одни проблемы от этих альф. Чонгук усмехается в ответ на его слова, поворачиваясь к мальчишке. — В чем дело, ребенок? — спрашивает он. — Зачем так кричать? Ты напугал Субина. Хюнинкай удивленно смотрит на Субина, и тот тут же отводит взгляд, принимаясь что-то бурчать себе под нос. — Ты мне тут не бурчи, — обрывает его Хосок. — Лучше под ноги смотри, а не по сторонам глазей. Бедный парень смущается, еще ниже опуская голову, чувствуя стыд от того, что его отчитывают прямо перед объектом его влюбленности, и Чонгук спешит исправить ситуацию. — Так в чем дело? Хюнинкай пожимает плечами, продолжая, впрочем, пялиться на Субина так, словно впервые его увидел. Только сейчас Чонгук понимает, что штаны Субина завернуты чуть ли не до середины бедра, а босые ноги утопают в траве. Рубаха намокла от пота, прилипла к телу. Он высокий, стройный и красивый — на такого не мудрено засмотреться. Хюнинкай сглатывает, и Чонгук едва сдерживается, чтобы не влепить ему подзатыльник. Субин, конечно, старше, но он такой невинный ребенок — почти ни с кем, кроме Хосока и Чонгука, не общается, а альф вообще шугается, как огня. Он щелкает пальцами перед лицом Хюнинкая, и тот вздрагивает, распахивая глаза. — Я… просто увидел вас и решил поздороваться, — мямлит он, не в силах оторвать от Субина взгляда. Кончики ушей последнего, торчащие из-под шапки темных волос, такие алые, что от них вот-вот повалит пар. — Раз уж ты здесь, маленький наглый паршивец, — вмешивается Хосок, — помоги Субину собрать цветы. Он покажет тебе, какие нужны. И не дай бог ты наступишь хоть на один… Он не заканчивает предложение, но смотрит на него так, что Хюнинкай икает. — Х-хорошо… Чонгук растерянно наблюдает за тем, как Хосок выходит на тропинку, а Хюнинкай занимает его место, держа корзинку и тихо говоря что-то смутившемуся Субину. Ноги у Хосока тоже грязные от земли, кожаные браслеты на тонких лодыжках промокли, капельки обтекают стройные голени. — А ты, — говорит ему Хосок, — рассказывай. Ты пьешь раствор, который я тебе заварил? Чонгук кивает. Подростки отходят от них подальше, уже явно нашедшие общий язык, судя по тому, как Субин смеется над тем, что сказал Хюнинкай. — Он мне как-то поможет? — без особого интереса спрашивает он, прекрасно зная ответ. Хосок внимательно смотрит на него, с сожалением поджимая губы. — Он успокаивает. Тебе нужно перестать так много думать, Чонгук, — с легким укором произносит он, проходя чуть вперед по тропинке и собирая несколько цветов из тех, что растут по краям. Его ловкие пальцы принимаются переплетать стебельки, и Чонгук завороженно следит за его движениями. — Мысли рождают сомнения, а сомнения рано или поздно обретают уверенность. А уверенность в чем-то плохом не приводит ни к чему хорошему. Чонгук вздыхает, но ничего не говорит. Хрипловатый голос Хосока действует успокаивающе. Весь Хосок какой-то успокаивающий, словно сама природа в человеческом обличьи. — Вы продолжаете пытаться? Чонгук вспыхивает от такого откровенного вопроса, но Хосок и бровью не ведет, как будто спросил о погоде. — Тэхену сейчас не до этого. Бал через неделю, и… — и это снова возвращает его к мыслям о ребенке. Хосок угадывает то, что вертится в его голове, и безжалостно отвешивает ему затрещину. — Ай! — Ты дурак, — хмурится он. — Хватит делать из этого трагедию. Вы начали пытаться только год назад. Это не десять лет, не двадцать. А ты ведешь себя так, будто уже давно записался в список старых дев. Чонгук обиженно надувает губы, глядя в сторону. — Это и есть трагедия. Если король узнает, что у Тэхена может не быть наследника, что он сделает? Меньшее — отправит меня восвояси. А ведь может и на плаху. Хосок смотрит на него, прищурившись, и молчит так долго, что Чонгук, не выдержав, поворачивается к нему. — Чего? — с опаской интересуется он, и Хосок подходит ближе, водружая ему на голову венок и вглядываясь в его глаза. — Чонгук, — медленно начинает он, и Чонгук чувствует, что не может отвести взгляда. Хосок будто видит его насквозь, и дрожь проходится по его позвоночнику, когда он осознает, что не сможет солгать, каким бы ни был вопрос. — А ты сам хочешь этого ребенка? Он отшатывается от Хосока, но тот крепко держит его за плечи. — Ты можешь не отвечать мне, — тихо говорит он. — Реши для себя. Но одно я могу сказать тебе точно, Чонгук. Он не хочет слышать, не хочет слышать, не хочет. Но он слышит, потому что Хосок неумолим. — Если ты делаешь это только ради Тэхена, то прекрати. Тэхен не отвернется от тебя, если ты не сможешь подарить ему ребенка. Но он точно сделает это, если ты подаришь ему дитя, которое не любишь сам.

***

На самом деле, Чонгук никогда даже не задумывался о том, хочет ли он ребенка. До встречи с Тэхеном он и о замужестве не думал, если честно, а если и думал, то только в негативном ключе. Он не мог представить себя чьим-то мужем, чьей-то покорной тенью, которую большинство альф хотели видеть рядом с собой, не мог представить себя подчиняющимся каким-то требованиям, уступающим какой-то глупой ревности, не мог представить себя несвободного, скованного по рукам и ногам условностями и чужими ожиданиями. С Тэхеном семейная жизнь была не такой, какую Чонгук рисовал себе после слов матери о том, что цель каждой омеги — стать хранителем домашнего очага. Никаких ужасов, никаких нелепых обязательств. Тэхен вел себя с ним как с равным, а не как со зверушкой, которая по случайному стечению обстоятельств умеет говорить и прибираться в доме. Несмотря на то, что Тэхен был принцем, и от него в первую очередь было ожидаемо такое поведение, он демонстрировал полную его противоположность. Он уважал Чонгука, прислушивался к нему, защищал от косых взглядов и сплетен. Он был с ним нежен, был терпелив, и Чонгук видел, каких усилий ему стоит порой сдерживать свой пылкий нрав, потому что Чонгук сам был противным и острым на язык, и он не мог этого не ценить. Он был счастлив — бесконечно и безоблачно счастлив, что именно этот человек стал не просто его мужем, но его другом, его любовником, его второй половиной. И пусть на людях им приходилось прятать их трепетные чувства друг к другу, это нисколько не омрачало картину жизни Чонгука, потому что эти минуты сдержанности и покорности, демонстрируемые на приемах, стирались под поцелуями, прикосновениями и признаниями, которыми Тэхен одаривал его за закрытыми дверями. Но стать мужем означало рано или поздно стать отцом. Это не было вопросом, если только вопросом времени — Чонгук обязан был подарить Тэхену наследников. Поэтому Чонгуку оставалось только принять это, и он не размышлял над тем, хочет ли он детей. Это был не его выбор, это была его обязанность, и все, что ему нужно было сделать, — это смириться с этим, как со своеобразной платой за то, что у него такой прекрасный муж. Тэхен не говорил с ним об этом, не напоминал и не давил, но Чонгук понимал неизбежность этого, она висела над ним дамокловым мечом. Когда Чонгук начинал думать о своем ребенке, ему становилось страшно. Он боялся боли, боялся, что Тэхен больше не будет считать его привлекательным, хоть и стыдился этого недоверия к своему мужу. Он боялся, что не сможет стать хорошим отцом, боялся, что не сможет полюбить ребенка так, как он будет того заслуживать, или не полюбит вовсе. Он боялся, что его ребенок может умереть, не дожив и до года, боялся, что если он доживет, то жизнь подготовит ему еще больше испытаний, потому что порой жизнь гораздо, гораздо тяжелее, чем смерть. Боялся, что ему предстоит сложная судьба, какая предназначена Тэхену. Он боялся умереть во время родов, боялся умереть еще раньше, боялся потерять еще не родившегося ребенка, и этих страхов было так много, что они сводили его с ума. Потому что правда была в том, что Чонгук даже не задумывался о том, хочет ли он ребенка. До его желаний мысли не доходили, опутанные этой паникой, погребенные под обязательствами, и некому было его успокоить, потому что Тэхен его опасений не разделял, а с кем-то другим говорить об этом Чонгук стеснялся. И ему не до этого было, когда он вдруг обнаружил, что не может забеременеть. Три года прошло (и только год назад он поделился этим с Хосоком) — и ни одна попытка не увенчалась успехом. Он переживал, но лишь из-за того, как на это отреагирует Тэхен. Но после того, как Хосок прямо задал ему вопрос, Чонгук не смог избежать на него ответа. Хочет ли он ребенка? Это ведь не просто слово, не просто мальчишка со двора, с которым Чонгук мог провести несколько часов, а потом отдать на руки матери. Это ответственность, постоянная, бесконечная. Это огромная ответственность, обещание отдавать кому-то часть себя, ничего не требуя взамен. Готов ли Чонгук дать такое обещание? Принять эту ответственность? Голова раскалывается. Чонгук прислоняется лбом к окну, глядя на королевский двор, освещенный серебристым светом луны, нависающей прямо над ним. Тэхен все еще не вернулся, и Чонгуку нужно его дождаться, потому что больше возможности может не представиться. Бал в честь дня рождения короля через четыре дня, и Чонгуку надо успеть до этого времени. Тяжелые двери в их покои бесшумно отворяются, и первое, что слышит Чонгук, — это шаркающие шаги. Тэхен подходит со спины, волоча ноги, потому что сил у него совсем не осталось. Он наваливается на него, сцепляя руки на животе, и Чонгук накрывает их своими ладонями, выводя большими пальцами круги на горячей коже. — Устал? — почему-то шепотом спрашивает он. Хрупкую ночную тишину нарушать не хочется, словно, сделай он это, и само небо обидится на него. Тэхен мычит, зарываясь лицом в изгиб его шеи. Чонгук чистый, потому что вымылся перед сном, а Тэхен утром успел только облиться ледяной водой, и то для того, чтобы проснуться. Чонгук дышит глубоко и ровно, наслаждаясь секундами близости, которую собирается разрушить своей просьбой. — Тэхен, — зовет он его, и Тэхен кивает, давая понять, что слушает. — Тэхен, я хочу уйти. Перемена мгновенная и ощутимая — руки Тэхена на талии Чонгука каменеют, дыхание его обрывается, и молчание становится тяжелым, и оно красноречивее любых слов. Чонгук легко расцепляет чужие руки и разворачивается, кладя ладонь на колючую от щетины щеку. Он смело встречает темный, нечитаемый взгляд Тэхена. — Всего на несколько дней. Я вернусь к балу, — продолжает он. — Я хочу побыть с мамой. Между бровей Тэхена пролегает морщинка. Он рассматривает его лицо, будто надеется прочитать на нем сразу все ответы. — Я не хочу тебя отпускать, — его голос низкий, натянутый до предела. У Тэхена нет сил и времени, чтобы поинтересоваться о том, что волнует Чонгука, нет возможности вывести все его страхи и тревоги на поверхность, но это не значит, что он не замечает. И он тоже боится. Боится, что Чонгук однажды уйдет — и больше не вернется обратно. И его просьба дала понять, что страх не беспочвенный. Они уже расставались на дни, даже на недели, но это все было из-за Тэхена и не по его желанию. Он никогда не хотел уходить от Чонгука, отдохнуть от него, он делал это, потому что того требовали дела. Но Чонгук уходит сам. Он уходит, потому что хочет этого. Как Тэхен должен спокойно это принять? — Тэхен, пожалуйста, — умоляет Чонгук. — Ты же знаешь, что я все равно уйду. От твоего разрешения будет зависеть мое желание вернуться. Тэхен прикрывает глаза, тяжело выдыхая. Он чуть наклоняет голову, подставляя лицо под мягкие прикосновения Чонгука, а потом вдруг отходит от него, как будто рывком сдирает корку с зудящей раны. Чонгук смотрит на него растерянно, обнимает себя руками за плечи. Тэхен стаскивает с себя одежду, роняя ее прямо на пол. — Давай спать, — не глядя больше на мужа, говорит он. — Завтра утром ты можешь уйти. Чонгук выдыхает, неуверенно идя к кровати и забираясь под одеяло. Этой ночью Тэхен не обнимает его, отворачиваясь к другому краю. Чонгук не решается прикоснуться к нему, сжимаясь в комок и сверля взглядом его широкую спину. Тэхен дал ему разрешение, но почему Чонгук чувствует себя так, словно его приковали цепью к стене, и он не может дернуться в сторону? Он закрывает глаза, но уснуть ему не удается.

***

— Миндальные? — интересуется Чонгук, подтягивая к себе тарелку с воздушными пирожными. Его мама широко улыбается. — Спрашиваешь еще. Чонгук слабо улыбается в ответ, смазывая кончиком пальца крем и отправляя его в рот. Мама смотрит на него с теплотой во взгляде, с которой только родитель может смотреть на ребенка, и неважно при этом, что ребенок делает, — ест пирожное так, словно только вышел из леса, или печет это пирожное сам. Чонгук откусывает пирожное, запивая его травяным чаем. Он завернут в плед из овечьей шерсти, и ему тепло, хоть и грустно. Утром они с Тэхеном кое-как попрощались, и он ушел, попросив не отправлять с ним дюжину стражников и взяв вместо них Субина с Хюнинкаем, которые сейчас были на кухне с Енджуном и Бомгю. Они на удивление быстро нашли общий язык, и Чонгук не может смотреть на них без улыбки — идея познакомить их давно была в его голове, и он рад, что хоть так исполнил ее. Мама рассказывает о том, как у них тут дела, и ее голос, мягкий и родной, убаюкивает его. Бессонные ночи начинают ощущаться сейчас с еще большей силой, и Чонгук чувствует себя таким утомленным, что даже моргать становится тяжело. — Чимин хочет зайти завтра утром, — невзначай говорит женщина. — Ты не против? Чонгук никогда не был против, только вот ему нельзя было — если бы хоть кто-то увидел, что он тесно общается с альфой своего возраста, проблем было бы не избежать. Но в этот раз он качает головой. Он хочет встретиться с Чимином. Это будет правильно. — Мой ребенок, — нежно воркует мама, протягивая к нему руку и убирая волосы с лица. — Ты совсем осунулся, похудел. Разве во дворце не должны хорошо кормить? Чонгук касается пальцами своих щек — раньше они были пухлые, как у кролика, который что-то жует, но сейчас вместо них можно проследить острые скулы. Он и не замечал. — Если я растолстею, Тэхен меня разлюбит, — бормочет он. Мама фыркает в ответ на это, подливая ему чая и подталкивая вторую тарелку, с куском лимонного пирога. Он берет его и подносит ко рту, но к горлу подкатывает волна тошноты, и он, стараясь не показывать этого женщине, осторожно кладет его обратно. — Глупости это все. Тэхен так на тебя смотрит, что, наверное, и не замечает твою внешность. Чонгук поднимает на маму потерянный взгляд. Он чувствует себя малым дитем, пришедшим просить у мамы совета о том, как правильно поливать растение на подоконнике. Вот только он уже давно не ребенок. Должен сам решать свои проблемы, должен вести себя зрело и рассудительно, а не убегать в мамины объятия, когда становится тяжело. — А что замечает? — То, что внутри, — просто отвечает женщина. — Он любит тебя за то, что у тебя внутри, Чонгукки, а не за внешность. — Глупости, — повторяет он мамины слова, даже не зная, зачем спорит, ведь не сомневается в любви Тэхена. И не думал даже, что тот его бросит, если он наберет пару лишних килограмм. Но на сладкое и выпечку все равно не налегал. Просто, на всякий случай. — Всем важна внешность. — Ну, — мама подпирает щеку ладонью, испытывающе глядя на него. — Если бы у Тэхена был шрам поперек лица, ты бы его разлюбил? Чонгук давится чаем, огромными глазами глядя на невозмутимую женщину. — Что ты говоришь такое?! — возмущается он, а та лишь пожимает плечами. — Это не то же самое! — Это доказательство того, что внешность — не главное. Он опускает взгляд. Внешность не так уж важна. Не тогда, когда у них с Тэхеном истинность и доверие выступают гарантом любви. И Чонгук вдруг понимает, что даже если после рождения ребенка он никогда не вернется к своей внешности, даже если он станет тяжелее в несколько раз, даже если его кожа покроется растяжками, шрамами и станет дряблой, Тэхен не разлюбит его. Тэхен, возможно, будет любить его только сильнее. Вот так мама, сама того не зная, избавила его от одного из страхов. Вот за этим он и вернулся домой. — Я помогу тебе в пекарне, — предлагает Чонгук, когда допивает чай, но мама качает головой. — Не надо, у меня там и так столько помощников, что не развернуться, — она подходит к нему, целуя его в лоб. — Поспи, сынок. Ты выглядишь так, как будто тебе это нужно. — Спасибо, — усмехается он, но не возражает, поднимаясь в свою комнату и устраиваясь в своей постели. В последний раз он засыпал тут три года назад, и с тех пор многое изменилось, постель его стала мягче, простыни стали гладкими, тепло чужого человека рядом стало привычным. Но тут заснуть ему легче. Он закрывает глаза, расслабляясь, и сон затягивает его в свои объятия почти мгновенно. Ему ничего не снится, и он спит крепко, ни о чем не волнуясь. Он просыпается несколько часов спустя от того, что его тошнит.

***

На кухне так шумно, что даже люди, стоящие в очереди, с интересом поглядывают за его спину на дверь, ведущую туда. Чонгук качает головой, обещая себе расставить четырех негодников по углам, и принимает заказ у пожилой женщины. Он чувствует себя… неплохо. Он скучает по Тэхену, но не может найти в себе сил заскучать по замку. Дома ему спокойно, хорошо, кажется, что все проблемы далеко и его не касаются. Когда волна покупателей заканчивается, Чонгук идет на кухню, заглядывая туда, чтобы проверить, откуда столько шума. Енджун гоняется за Бомгю, угрожая тем, что зацелует его, а смущенные Субин с Хюнинкаем кидаются в них маленькими шариками из теста, крича, что не желают видеть чужих лобызаний. — На что вы переводите продукты? — вмешивается он, и все тут же замирают. Бомгю путается в своих ногах, и он бы упал, если бы Енджун его вовремя не подхватил. — Старший! — Бомгю подскакивает к нему, выпутавшись из объятий Енджуна. Он уже высокий, ему почти восемнадцать лет, но повадки не изменились совсем. — Мы тебя почти не видим, — жалуется Енджун. — Вот ты знаешь, что мы с Бомгю собираемся пожениться? Чонгук округляет глаза, переводя взгляд с одного на другого. — Ч-что?! — вскрикивает он, хватаясь за сердце. — Вы же еще дети! — Какие мы дети, — закатывает глаза Енджун. — Я всего на два года младше тебя. Да и зачем тянуть, ясно же, к чему все идет. Годом раньше или годом позже, мы поженимся, Бомгю родит мне детей… Чонгук застывает. Бомгю краснеет после этих слов, Субин с Хюнинкаем вообще стоят ни живы ни мертвы, пытаясь переварить информацию, — их ровесники уже жениться собираются, а они даже не могут признать, что нравятся друг другу, все хихикая и смущаясь, стоит их взглядам пересечься. — Сам Бомгю хочет рожать тебе детей? — глухим голосом спрашивает он, не думая, впрочем, о Бомгю и Енджуне. Думая о себе и Тэхене. Для альф все так просто — омега должна родить ребенка, вот и все. Но сами омеги… — Хочу, — с вызовом отвечает Бомгю, вскидывая подбородок. Чонгук переводит на него ошарашенный взгляд, удивленно приоткрывая рот. Бомгю тушуется, проводя ладонью по волосам. — Я никогда раньше не думал о таком, но я люблю Енджуна, и я бы хотел… Мне бы хотелось создать семью вместе с ним. Растить наших общих детей. Он краснеет, когда говорит это, но признание срывается с его губ легко, словно он давно размышлял над этим, тщательно все взвесил, и теперь это для него единственно правильное решение. Чонгук даже завидует ему. Когда они успели так измениться? Так повзрослеть? Прошло три года с тех пор, как Чонгук уехал, но такое чувство, что он один застрял в своем возрасте, с мышлением подростка и такими же подростковыми страхами, пока все вокруг него менялись, взрослели, становились разумнее. Он улыбается, и улыбка выходит натянутой, несмотря на то, что он искренне рад за своих друзей. — Я счастлив, — говорит он. — Не забудьте пригласить меня на свадьбу. — Мы тебя еще и пироги печь заставим, — смеется Енджун. — И не посмотрим на то, что ты принц! В пекарне звенит звоночек, оповещающий о новых посетителях, и Чонгук отмахивается от них, выходя из кухни и не замечая, как Субин с Хюнинкаем в дальнем углу о чем-то подозрительно взволнованно перешептываются. Чонгук становится за прилавок, и его глаза расширяются, когда он видит женщину с младенцем на руках. Ему так и хочется вскинуть голову и спросить у бога, за что. Женщина выглядит замученной, но она будто мягко светится, баюкая младенца. Когда она улыбается Чонгуку, в чертах ее лица проявляется тихое, незаметное счастье. Она не принцесса, у нее нет обеспеченного будущего, она наверняка работает, не покладая рук, недоедает и недосыпает, но она все равно счастлива. — Можно мне один кукурузный хлеб? — просит она. Чонгук кивает на автомате, заворачивая хлеб в бумагу, и она неловко перехватывает ребенка, чтобы достать деньги. — Помочь вам? — быстрее, чем успевает подумать, выпаливает Чонгук, и она поднимает на него глаза. На секунду он боится, что она нахмурится, но она только слабо улыбается и кивает, передавая младенца ему. У Чонгука чуть подрагивают руки, когда он обхватывает легкое тельце, вглядываясь в маленькое личико. Черные глаза, как бусинки, следят за ним с любопытством. Чонгук смотрит на него с таким же любопытством. Он еще никогда не видел так близко кого-то настолько же крошечного. Женщина негромко кашляет, привлекая его внимание, и Чонгук вздрагивает, торопливо передавая ей ребенка. Когда приятная тяжесть исчезает из рук, ему даже становится грустно, но всего на долю секунды. — У вас милый малыш, — нелепо выдает он, и она улыбается так широко, что морщинки появляются вокруг ее глаз, словно комплимент сделали ей. — Спасибо большое. Она берет с прилавка хлеб и уходит. Наверное, тяжело вот так постоянно держать ребенка на руках, но она не выглядит так, будто ее это тяготит. Чонгуку интересно, чувствовал бы он себя так же, если бы это был его ребенок? Он переводит взгляд на окно и видит, как к женщине подбегает мужчина. Он склоняется над младенцем, целуя его, и его бесконечную любовь можно почувствовать даже сквозь стекло. Он забирает ребенка из ее рук, после находя ее ладонь и переплетая с ней пальцы. Чонгук чувствует, как наполняются слезами глаза. Тоска по Тэхену накатывает на него с такой силой, что становится сложно дышать.

***

— Уверен, что хочешь уехать сейчас? — обеспокоенно спрашивает мать. Она суетится вокруг него, накрывая на стол, и Чонгук обхватывает ее запястье, глядя на нее снизу вверх. Чонгук только вернулся после прогулки с Чимином, и его уже вырвало после того, как он съел уличную еду, поэтому он останавливает ее. — Мам, сядь. Давай просто поговорим, — он говорит это, чтобы отвлечь ее от ужина, которым она собирается его накормить, потому что ему кажется, что, если он съест еще хоть кусочек чего-нибудь, его тут же снова вывернет наизнанку. Она вздыхает, но покоряется, устраиваясь напротив него на простом деревянном стуле. — Тебя что-то сильно тревожит, — озвучивает она то, что должна была сказать еще в первый день. Чонгук опускает взгляд на свои пальцы и слабо улыбается. — Мам, скажи, что ты испытала, когда поняла, что беременна? — спрашивает он вдруг. На лице мамы проступает удивленное выражение, но оно быстро сменяется на мягкое. Она откидывается на спинку стула, глядя на Чонгука с нежностью. — Страх, — отвечает она. — Он быстро прошел, но это была первая моя эмоция. Чонгук смотрит на нее с интересом, подаваясь вперед и подпирая щеку ладонью. — Тебе было больно? — Когда я была беременна? — вскидывает брови она. — Конечно! Ты был неспокойным, много пинался, а один раз вообще залез мне под ребра. Мне было так больно, что я думала, что умру, но единственное, о чем переживала, — то, что ты можешь навредить себе. Чонгуку становится совестно за то, что он причинял маме боль, хоть он и не мог это контролировать. — Прости, — искренне извиняется он, и женщина смеется, хлопая его по ладони. Они молчат некоторое время, а потом Чонгук неуверенно спрашивает: — Ты жалела когда-нибудь? Женщина не колеблется ни мгновения перед ответом. — Нет, — она смотрит на Чонгука полными светлой любви глазами. — Нет, ни разу, никогда. Было нелегко. После того, как умер твой отец, денег не было, есть было нечего, и мне приходилось выкручиваться, чтобы найти способы тебя прокормить, но жалела ли я? Нет. Тебе было четыре годика, и у тебя были такие огромные печальные глазищи, — вот как сейчас — и ты меня постоянно спрашивал, чем мне помочь. Разве я могла жалеть о том, что родила тебя? Иногда, когда тяжко было невыносимо, я прижимала тебя к себе, и становилось полегче. Ты еще тогда любил обниматься, не то что сейчас. Вытирал своими ладошками слезы с моих щек. И я понимала, что не сдамся, пока не найду способ тебя прокормить. Чонгук не замечает, как начинает плакать громко и навзрыд, размазывая слезы по щекам. Что с ним происходит? Одну секунду он спокоен, в другую смеется, а потом вдруг хочет плакать, хочет, чтобы его кто-нибудь пожалел. — Ма-а-а-ама, — ноет он, и женщина улыбается. — Ну чего ты как маленький? — ласково спрашивает она, стирая слезы с его лица. Он тянется к ней, крепко ее обнимая. От нее пахнет домом, детством, теплым хлебом, и он так сильно ее любит. Наверное, нужно быть очень хорошим родителем, чтобы твой ребенок испытывал к тебе такое? Сможет ли он стать таким? — Тяжело это? — икнув, бормочет он. — Быть родителем? Мама поглаживает его по голове, прижимая к себе, и она такая маленькая и хрупкая в его объятиях, но столько в ней силы, что остается только удивляться. — Тяжело, — не отрицает она. — Но это того стоит, поверь мне. И Чонгук верит.

***

Чонгук сначала идет с Субином и Хюнинкаем в маленький домик Хосока, стоящий на опушке леса. Тот выглядывает наружу, расплываясь в улыбке, а потом его взгляд падает на сцепленные руки подростков, и он хмурится. — Ты удвоил мою головную боль, — жалуется он Чонгуку. — Почему он здесь? Он портит моего ребенка! Мое невинное дитя! Хосок драматично вскидывает ладони к небу, глядя на Субина так, словно он по меньшей мере сообщил, что неизлечимо болен. — Он даже не твой сын, — напоминает ему Чонгук, обнимая его, и Хосок шикает на него. — Не говори громко, а то он услышит. — Я знаю об этом, учитель, — вмешивается Субин, и Хосок округляет глаза. У Хосока нет королевского титула, но он настоящая королева драмы. — Откуда? Как? — Хосок охает, прижимая ладонь ко рту, а потом раздраженно глядя на Хюнинкая, который все еще его побаивается. — Это ты ему рассказал? Субин только закатывает глаза, подталкивая Хюнинкая к двери. — Мы будем внутри. Хосок смотрит на него неверяще, а потом, когда они скрываются внутри, поворачивается к Чонгуку. — Он знает, что он не мой сын? — Хосок, ты его подобрал, когда ему было десять, — сообщает Чонгук, кладя ладонь ему на плечо. — К тому же, он на тебя вообще не похож. Он в два раза тебя выше! Все равно, что гусь усыновил бы панду и верил в то, что он его настоящий отец. Хосок недовольно морщит лоб, а потом пихает его в бок. — Сядем в беседке? Расскажешь мне, как там твоя мама. Чонгук подозревает, что не это Хосоку хочется узнать, но все равно кивает. Они обходят домик, садятся под небольшой навес, который Хосок гордо называет беседкой, и Чонгук подтягивает коленки к груди, упираясь в них подбородком и глядя на деревья. — Енджун с Бомгю собираются пожениться, — вырывается у Чонгука. — Представляешь? Я разнимал их, когда они грызлись, как собаки, а теперь они собираются пожениться. Ты можешь в это поверить? Хосок присаживается рядом с ним, вытягивая стройные ноги. Чонгук рассматривает бесчисленные разноцветные браслетики на лодыжках. В королевстве есть врачи, даже простой народ предпочитает уже обращаться к ним, а не к лекарям, но Хосока почему-то все равно держат при дворе. Он утверждает, что у него нет никаких магических способностей, но Чонгук ему не верит. Слишком уж Хосок необычный. Он щурится, запрокидывая голову, и на его губах появляется улыбка. — Ненависть может превратиться в кровную вражду, — говорит он, — может остыть и стать безразличием. А иногда ненависть перерастает в любовь. И такая любовь становится одной из самых сильных. Чонгук задумывается над его словами, и невольно в голове всплывает их первая встреча с Тэхеном. Как он потом с трудом переносил одно его присутствие, как ему хотелось его ударить каждый раз, как он открывал рот, как все внутри бурлило, когда Тэхен улыбался как чертов всезнайка. — Я ненавидел Тэхена, — признается он, следуя примеру Хосока и откидывая голову. Он рассматривает неровную поверхность навеса, нарисованные на ней углем звездочки. — До того, как понял, что никогда никого не любил сильнее. Хосок вдруг берет его ладонь, поглаживая кончиками пальцев кожу на тыльной стороне ладони. Он обводит венки, тонкие пальцы, проводит по костяшкам. Чонгуку щекотно, и он хихикает, настроение, пропитанное меланхоличной ностальгией, вдруг прыгает вверх. — Нравится? — спрашивает Хосок, задумчиво глядя на него. Чонгук кивает, прикрывая глаза, но резко дергается, когда он ощутимо щипает чувствительную кожу внизу ладони. Он поворачивается к нему с полными слез глазами и обиженным лицом. — Больно, — дрожащим голосом произносит он, сам не понимая, почему хочется плакать. Просто это больно! И Хосок расслабил его своими поглаживаниями, а потом сделал так, и это очень обидно, и больно, и Чонгуку уже не нравится. Хосок вскидывает брови, глядя на него так, словно проверяет что-то, и Чонгук полностью подтверждает его подозрения. Этот взгляд заставляет нижнюю губу Чонгука задрожать, и Хосок тут же спохватывается. — Прости, — мягко извиняется он, притягивая его к себе. — Очень больно? Прости, малыш. Приятный спокойный голос Хосока действует как подорожник, наложенный на ранку. Плакать больше не хочется. — Чонгукки, — вкрадчиво мурлычет Хосок, зарываясь ловкими пальцами в волосы и умело массируя. — Скажи, что ты ел дома? Чонгук слабо улыбается, вспоминая. — Мама пыталась меня откармливать, — рассказывает он. — Миндальные пирожные, пироги, творожные запеканки… Я почти ничего не ел — мне было нехорошо, — потом он хмурится. — Еще когда мы с Чимином ели рыбные пирожки, знаешь, их еще на ярмарках часто продают, меня затошнило… Может, они были несвежие. Хосок задумчиво мычит. — Чимина тоже затошнило? Чонгук пожимает плечами. — Не помню. Кажется, нет. Хосок зарывается носом в волосы за его ухом, и Чонгук немного ежится, чувствуя прошедшие по спине мурашки. Хосок всегда был тактильным, но сейчас он какой-то особенно активный. Он шумно дышит, и Чонгук смеется. — Ты что, нюхаешь меня? Хосок усмехается, но как-то неубедительно. — Ты вкусно пахнешь, — отвечает он, и Чонгук подозревает, что Хосок увиливает, потому что он всегда вкусно пах после того, как нашел истинного, но он никогда не нюхал его так явно. Они сидят так еще некоторое время, прежде чем Чонгук решает, что пора идти домой. Обойдя дом, он возвращается на дорогу, и Хосок смотрит на него как-то обеспокоенно. Или, может, Чонгуку только кажется. — Готов к завтрашнему балу? — спрашивает вдруг Хосок. Чонгук тут же сдувается, опуская плечи, но выдавливает из себя улыбку. — Я готов, — лжет он. Хосок и так знает правду, а если Чонгук откроет рот, то начнет жаловаться, а ему не нравится жаловаться. Хосок понимающе кивает. Чонгук машет ему рукой и разворачивается, и он уходит в хижину. Чонгук не успевает отойти, как слышит страшный грохот и вздрагивает, испуганно оборачиваясь. — Ах ты поганец, отойди от моего ребенка! — доносится до него крик старшего, и Чонгук не может сдержаться, прыская и возобновляя свой путь, мысленно желая Хюнинкаю удачи. — Простите, учитель, но я ни о чем не жалею! — отчаянно кричит Хюнинкай, но остаток драмы Чонгук уже не слышит. Посреди каменной широкой дороги стоит Тэхен. Он тяжело дышит, как будто бежал сюда всю дорогу, и он выглядит растерянным, словно не знает, рвануть к Чонгуку, или тому это не понравится. У Чонгука сбивается с ритма сердце, когда он видит его, и такая волна эйфории накрывает, что хочется смеяться от радости. Чонгук сам делает первый шаг. Один, второй, а потом срывается на бег, потому что он так скучал по нему, так невыносимо скучал, будто разлука была не в несколько дней, а в несколько лет. Тэхен успевает только развести руки, и Чонгук врезается в его грудь, обнимая его с такой силой, что тот невольно охает. Но потом он сам обнимает его за плечи, жадно вдыхая его запах. — Я почувствовал тебя, — торопливо произносит он, чуть отстраняя Чонгука от себя и покрывая его лицо поцелуями. Чонгук счастливо жмурится, хватаясь пальцами за его рубашку, и радостная улыбка появляется на его лице. — Подумал, что показалось, что с ума схожу, но все равно пошел сюда, а это и вправду ты, боже, что ты вообще со мной делаешь… — Прости меня, прости, — бормочет он, вглядываясь в блестящие глаза Тэхена, в который раз поражаясь тому, насколько он красивый, такой нереальный и такой родной, такой его. — Я больше не поступлю так, обещаю. И ему так хорошо в объятиях Тэхена, так волнительно, что он не может и подумать о том, как скоро ему придется нарушить обещание.

***

Чонгук сидит в деревянной ванне, поджав ноги к груди. От воды исходит сладкий аромат масел, по поверхности воды плавают маленькие цветочки, которые ему притащил Хосок. Вода еще теплая, но скоро начнет остывать, и ему придется начать мыться. В окна проникает еще мягкий свет солнца, которое поднялось всего несколько часов назад, и он знает, что за дверью комнаты, в которой он моется, слуги носятся, сбиваясь с ног, готовясь к приему гостей. Тэхен тоже занят, и Чонгук не увидит его до самого начала бала. Чонгук, вообще-то, и сам должен отдаться в руки слугам, чтобы они его намыли, одели, причесали и накрасили, но ему неловко, когда чужие видят его обнаженным, и он не особо понимает, зачем сваливать все на них, если он и сам прекрасно может с этим справиться. Наверное, он и вправду не подходит королевской семье. На него могут надеть самую дорогую одежду, могут научить самым изысканным манерам, надушить самыми тонкими духами, но он все равно останется простым пекарем. После того, как вода окончательно остывает, он моется, а потом вылезает из ванны, заворачиваясь в мягкую теплую ткань, впитывающую влагу. В его части покоев не должно быть людей, поэтому он выходит из комнаты прямо так, придерживая ткань пальцами изнутри. С волос капает вода, холодит голую шею, и он ежится, шлепая босыми ногами по каменному полу. Сейчас ему нужно будет натереться маслами, и это было одно из немногих преимуществ жизни принца — он любил приятные запахи, их нежную текстуру, которая делала кожу гладкой и мягкой, словно шелк. А масла, которые использовали в замке, на простом рынке было не найти. Он почти заворачивает за угол, как вдруг слышит голоса, и он бы не обратил на это внимание, потому что слуги часто сплетничают, пока убираются, если бы это не был голос Тэхена. Почему он здесь? Разве он не должен заниматься балом где-то в главной части замка? Но Чонгук холодеет, прижимаясь к стене всем телом и не осмеливаясь даже дышать, когда слышит второй голос. — Хороших новостей можно не ждать? — осведомляется король. У него слабый, хриплый голос, но он остается властным, и Чонгук до сих пор замирает при одном его звуке. — Отец, перестань спрашивать об этом постоянно, — устало отвечает Тэхен. — Если бы новости были, я бы тебе их сообщил. — Постоянно? — угрожающе переспрашивает он. — Думаешь, мне осталось так много? Думаешь, я готов вечно ждать, пока твоя дражайшая омега наконец соизволит забеременеть? Чонгук вздрагивает, поджимая пальцы ног. Сердце бухает в груди с такой силой, что почти заглушает чужую речь. — Ты говоришь так, будто это в его власти! — возмущается Тэхен. — Это ему вынашивать ребенка, — отрезает король. — И если он не сможет этого сделать, какой от него толк? Пустое бремя, отброс, который не способен выполнить единственное, что от него требуется. — Перестань, — обрывает его Тэхен, но он не звучит твердо. Чонгук не слышит в нем твердости, и ему становится так страшно. Словно Тэхен мысленно соглашается с отцом, просто не может признать это вслух. — Ты же понимаешь серьезность этого, — уже мягче говорит король. — Тебе нужен наследник, Тэхен. И если Чонгук, — Чонгук представляет, как старик морщится, когда произносит его имя, — не может справиться с этим, тебе нужно найти другую омегу. И ты найдешь ее. Тэхен молчит. Чонгук молится, молится, молится — ну же, скажи хоть что-то, но Тэхен не произносит ни слова. — Прошло три года. Довольно ожиданий и этих «что, если», — тяжело выдохнув, король, видимо, поднимается со своего места. — Сегодня на балу будет много принцесс из соседних королевств. Советую приглядеться к ним, сын. Чонгук глотает ртом воздух, пятясь назад, и стены вокруг начинают сужаться, пол ходит ходуном. Он разворачивается и срывается на бег, спотыкаясь и больно ударяясь нежными голыми ступнями о неровный каменный пол, и его тошнит так сильно, что он успевает только вернуться в комнату, падая на колени перед ванной и с шумом опустошая желудок. Слезы скапливаются в уголках глаз, и все внутри горит от сдерживаемых рыданий. Слова короля задели, но не о них думает Чонгук, а о том, что Тэхен ничего на них не ответил. Никак ему не возразил. Он чувствует себя какой-то зверушкой, которая надоела хозяевам, и те теперь желают ее выкинуть. Он ломает ногти от того, с какой силой впивается в деревянные края ванны, и громко, навзрыд рыдает, и некому его успокоить, потому что единственный человек, который помогает ему справляться с истериками, сейчас сам является ее причиной.

***

Он возвращается в спальную комнату, когда окончательно успокаивается, хотя его все еще слегка пошатывает. Он заходит внутрь и замирает, когда видит сидящего на кровати Тэхена. Тошнота подкатывает с новой силой, и он сглатывает, огромными глазами глядя на него. Тот улыбается, поднимаясь и направляясь к нему, но улыбка сползает с лица, заменяясь обеспокоенностью, когда он замечает, в каком состоянии его муж. — Почему ты здесь? — сипло спрашивает Чонгук, и Тэхен снимает с него уже мокрую насквозь ткань, оглядывая обнаженное тело. Глубокая морщина появляется между его бровей, когда он видит сбитые коленки, израненные ступни и кровоточащие ногти. — Хотел тебя увидеть, — на автомате отвечает он, встречаясь с ним взглядом. Чонгук тут же отворачивается, но Тэхен обхватывает пальцами его подбородок, разворачивая на себя. — Что с тобой произошло? Чонгуку хочется смеяться от того, сколько беспокойства в его голосе, но вместо этого он чувствует, как его глаза наполняются дурацкими слезами. Он не может сдерживать себя, когда Тэхен вот так искренне интересуется его состоянием, уже готовый, кажется, убить каждого, кто стал виной страданий его мужа. Вот только в этот раз он сам виновник. Что же он будет делать? Слезы бесшумно стекают по запавшим бледным щекам, и Тэхен стирает их, одну за одной, пока их не становится слишком много. — Что случилось? Чонгук, пожалуйста, — умоляет он. — Что произошло? Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? — Я упал, — глухо отвечает он. — Помылся, вышел из комнаты и случайно наткнулся на слуг. Я был не одет, а среди них были альфы. Я бросился бежать и упал. Глаза Тэхена темнеют. — Они гнались за тобой? — рычит он, и Чонгук качает головой, не чувствуя никаких угрызений совести за то, что лжет. Ему интересно, как так выходит, что он не чувствует никакой злости к Тэхену? Он прислушивается к себе и ощущает только любовь. Хочет обнимать Тэхена, целовать его. Наверное, потому что в конце концов Тэхен тут ни при чем. Он принял решение, защищающее его страну. Что стоит Чонгук в сравнении с целым королевством? — Что с тобой происходит, маленький? — встревоженно спрашивает Тэхен, обнимая его лицо теплыми ладонями и вглядываясь в него. — Ты сам не свой в последнее время. Чонгук только качает головой. — Просто я устаю. Тэхен еще несколько мгновений рассматривает его лицо, а потом склоняется к нему, целуя в губы. Чонгук вяло отвечает и избегает взгляда Тэхена, когда тот отстраняется. — Мне нужно собираться, — напоминает он ему, а потом, подумав, просит: — Можешь пригласить слуг? Тэхен хмурится. — Тебе никогда не требовались слуги для сборов, — зачем-то говорит он, будто решая лишний раз указать на то, что он не походит на настоящего принца. — А теперь требуются, — немного раздраженно отвечает Чонгук, отталкивая Тэхена от себя и подбирая с пола ткань, снова оборачиваясь в нее и покрываясь мурашками от холода. Тэхен стоит, неловко переминаясь с ноги на ногу, ощущая себя почему-то совершенно чужим человеком, случайно перепутавшим комнаты, а потом выходит, приглашая несколько слуг внутрь. Пока слуги возятся с ним, он не двигается, пустым взглядом уставившись в пол и только иногда поворачиваясь, поднимая руку или ногу, в зависимости от того, что они делают. Он думает только о том, что не хочет, чтобы Тэхен выгонял его. Не выдержит, если они скажут ему, что это не его место, потому что он знает, что его место рядом с Тэхеном. Ему казалось, что все будет так просто, что их любовь окажется сильнее любых невзгод, любых предрассудков, что истинность станет стеной, закрывающей их от недобрых взглядов и сплетен. Только от реальности невозможно сбежать, и в реальности никто не принимает Чонгука. Его любят служки, потому что он добрый, никого не наказывает, не донимает их капризами, но все, кто стоят чуть выше, презирают его, смотрят на него свысока, расценивая его как просто прихоть принца, его мимолетный интерес, а не как человека, который тоже выбрал Тэхена, которого Тэхен добивался долгие месяцы, которого Тэхен любит всем сердцем. Но противостоять этому так сложно. День за днем Чонгук натыкался на неодобрение и презрение, и ему казалось, что он легко с этим справляется, вот только сейчас это все навалилось, и он осознает, сколько всего внутри, — так темно и больно. И все бы в любом случае смирились с ним, если бы он только мог забеременеть, но король был прав. Он не способен и на это. Даже Тэхен, не возразив ему, выразил свое согласие. И что мог сделать Чонгук, чтобы не оказаться выставленным из замка и вычеркнутым из сердца своего возлюбленного? Только уйти самостоятельно.

***

Бал проходит в каком-то тумане. Чонгука тошнит, и он старается лишний раз не открывать рот. Стоит почувствовать запах еды, как комок подкатывает к горлу, и он держится подальше от ломящихся от яств столов. Гости приветствуют его, Тэхена и короля, низко кланяясь и фальшиво улыбаясь, но Чонгуку от их вежливости, демонстрируемой ему только из-за того, что его муж рядом, ни тепло ни холодно. Король представляет Тэхену принцесс-омег, одетых так, словно они объявили смотрины, и если в первый раз Чонгук едва сдерживает слезы обиды и унижения, то потом почти не обращает на это внимания. Его уже списали со счетов, это же понятно. Тэхен никак не реагирует на их очаровательные улыбки, на жеманные жесты, даже не берет протянутых для поцелуя рук, только кивает вежливо, не отходя от Чонгука ни на шаг. Когда приветствие гостей заканчивается, они открывают бал. Во время первого танца Чонгук спотыкается, мучительно краснея от стыда, потому что ослабшие ноги едва его держат, а от постоянной тошноты впору выть, но Тэхен обнимает его надежно, и вместо упрека ободряюще улыбается. — Ты себя хорошо чувствуешь? — шепотом спрашивает он его, как будто по Чонгуку не видно его самочувствия — в могилу краше кладут. — Да, — отвечает он, едва шевельнув подкрашенными губами. Он удивляется сам себе, своему невозмутимому хладнокровию. Он эмоциональный всегда, а в последние дни был особенно — часто плакал, часто грустил, раздражался из-за всего. Но сейчас ведет себя так, как обычно ведут себя королевские особы на приеме. Так, словно никто не достоин и взгляда. — Я не чувствую твоего запаха, — произносит вдруг он. Чонгук вскидывает на него удивленные глаза, но быстро находит объяснение. — Наверное, масла перебили. — Мне это не нравится. Словно это не ты. — Извини, — безучастно бормочет он. Тэхен ничего не говорит больше, хотя смотрит на него все так же обеспокоенно. В голове пусто, и Чонгук невольно думает о том, что так, наверное, чувствовал себя Чимин, когда покупал эту странную травку у местной шпаны. Нет сил ни на что. Словно он плывет по течению, и все происходит без его ведома и без его вмешательства. — Вы прекрасно выглядите сегодня, Ваше Высочество, — слышит он, не сразу понимая, что обращаются к нему. Он оборачивается, видя кого-то из дворян, — все три года он отчаянно пытался запомнить имена, титулы и родословные, но у него ничего не выходило. — Спасибо, — безэмоционально отвечает он. Его не трогают комплименты, хотя он получает их часто, потому что он воспринимает их как бессмысленную попытку польстить. Ему? Словно он имеет хоть какое-то значение. Даже секунды он не верит в то, что действительно красив, — высокий, стройный, длинноногий, ровная светлая кожа мерцает в ярком свете дорогих люстр, усыпанных свечами, гордая осанка притягивает взгляд. Огромные черные глаза, подернутые грустью, маленькие алые губы, утонченные пальцы, — в родословной Чонгука никто и никогда не принадлежал даже к низшему слою аристократии, но он выглядит как истинный аристократ. Уже ближе к концу вечера он сам подходит к Тэхену, беседующему с семьей какого-то герцога. Тот мгновенно поворачивается к нему, и выражение отстраненной вежливости на его лице сменяется тихой нежностью. — Ваше Высочество, — зовет его Чонгук, и мягкая улыбка невольно появляется, когда он смотрит на мужа, — подарите мне последний танец. Прощальный танец. Тэхен улыбается так счастливо, ступая ему навстречу и не обращая внимания на оставленных гостей, что у Чонгука все внутри замирает от чувств. — Разве не я должен приглашать вас? — с озорством спрашивает он, обнимая его за узкую талию, подчеркнутую черным поясом. Чонгук кладет ладонь на его плечо, не отрывая ни на мгновения взгляда от него. Ему хочется убрать волнистые пряди со лба, хочется погладить щеку, на которой совсем немного ощущается чуть отросшая щетина, хочется прижаться к его губам, но он не может позволить себе ничего из этого. — В конце концов, — шепчет Чонгук, снова чувствуя, как глаза наполняются слезами, но в этот раз ему удается их сдержать, — это не имеет никакого значения. И Тэхен, принц, воспитанный лучшими гувернерами королевства, чтящий законы этикета, вежливый и образованный, сам тянет руку к его лицу, нарушая все правила приличия, мягко гладя, лаская, и Чонгук склоняется к ней, прикрывая глаза. Тэхен прижимается в долгом поцелуе к его лбу, и ему все равно, что на них смотрят, что их не одобряют. Ему всегда было все равно, потому что он любит Чонгука.

***

— Это плохая идея, — неодобрительно говорит Хосок. — Послушай, — у Чонгука уставшие глаза, немного трясутся руки, он сидит напротив Хосока за небольшим столом в его домике, на скамейке в другом конце устроились Хюнинкай с Субином, сцепив пальцы и глядя на Чонгука со смесью испуга и изумления, — я не спрашиваю твоего мнения. Я прошу тебя дать мне подавитель запаха. — С чего ты взял, что он у меня есть? — У тебя есть все, — уверенно говорит Чонгук. Он ничего не ел с самого обеда, которым его вырвало через пару часов, и сейчас он не может даже смотреть на еду, хотя кушать хочется. — Ты волшебник. Хосок даже не улыбается. Чонгук сбежал с бала под конец, оставив Тэхена разбираться с гостями, и сам пришел к Хосоку. Тот смотрит на него серьезно, его взгляд тяжелый, осуждающий, но Чонгук знает, что он ему не откажет. — Я должен уйти, — дрожащим голосом признается он. — Замок — не мое место. Ты ведь знаешь это, Хосок. Всегда знал. В рыжие волосы Хосока вплетены бусины, на тонких ключицах висит цепочка с кристаллом. Чонгук не уверен, но кажется, у него их несколько, потому что каждый раз он видит разный цвет. Сейчас он серый, как беспокойство, как осуждение. — Тэхен любит тебя, разве имеет для тебя значение остальное? Слова Хосока режут как по живому. Тэхен его любит, но он не стал возражать королю. Не остановил его, когда король расхваливал перед ним других омег. Тэхен его любит, но свою страну он любит сильнее. Чонгук опускает взгляд. — Прошу тебя, — шепчет он. — Прошу, Хосок, помоги мне. Старший вздыхает. Он поднимается со своего места, подходит к стеллажу, забитому до отказа. Склянки негромко звенят, когда он их перебирает. Спустя несколько минут он ставит перед ним маленькую колбочку с темно-зеленой жидкостью внутри. — Твой запах поменялся. Тебе достаточно будет трех капель в день. Чонгук смотрит на него вопросительно, забирая ее. — Почему мой запах поменялся? От Хосока веет неодобрением. Он хмурится, взгляд темный, руки сложены на груди. — Это больше не важно. Хюнинкай, Субин, проводите его до моей мансарды в городе, — он вдруг поворачивается к ним. — И не дай бог вы завернете к священнику по пути… Чонгук ничего не понимает. Причем тут священник? — Эти два идиота решили пожениться после того, как сходили с тобой в город, — рычит Хосок, отвечая на его неозвученный вопрос. — Так что ты со своей беремен… — он осекается, стискивая пальцы, — со своими семейными проблемами для меня далеко не на первом месте. Уж извини. Чонгук не возражает, торопливо засовывая баночку в кармашек, пока Хосок не сменил милость на гнев. Они втроем выходят из его домика, но ребята ведут Чонгука не к дороге, а к тропинке за ним. — Я должен спросить, почему мы идем так? — стараясь звучать беззаботно, интересуется он. Субин держит его за талию, пока Хюнинкай идет чуть впереди. — Со стороны замка дорога хорошо видна, — объясняет он. — Тебе же нужно скрыться. — Должны ли мы спросить, почему тебе нужно скрыться? — задает вопрос Хюнинкай, оборачиваясь на них. — Давно вы говорите о себе во множественном числе? — Не переводи тему, — ругает он его, и Чонгук слабо улыбается. — Такое случается, — тихо бормочет он. — Не всегда любовь — лекарство от всех проблем. — Может, если она не помогает, то это и не любовь вовсе? — наивно интересуется Субин, и его блестящие круглые глаза направлены на Хюнинкая. Чонгук помнит, каким он был, когда они только познакомились — худющий, нелепый, с дурацкой прической, потому что кухарка как попало обкромсала ему волосы, чтобы они не мешались. Теперь они отросли, закудрявились, лицо стало взрослее — у него необычные черты, сразу привлекают внимание. Он стал высоким, даже выше Тэхена. Казалось бы, на такого несложно засмотреться, только Чонгук знает, что Субин смотрел на него глазами, полными восхищения, еще с тех пор, как он был похож на землеройку-переростка. Он был слишком скромным, тихим и неуверенным в себе, чтобы подойти и познакомиться, да и пересекались они не так уж часто, но что-то было в Хюнинкае, что привлекало его, ведь так? Несмотря на то, что Субин и не думал никогда об отношениях, несмотря на то, что Хюнинкай был шумным, громким и не замечал ничего дальше своего носа, они встретились, и они остались вместе. Хосок наверняка тоже замечал интерес Субина к Хюнинкаю, и все его ворчание сейчас — просто бравада. Они и вправду поженятся, в этом нет сомнений. Может, их любовь станет лекарством от всех проблем. Чонгук только качает головой, и ничего больше не говорит. Они приходят в мансарду Хосока, которую тот выкупил у какого-то сапожника и к которой приделал отдельную лестницу. Там уютно и обжито, несмотря на то, что Хосок в основном проводит время в домике у леса на случай, если он понадобится в замке. Они с ребятами пьют чай, а потом он отправляет их обратно, чтобы они не шастали по темноте. Достав из кармана баночку с отваром, который ему дал Хосок, он капает три капли в чайную ложку и проглатывает его, чуть морщась от горьковатого земляного привкуса. Подумав, капает еще пять. Тэхен хорошо чувствует его запах. Знал ли он, что Чонгук подслушал их с королем разговор? Его мучил этот вопрос, но он быстро успокоился, потому что Тэхен никак не показал того, что знает об этом. Или, возможно, он не показывал этого специально. Чтобы Чонгук сделал правильные выводы, чтобы он ушел, и ему не пришлось объясняться, находить подходящие слова, брать на себя вину. Чонгук встряхивает головой, доходя до низкой жесткой кровати и укладываясь в нее. Нет, Тэхен бы не поступил так. Благородство для него — не просто слово, это основная его черта. Вот в Чонгуке такого благородства нет, поэтому он струсил и сбежал. И он не жалеет. Он закрывает глаза, пытаясь уснуть, но к горлу внезапно снова подкатывает тошнота. Хосок сказал, что его запах поменялся. Почему он может поменяться?

***

Ранним утром, когда солнце только начинает появляться из-за горизонта, Хосок сидит на кухне, барабаня пальцами по столу, задумчиво глядя на дверь и мысленно считая от пятисот до одного. — Один, — вслух заканчивает он, и в этот момент дверь распахивается, и на пороге появляется Тэхен. Его одежда перекосилась, волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается от бега, а глаза горят. Он выглядит так, как будто за всю ночь не сомкнул глаз. — Где Чонгук? — на выдохе цедит он, и Хосок про себя проклинает Чонгука — вот же создал ему проблем. — Я не знаю, — спокойно отвечает он, выпрямляя спину. Субин спит в соседней комнате, а Хюнинкай вернулся в замок, потому что домик Хосока не растягивается, и вместить троих не в состоянии. Тэхен вглядывается в его невозмутимое лицо, а потом подходит ближе, ударяя ладонями по дубовой поверхности стола. Это, наверное, больно, но Тэхен и бровью не ведет. — Ты лжешь, — рычит он. — Я не чувствую его запаха, а спрятать его под силу только тебе. Хосок устало вздыхает. — Ладно, — наконец говорит он. — Ты хочешь знать? Чонгук ушел. Удивительно, что ты заметил это только следующим утром. Лицо Тэхена темнеет. Они оба знают, что он искал его всю ночь и что Хосок сказал это просто как насмешку. Принца злить нельзя, но он его не боится. — Куда? Хосок откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. Он спокоен настолько, что нервному Тэхену от одного взгляда на него сводит челюсть. — Тэхен, ты когда-нибудь интересовался признаками беременности омеги? — наконец интересуется он. Челюсть Тэхена напрягается, и он, наверное, сдерживается из последних сил, чтобы не ударить его. — Это шутки для тебя? — сцеживает он сквозь зубы. — Мой муж ушел, Хосок, и я должен его найти, и если ты сейчас не скажешь мне… — Постоянная тошнота, — проигнорировав его слова, говорит Хосок, поднимая изящную руку и принимаясь загибать пальцы. — Подавленное настроение, частые слезы, раздражительность. Но это все, конечно, может быть еще признаками отравления или нервного стресса. Знаешь, что самое главное? Что точно подтверждает то, что омега беременна? Тэхен хмурится, не понимая, к чему тот клонит. Зачем Хосок несет ему всю эту чушь? Как будто это сейчас главное! — Ах, я вижу, — кивает Хосок, все читая по его напряженному лицу. — Ты не знаешь. — Я не понимаю, зачем ты… — начинает рычать Тэхен, и вены на его шее напрягаются, но Хосок снова его перебивает. — Конечно, ты не понимаешь, малыш, — сладко воркует он, кладя локти на стол и упираясь подбородком в сложенные лодочкой ладони. — Ты же так занят королевскими делами. Твой отец болен и сходит с ума, желая поскорее увидеть внуков, а ты и не думаешь ему сопротивляться, потакая каждой безумной просьбе, вроде той, где он говорит найти тебе новую омегу, не так ли? Тэхен распахивает глаза в немом изумлении. Лицо Хосока суровеет. — Конечно, ты не собираешься никого искать, но зачем сообщать об этом отцу, ведь так? — продолжает он. — И, самое главное, зачем убеждать в этом собственную омегу, которая места себе не находит, потому что думает, что от нее вот-вот откажется ее истинная пара? Ты слишком занят, чтобы сложить два и два и сделать хоть что-то, чтобы успокоить Чонгука. Так ты назовешь мне главный признак? Тэхен смотрит на него растерянно, сжимая и разжимая кулаки. Ему не очень нравится Хосок, его манера не говорить прямо, его самоуверенность, убийственное спокойствие. Но сейчас Хосок может ему помочь, и Тэхену надо это вытерпеть. — Запах омеги меняется, если она ждет ребенка. Тэхен моргает, явно не понимая, что происходит, чего от него хочет Хосок. Ему нужно найти Чонгука, неужели это так трудно понять? Хосок чуть улыбается, глядя на него. Такой неразумный ребенок. Тэхен расценивал перемены в настроении Чонгука по-другому. Видел слезы как признак отчаяния. Видел раздражение как признак того, что ему неприятно находиться рядом с ним. Видел отстраненность как признак безразличия. Он так боялся, что Чонгук к нему охладел, что не мог пересилить себя и спросить, что же его волнует на самом деле. Он настолько запутался в своих тревогах, что не заметил, как плохо его возлюбленному. Не понял, что только он может Чонгуку помочь. И когда его отец говорил ему о другой омеге, Тэхену хотелось его заткнуть, но старик был болен, и он просто смирился. Промолчал, хотя мысленно противился каждому слову. И, наверное, ему и вправду стоило сделать хоть что-то. Он всегда был громким и смелым, почему не смог найти в себе смелость и сейчас? Хосок разочарован в нем так сильно. — Я не знаю, куда он ушел, — не моргнув и глазом, лжет он, и Тэхен опускает плечи, будто сдаваясь. Если Хосок решил, то из него и клещами признания не вытащишь. — А даже если бы знал, не стал бы тебе говорить. — Я могу тебе голову снести, — чеканит Тэхен, и Хосок заливается смехом, откидывая голову назад. — Да-да, твой прадед то же самое говорил, — машет он рукой, отсмеявшись. — Как видишь, я все еще здесь. — Мой… прадед?.. — Тэхен отшатывается. — Что ты несешь? Помоги мне найти Чонгука, он нужен мне, и я… — Тэхен, — с лица Хосока пропадает улыбка, глаза холодно блестят, — уходи. И Тэхен хочет рвать и метать, кричать, заставить Хосока говорить, но словно неведомая сила хватает его за шею, и ему остается только склонить голову. Когда за ним, проигравшим и обессиленным, отчаявшимся, закрывается дверь, из соседней комнаты выходит заспанный Субин. — Учитель, кто-то приходил? Хосок разворачивается к нему с мягкой улыбкой на лице. — Неважно, Субинни, — отвечает он, а потом поднимает лежащую у ног сумку. — Мне нужно идти к Чонгуку. Я буду с ним эти дни. Субин распахивает круглые глаза, приоткрывая рот. — А как же я, учитель? Хосок тянется к нему, ероша мягкие волосы. — Ты уже большой мальчик, справишься здесь сам. И еще можешь позвать Хюнинкая. На пухлых щеках Субина появляется румянец, и он отводит взгляд, прижимая ладони к лицу. Хосок смеется, но его смех быстро сменяется строгим выражением лица. — Но не дай бог ты мне тут организуешь ребенка, — угрожающе предупреждает он, и когда Субин с писком убегает в другую комнату, прячась под стеганым одеялом от стыда, Хосок лишь качает головой, направляясь к выходу из дома. — Хватит мне и одной беременной омеги.

***

Когда Хосок только пришел, Чонгук удивился, но сейчас он благодарен за то, что друг решил побыть вместе с ним. Хосок веселый, легкий на подъем, постоянно болтает и умеет с завидной ловкостью избегать щекотливые темы. Им вдвоем спокойно вместе. Они коротают дни за разными занятиями, не требующими особого напряжения. Хосок заполняет свой огромный фолиант, в котором хранит знания о разных растениях, учит Чонгука варить самые простые отвары — от боли в животе, от зубной боли, от тошноты. Последнее ему очень помогает, потому что его продолжает тошнить, и это его изводит, хоть он и старается не жаловаться на это другу. Сапожник, поддавшись обаянию двух омег, разрешает им пользоваться своей кухней, и Чонгук учит Хосока печь пироги и хлеб. Еще он занимается вышивкой, потому что это хорошо отвлекает от мыслей, — он ни о чем не думает, просто методично протыкает иголкой ткань, но из-за того, что его руки постоянно немного дрожат, картины получаются немного кривоватыми. Хосок раздобыл ему пергаментные листы и поделился своими чернилами, и Чонгук впервые попробовал рисовать. Получилось на удивление хорошо, и с тех пор время, которое он проводит не за вышивкой или готовкой, он рисует. Ему нравится рисовать портреты — несколько дней спустя на их стенах висели наброски Енджуна, Бомгю, Чимина, самого Хосока и Субина с Хюнинкаем, которые они прикололи булавками. Портретов Тэхена было больше всего, но их Чонгук вешать не решался. Сказать, что Чонгук не скучает по нему, было бы страшной ложью. Тоска по Тэхену живет в его сердце, словно для нее выделено в нем отдельное место, она не исчезает, не ослабевает, и все, что ему остается, это задвинуть ее подальше и смириться с ней так же, как люди мирятся с постоянной болью. Рано или поздно она просто становится частью жизни. За дни, проведенные вдали от него, внутри немного проясняется. Тревога, страх, слепое отчаяние исчезают, уступая место светлой грусти. Возможно, он поступил неправильно, сбежав вот так, не потребовав от Тэхена объяснений. Возможно, когда-то он услышит о том, что Тэхен женится снова, и сможет почувствовать если не радость за него, то хотя бы удовлетворение. Иногда ему хочется поговорить об этом с Хосоком, но он не решается. Хосок дал понять, что думает об этой идее, еще когда Чонгук только озвучил ее. Просто он, как хороший друг, поддержал, остался рядом. Чонгук не представляет, что бы делал без него, потому что порой ему становится ужасно плохо. Накатывает страшная слабость, от еды воротит и хочется вырвать, даже если он ничего не ел. В такие дни Хосок отпаивает его чем-то, кормит своими целебными травами, как кролика, и Чонгуку становится легче. Когда он спрашивает у него, почему это с ним происходит, Хосок только улыбается. Вопросы о том, как там Тэхен, мучают его постоянно. Ему интересно, пройдет ли это когда-нибудь, пройдет ли эта привязанность к нему, граничащая с одержимостью. В этом суть истинности? На это обрекла его природа, когда сделала его истинным принца? На то, чтобы он не мог находиться рядом, потому что не был достоин, но при этом желал этого так сильно? Первое время Чонгук плакал каждую ночь. Хосок в такие моменты прижимал его к себе, укачивал в руках, как ребенка, и Чонгуку становилось только горше, потому что не в этих объятиях он хотел оказаться. А потом он стал спокойнее. Почувствовал странное умиротворение, будто болезненное в нем надломилось, превратилось в пепел и развеялось. Ему казалось, что нужно беречь себя — от слез, от мук совести, от сомнений в том, поступил ли он правильно. Жизнь шла вперед, и ему нужно было двигаться по ее течению. Постепенно ушла даже тошнота, хотя Чонгук так странно ощущал себя, будто пропускал что-то жизненно важное. Хосок смотрел на него знающим взглядом, но ничего не говорил. Он ждал, пока Чонгук поймет сам и, что гораздо важнее, пока сам это примет. В один из вечеров, через четыре недели после того, как он ушел из замка, он вертит в руках колбочку с отваром, а потом откладывает ее в сторону, решая не пить положенные три капли. Вряд ли Тэхен его ищет, поэтому нет смысла больше прятать свой запах. Они с Хосоком ложатся спать, и Чонгук прижимается к нему в поисках тепла. Хосок зарывается носом в его волосы и улыбается. — Хорошо, что ты не стал его пить, — шепотом хвалит он его. — Твой запах вернулся. И он другой. Чонгук, уже проваливающийся в сон, не придает особого значения его словам, понимая их только на следующее утро. Хосок, как обычно, встает с рассветом. Он садится в небольшое кресло напротив кровати, утыкаясь в книгу, которую взял в библиотеке неподалеку, чтобы скоротать время перед пробуждением друга. Спустя пару часов он поднимает взгляд и удивленно распахивает глаза. Впрочем, его удивление быстро сменяется ласковой улыбкой. Чонгук сидит на кровати, глядя на него, и по его щекам текут молчаливые слезы. На его лице выражение изумления, недоверия, тихой, только зарождающейся радости. Он прижимает ладонь к животу, и его рот приоткрыт. В нем никакого страха, нет больше сомнений по поводу того, хочет ли он ребенка. Он мучился весь этот месяц, но теперь понимает, что это все неважно. Важнее того, что он будет отцом, больше ничего нет. И он уже любит его, своего еще не родившегося ребенка, всем сердцем. — Ты знал, — его голос едва слышный, но Хосок улавливает, кивает. — Прости, что не сказал, — отвечает он. — Ты ведь понял это давно, подсознательно, просто… Я ждал, пока ты привыкнешь к этому. Ты рад? — Я счастлив, — одними губами произносит Чонгук, начиная улыбаться, хотя слезы продолжают срываться с его ресниц. Но потом на его лице появляется обеспокоенное выражение, и тонкая морщинка появляется между его бровей. — Но Тэхен… — Он тебя ждет, — уверенно говорит Хосок. — Конечно, он тебя ждет.

***

Тэхен возвращается в свои покои далеко за полночь, едва волоча ноги, вымотанный до предела. Вот так проходят все его дни последний месяц — он старается настолько занять себя делами, что к ночи сил не остается, чтобы прийти и отключиться, не думая ни о чем, не мучаясь тревогами и не ощущая раз за разом пустоту рядом с собой, как будто у него забрали часть тела. Он понял, о чем говорил Хосок, уже позже, когда вернулся в замок, когда попытался успокоиться, привести мысли в порядок. Вспомнил, как Чонгук справлялся с рвотными позывами практически за каждым их завтраком, как он постоянно плакал, как легко раздражался. Имело ли это значение? Правильными ли оказались его догадки? Убедиться в этом он так и не смог, потому что, когда он тем же вечером вернулся в домик Хосока, он обнаружил там только его ученика, который вылупил на него огромные глаза и наплел что-то про то, что учитель уехал в соседний город на ярмарку целебных растений. Тэхен ему не поверил, но доказать ложность его слов не было никакой возможности. Он отправлял отряды в город каждый день, заставляя их прочесывать улицы, он не сдавался, но снова и снова они приходили ни с чем, словно Чонгук провалился сквозь землю. Тэхен подозревал, что это дело рук Хосока, — тому ничего не стоит спрятать их от чужих глаз, но злость на него никак не помогала поискам. Его омега пропала, Чонгук пропал, и постоянный страх душил его. Что, если с ним что-то произойдет? Что, если он действительно ждет ребенка? Что, если Тэхен его так никогда и не увидит? Он словно и не жил весь этот месяц. Насильно вытаскивал себя с кровати, хотя вообще не видел смысла подниматься, насильно занимал себя делами, чем угодно, лишь бы не думать. Его душила совесть, когда он представлял, через что прошел Чонгук. Он ведь был уверен, что Тэхен собирается от него избавиться, и поэтому ушел, ведь так? Чонгук, наверное, так боялся, что окажется бесплодным, и Тэхен ни разу не попытался переубедить его, доказать то, что он будет любить его, даже если Чонгук никогда не родит. Потому что это не имело значения. Ничто не имеет значения, если Чонгука рядом с ним нет. Тэхен не был поэтичным, и он не понимал, как справляться с этой болью, не мог даже описать ее. Словно его постоянно выворачивали наизнанку. Словно Чонгук забрал с собой его сердце, и в его груди образовалась дыра, и ледяной ветер продувал его насквозь. Он чувствовал комок в горле, как будто хотел плакать каждую секунду, но не мог выдавить из себя ни слезинки. Порой ему было интересно — если бы он все-таки заплакал, плакал бы он водой или кровью? Поэтому, когда он входит в свои покои, он не сразу ощущает запах. Сначала он думает, что ему померещилось, потом — что слуги жестоко подшутили над ним, потому что это были ландыши, но запах был не чистый, словно смесь разного. Шоколад, который варили на кухне, персиковый пирог, свежий запах дождя, аромат сирени и полевых цветов. Тэхен недоуменно оглядывается, но комнаты пусты, как пусты и коридоры. Тонкий шлейф, будто чьи-то духи, тянется до самой спальни, и, когда он толкает тяжелые двери, ноги его едва не подкашиваются. Или он сходит с ума, и его постоянная тоска по Чонгуку обрела форму видений, или на огромной кровати и вправду спит его муж. Свеча на тумбочке возле кровати освещает его, свернувшегося в комочек и что-то сжимающего в руках. У Тэхена перехватывает дыхание, и сердце в груди бьется с такой силой, что грозит проломить ребра. Черные волосы разметались по подушке, и его лицо кажется таким маленьким, черты лица — тонкими, как будто ангел с одной из фресок, украшающих их храм. Тэхену больно смотреть на него, больно, что он заставлял его страдать, сам того не подозревая, больно, что Чонгук вынужден был самостоятельно справляться со всеми своими страхами, больно от того, как сильно он его любит. — Чонгук, — хрипло зовет он, боясь подойти ближе и прикоснуться, боясь, что он исчезнет, развеется как мираж. Чонгук начинает возиться, и в горле Тэхена появляется комок. Что, если Чонгук пришел сюда попрощаться? Что, если он окончательно решил уйти? Что, если Тэхен ему больше не нужен? Может пройти сотня лет, но он все так же будет бояться потерять его, потому что дорожит им сильнее всего на свете. Чонгук открывает глаза, сонно моргает, прежде чем его взгляд фокусируется на Тэхене. — Эй, — тихо говорит Тэхен, не решаясь к нему подойти, хотя ему хочется этого так сильно. Чонгук моргает снова, сладко зевая, а потом спускает ноги с кровати и встает, медленно подходя к нему. Тэхен, не в силах поверить тому, что происходит, даже не шевелится. Чонгук останавливается рядом с ним, слабая улыбка появляется на его губах, его глаза мягко сияют в неровном свете свечи, и он кажется таким родным, таким настоящим. Чувств в Тэхене становится настолько много, что он не может больше справляться с ними, падая перед своим мужем на колени и обнимая его за талию, пряча лицо на его животе. От него так вкусно пахнет, от него пахнет домом. Как Тэхен мог позволить себе лишиться этого дома? — Эй, — повторяет Чонгук, зарываясь пальцами в его волосы, и Тэхен плачет, тонкое ночное платье Чонгука намокает. — Эй, привет. — Не уходи, — отчаянно умоляет Тэхен, прижимаясь к нему сильнее. Пол холодный и твердый, его колени болят, но он этого даже не замечает. — Пожалуйста, я прошу тебя, Чонгук, больше никогда не уходи от меня. Я так сильно тебя люблю, ты мне очень нужен, я не выдержу ни дня без тебя, больше ни дня, пожалуйста… Улыбка Чонгука становится ласковой, а взгляд — грустным. — Прости меня, — бормочет он, и Тэхен поднимает на него голову. У него изможденное лицо, под глазами синяки, и во взгляде столько боли, что Чонгук будто сам ее ощущает. Он кладет ладонь ему на щеку. Теперь он понимает, как сильно ошибся, понимает, что им стоило просто поговорить. — Прости меня, Тэхен. Я думал, что я тебе не нужен. — Почему, — одними губами произносит Тэхен, и глубокая морщина появляется между его бровей. Что я сделал, чтобы заставить тебя усомниться в своих чувствах? Почему ты решил, что они недостаточно сильны? Где я ошибся, раз моя любовь не вызвала твоего доверия? — Я слышал твой разговор с королем, — едва слышно отвечает Чонгук, не отрывая от него взгляда и продолжая поглаживать лицо. Тэхен тоже не отпускает его, словно опасается, что он может вырваться и убежать. — Он говорил тебе найти другую омегу, и ты не возразил ему. Потому что я не мог забеременеть, а значит, не подходил на роль твоего мужа, и тебе нужен был кто-то другой, и королевству нужен наследник, и поэтому я… я решил уйти. Говорить об этом легче сейчас, когда Тэхен рядом с ним, когда он настоящий, его тепло реально. Тэхен вздыхает, и в его глазах появляется такая боль, что Чонгуку становится страшно. — Мой отец болен, Чонгук, — медленно начинает объяснять он. — Я не хочу и не могу с ним спорить. Ему осталось недолго, и с ним надо просто смириться. Он чувствует себя плохо из-за того, что пытается оправдаться, потому что да, он любит отца и беспокоится за него, но это не умаляет того, что за своим беспокойством он не заметил происходящего с его истинным. Чонгук ничего не отвечает, только смотрит и смотрит на него. — Ты должен был поговорить со мной, милый, слышишь? Это моя вина, что я не замечал твоего состояния, я бесконечно виноват, и прошу за это прощения. Тэхен прикрывает глаза, прижимаясь лбом к его животу с нежностью, от которой внутри у Чонгука все сжимается. — Прошу тебя, не сомневайся во мне никогда. Мне не нужна другая омега. Даже если бы ты был не способен выносить ребенка, я бы никогда от тебя не отказался, — продолжает Тэхен, и его сердце бьется взволнованно, и ему интересно, осознает ли Чонгук, что оно бьется только ради него. Он вспоминает, как выглядел Чонгук после того обеда с его отцом, вспоминает его глаза, полные тревоги, вины и страха, и хочется плакать, стоит ему только представить, что он пытался справиться со всеми этими чувствами в одиночку, пока Тэхен думал, что это все просто страх перед королем. — От тебя пахнет по-другому, — шепчет он в его кожу, скрытую тонкой тканью одежды. — Ты уже знаешь, — не спрашивает, но утверждает Чонгук. Он гладит его по волосам, и в груди у него становится тепло и щекотно, будто маленькая птичка расправила крылья. — Ты ведь знаешь? Тэхен чувствует, как снова начинает плакать, и ему за это даже не стыдно. — От тебя пахнет по-другому, потому что ты ждешь ребенка, — произносит он, и эти слова становятся реальными после того, как срываются с его губ. У них будет ребенок. Чонгук, его маленький, упрямый, смелый Чонгук, который так боялся, что никогда не сможет подарить ему наследников, ждет ребенка. Ни в одном языке мира, Тэхен уверен, не найдется слов, чтобы выразить счастье и волнение, переполняющие его в этот момент. Все его догадки оказались правильными. Чонгук берет его руки, заставляя подняться с пола и целуя его первым. — Чем я пахну? — шепчет он, отстраняясь и вглядываясь в его глаза, и Тэхен улыбается, хотя слезы продолжают течь по его щекам. Чонгук пахнет сейчас ландышами. Еще он пахнет сиренью, лесом, дождем, пахнет яблоками, домом, свежеиспеченным хлебом, он пахнет летним ветром, свободой и любовью. Но Тэхен знает единственно правильный ответ на его вопрос. — Ты пахнешь мной.