На север

Донхун всегда боялся такого конца. Холод пробирал до самых костей, когда он упал на колени перед ним. Ледяной пустыни не было ни конца, ни края, и кроме ослепительно белого снега он видел только носки чужих чёрных сапог. Волком выла вьюга. Донхун тоже хотел бы завыть волком. Его кинули в ноги вожаку, как дворовую шавку; он не поднимал глаз — не хватало духу. Лязгнула цепь ошейника и Донхун почувствовал обжигающий холод на своей шее с двойной силой — его потянуло назад. Следующее, что он увидел, — силуэт, загораживающий белое северное солнце. Донхун прикрыл глаза рукой. Вожак стоял над ним неподвижно, не издавая ни звука. Волки, которые привели Донхуна сюда, тоже молчали. Никто не тронет Донхуна, если вожак не прикажет, но стоит ему сделать хотя бы жест — от Донхуна не останется и мокрого места. Причина, по которой он всё ещё жив, — загадка, и Донхун молил о смерти: быстрой и наименее болезненной. Он прищурился, чтобы взглянуть вожаку в лицо, надеясь, что это не расценят за дерзость. Исходящий от него запах был едва ощутим, но пробуждал в памяти неясные, блёклые воспоминания, за которые Донхун даже не пытался ухватиться. Он не видел — чувствовал кожей острый прищур глаз цвета норвежской стали. Донхун выдохнул — коротко, резко, будто от удара в живот, — и втянул носом воздух. Терпкий запах страха Донхуна смешивался с запахом застоявшегося снега, и даже сквозь него он чувствовал это. Пак Джунхи. Имя всплыло в голове случайно, Донхун сам не ожидал, что незнакомое имя может просто прийти на ум, но оно пришло. Глаза слезились, обветренные губы беззвучно произнесли имя, будто пробуя на вкус. Тяжёлая меховая накидка вожака медленно приподнялась — Донхун смотрел, как из-под неё рука в длинной чёрной перчатке вытаскивает из ножен меч. Стальной клинок ослепительно сверкнул на солнце, и Донхун подумал, что эта смерть так хороша, что лучше и не придумаешь; если его сейчас обезглавят, то всё, что он запомнит, — это запах, который он не смог бы описать ни единым человеческим словом, запах, который напоминал ему весенний прибрежный ветер и первую охоту, и с запахом, наполнившем его лёгкие возвращением домой, он был готов умереть. Меч выскользнул из ножен аномально беззвучно; весь мир, будто проникнувшись важностью момента, замер, когда клинок взмыл вверх, и Донхун хотел закрыть глаза, но не стал — пожадничал последними кадрами своей жизни. С хрипящим звуком он втянул морозный воздух и замер тоже, ожидая конца. Но его не случилось. Рука в перчатке дрогнула и клинок замер в небе, чтобы через секунду выпасть и воткнуться в промёрзшую землю перед самым донхуновым носом. Вожак с шипением схватился за запястье и согнулся пополам. Стая, ожидавшая казни, взволнованно загудела за спиной, но почему-то никто к нему не ринулся. Быстро, но без всякой уверенности, Донхун протянул свою руку в попытке дознаться до чужой боли, и глубоко внутри ощущая такую же. Голова была ватная, дышать получалось через раз, мысли все были то о смерти, то о белом северном солнце, а Вожак отчего-то схватился за протянутую руку. И упал рядом. … Самое северное поселение было также и самым малочисленным. Донхун никогда не бывал южнее Германии, но и там больших волчьих стай минимум по две на крупный город. Итого примерно в десять раз больше, чем на крайнем севере, где обжито несколько лесов да пара деревень. Жившие в окрестностях чуть южнее волки упивались собственной дикостью и в качестве закрепления недоброй репутации кусали спящих детей за бока. О крайнем севере думать было страшно. Лидерство Джунхи здесь было неоспоримо — это ясно даже по запаху. Единственная стая и та — его. А ведь он так молод. Донхун боялся представить, какой же он в волчьем обличии. Огромный? Или, наоборот, поджарый и небольшой? Джунхи не выглядел большим, значит, было в нем нечто другое, что позволяло удерживать незыблемое лидерство. От одного же его холодного и нечитаемого взгляда хотелось опуститься или даже пасть на колени. Донхун выдохнул нервно. Не сложно догадаться, что делают с такими как он в отдалённых местностях. Здесь нет места рассуждениям: на такой безжизненной территории может быть только одна волчья стая, а любой чужак должен быть убит. Одиночки опасны, потому что непредсказуемы, ведь если волк одинок, значит что-то с волком не так. Больных одиночек добивали из милосердия, здоровых — из угрозы благополучию стаи («А вдруг он захочет бросить нашему бесценному и многомудрому вожаку вызов?»). Донхун же — молодой сильный волк, покинувший свою стаю, и он знал, что суд над ним вершить бы не стали. Сразу смерть. Но что-то в этой системе дало сбой. Джунхи сидел в кресле и курил трубку. Он нервно пытался раскурить табак, но спички отсырели и ничего не выходило. Донхун с интересом смотрел то на яркий ожог на запястье Джунхи, то на его бледное, озабоченное лицо. Джунхи увёл Донхуна в свою юрту, дал человеческой еды и не проронил ни слова — только тёр свое запястье и болезненно шипел. Было холодно. Снаружи завывал ветер. — Я видел тебя раньше? — внезапно спросил вожак, не поднимая на него взгляд. Его голос не был чересчур низким, каким обычно бывает у вожаков; он был приятным, бархатистым, и до боли знакомым, словно это всё — одно большое дежавю. Донхун задумался. — Хотел бы я знать, господин. — Голос после долгих дней молчания хрипел, и Донхун откашлялся. — Джунхи? Джунхи еле заметно вздрогнул, но сделал вид, будто ничего не случилось. Трубка наконец начала дымить, заполняя небольшое пространство юрты горьковатым табачным дымом, почему-то отдававшим кореньями и немного тухлыми листьями. — Ты бывал в этих краях? Вместо прямого ответа Донхун задал встречный вопрос: — Готов поспорить, я первый чужак, с которым вы разговариваете, да? Джунхи хмыкнул. — Возможно. По всем правилам ты должен быть уже мёртв. — Прелестный у вас этикет, — Донхун мрачно усмехнулся, — я был бы не против погибнуть от вашей руки. — Он флиртовал. Джунхи бросил острый взгляд исподлобья и тут же отвернулся. Донхуну было совсем нечего терять. — Ну же, посмотрите на меня еще, зачем вы отвернулись? — Ты совсем не в себе, тебе надо поспать. — Что за забота? Обезглавливать меня вы уже не хотите? Донхун всхохотнул от этого предложения, словно от очень забавной шутки. — Ваших клыкастых, например, мало волновало моё благополучие, пока меня в человеческом обличии сутки волокли по снегу, господин, — наябедничал он. «Господин» выглядел крайне раздражённым, но Донхуна это только раззадоривало. Что ему будет? Страшнее смерти ничего не грозит, а пытать чужаков не по волчьему уставу — Донхун никого и пальцем не тронул из их стаи. Волки — они как пираты со своим вонючим кодексом, от которого ни тем, ни другим никуда не деться. — Хочу откусить тебе голову, — едва ли внятно зарычал вожак, кусая трубку, но Донхун всё равно понял. — Пожалуйста, — собачиться не было сил; изнурение догнало шокированное тело и наградило не только необъятной слабостью, но и обширным размягчением мозга: — откусите мне голову. Джунхи злился, и Донхун это чувствовал всем телом. Низкие вибрации поднимались из самого его живота, а человеческие зубы обнажились в предупреждающем оскале: — Ты доиграешься. Может быть этого Донхун и хотел — доиграться, — но всё-таки замолчал. Он вернулся к своему огромному ломтю хлеба и только изредка посматривал на Джунхи, пытаясь разглядеть все мелочи его белого, словно снег, в котором его сутки волокли в человеческом обличии, лица. (Донхун любил жаловаться). У Джунхи был крупный, не по-волчьи кошачий рот, раскосые, леденяще-серые глаза, тонкий длинный нос, острые скулы и чёрные, слегка отросшие волосы. Донхун подумал, что в виде волка он будет больше похож на чёрную худую и непременно охотничью собаку, но не то чтобы Донхун мог как-то этому противиться. Он любил худых чёрных собак. Он вообще как будто бы знал о существовании Джунхи с самого своего рождения. Поэтому всё, что он видел под пеленой усталости и голода, казалось ему игрой света и его слабого разума, не более того. Засыпая прямо на том же месте, куда его посадили, с теплом маленькой печки и под запах хренового табака, Донхун сказал: — Вы слишком красивы для вожака, мне бы ни за что не захотелось вас слушаться, — и в доказательство фамильярно добавил: — Джунхи. Джунхи превратился в размытое пятно — Донхун расслабленно улыбнулся, не услышав ответа, и тут же то ли уснул, то ли потерял сознание. … Донхун старался лишний раз не сталкиваться с другими волками: покинув одну стаю, он не горел желанием тут же присоединяться к другой, но жизнь среди людей способна полярным образом переменить любые отшельнические настроения. Непонимание того, как устроена человеческая жизнь, сыграла с ним ироничную шутку, вынуждая снова бежать на север. Людям тоже страшно сталкиваться с чужаками: без рода, без прошлого, без будущего — а когда людям страшно, они превращаются в таких монстров, с какими ни один оборотень не сравнится. Север казался Донхуну бесконечным: сначала было редколесье, а потом и вовсе заснеженная пустыня. Донхун бежал, полный гнева, обиды и страха. Он не знал, как далеко сможет добежать и где в итоге окажется. Но бежал, сколько мог, пока его не поймали. И вот он здесь. Укутанный по подбородок в одеяло из овечьей шерсти он смотрел в потолок и размышлял о последних событиях. В юрте всё ещё грела печь, но уже никого не было. Во рту ужасно пересохло, и Донхун не был уверен, сколько он проспал. Час? Двое суток? Он поднялся с лежака, прочувствовав боль каждой изнурённой мышцы, тихо прохрипел от боли и направился к чайнику, в котором надеялся найти воду. Он выпил почти все прямо из носика, остатком воды умыв своё лицо. Протёр рукой глаза. Он высунул голову из юрты и тут же пожалел, что не вытер лицо, — брови тут же заиндевели. Глаза нещадно резануло ярким светом; легкие кольнуло вдохом морозного воздуха. Всё какое-то острое. На горизонте ничего не было, совсем пусто. Остальные юрты находились дальше, поодаль от юрты вожака. Донхун и не знал, что делать, чего ждать. Может быть, просто убежать, пока есть возможность? Этот вариант казался ему почему-то глупым: Донхун так сильно хотел увидеть Джунхи, что о побеге совсем не думалось. Его не приковали, не связали, не убили во сне, а значит Джунхи рассчитывал, что Донхун не станет пытаться сбежать. Есть ли на то причина? Донхун ложится обратно, укутываясь в ещё тёплое одеяло с головой. Оборотни славились своей морозостойкостью, быстрой реакцией и выносливостью, но Донхун слишком ослаб после того, как его сутки в человечьем обличии волокли по снегу, так что ему нужно было немало времени на восстановление. Он потрогал свои ледяные брови и усмехнулся, когда ледяная корочка мгновенно растаяла под его пальцами. Поэтому волки так легко приспосабливаются к жизни на севере. Проблема здесь одна — еда. На этой мысли Донхун был готов уснуть снова, но резкий белый свет бесцеремонно проник в юрту, ергенек с резким звуком схлопнулся, и Донхун почувствовал тот запах, самый особенный запах, который сейчас стал сильнее. Джунхи вернулся. На нем был приталенный бурый кафтан на меху с кожаной аппликацией и стоячим воротником, на поясе висел маленький охотничий нож и кожаная сумка. Джунхи смерил Донхуна холодным взглядом и, делая вид, словно его тут нет, прошёл к печи, снял перчатки и подставил ладони к уже потухающему огню. Помимо прочего, от него пахло кровью и страхом. Так пахнет охота, и Донхун, вспоминая недобрым словом стаю людоедов с побережья, надеялся, что дичь Джунхи была не двуногой. Он поёжился и снова уставился на одежду. Вероятно, он никогда не видел таких роскошных костюмов: рубаха, выглядывающая из-под кафтана, была обшита золотой нитью. На кожаной сумке сверкала бисерная вышивка, как и на ножнах. — Вы охотитесь в человеческом обличии? Удобно? — внезапно спросил Донхун. Джунхи посмотрел исподлобья. Вздохнул. — Нет, не удобно, но в виде волка страшнее столкнуться с кочевниками. — Они добираются до такого севера? — Куда они только не добираются. Джунхи выглядел так, будто ему было сложно говорить; Донхун не мог понять, сложно ему физически или всё-таки морально, но спрашивать не стал. В это время Джунхи встал и полез в какой-то сундук, чтобы достать свёрток с, по запаху, вяленым мясом. — Ты спал больше суток, на. Донхун поймал подачку на лету. Это была оленина. — Я знаю мало волков, что едят человеческую еду. Если постоянно питаться в обличии человека, то на волка сил не останется никаких. Это как играть на телефоне, пока тот стоит на зарядке: ты просто испортишь батарею и она быстро станет негодной. Донхун не собирался ворчать, но поговорить хотелось. Джунхи слушал и безмолвно развязывал пояс на своём кафтане. Рубашка под ним сияла, словно драгоценный камень. Донхун замолчал. — Мне не нужно твоё волчье обличье сейчас, и тебе не нужно. Так что ешь, а то умрёшь. Голос Джунхи звучал мягко, даже по-доброму. Но у Донхуна вертелось два вопроса в голове: почему он не может перестать смотреть, как Джунхи раздевается, и — Почему вы не убили меня, — выпалил он быстро. Руки Джунхи замерли на кромке заляпанных кровью штанов. — А ты разве не понял? — Не знаю, — признался Донхун. — Я может быть и понимаю в чем дело, но сформулировать не могу. Я ничего не знаю. Джунхи стоял почти голый, его тело было сухим, крепким, а кожа была белой, как снег, по которому его сутки волокли в человечьем обличии, и почему-то ужасно хотелось, чтобы он не одевался больше. И чтобы подошёл ближе. — Не чувствуешь? Донхун не знал, о чём именно его спросили, но ответил: — Чувствую. Джунхи медленно подошёл к Донхуну и присел перед ним на корточки. Он был так близко, что от запаха кружилась голова. Он вытянул свою правую руку запястьем вверх. Оно было всё в зарубцевавшихся, будто многолетних шрамах. — Это то, что осталось после встречи с тобой. После того, как я поднял на тебя меч. Я не могу тебя убить. Донхун слышал дыхание Джунхи и завывающий за стенами ветер; голова снова кружилась, и он прикрыл глаза на секунду, чтобы прийти в себя. Следующей секундой он молниеносно вытащил нож из ножен Джунхи. Тот даже не пытался этому препятствовать; более того, ни один мускул на его лице не дрогнул, когда лезвие оказалось у его шеи. Они оба замерли. Ничего не происходило. — Так не работает, идиот, — развеселился Джунхи и мягко отвёл руку Донхуна с лезвием от своей шеи. — Ты должен хотеть по-настоящему меня убить. А ты ведь не хочешь. Крыть было нечем: Донхун правда не хотел. — И всё-таки, — вздохнул Донхун почти жалобно, Джунхи оказывался всё ближе к нему, будто бы случайно, — это то, о чем пишут в сказках? — Наверное, другого объяснения у меня нет, — тихо сказал Джунхи и с корточек опустился на колени. — А если я захочу уйти? — Ты вернёшься. Есть же какая-то причина, по которой ты все ещё здесь? Почему-то было всё равно страшно. Тело на Джунхи реагировало вне зависимости от желаний Донхуна, а бежать было действительно некуда. Он почувствовал себя возбужденным и загнанным в угол. Донхун вытянул руку с ножом вперёд, Джунхи возмущённо задышал, но отстранился. Донхуну правда захотелось сделать ему больно, слишком уж у него было самодовольное и несправедливо красивое лицо. — Я вас совсем не знаю, мне страшно. Донхун всегда отличался своей прямолинейностью, не умея лукавить и не имея на то желания. Джунхи усмехнулся. — Когда я собирался лишить тебя головы, ты не выглядел испуганным. Твои приоритеты мне непонятны. Джунхи выглядел чертовски хорошо, но влечение к нему не менее чертовски пугало. Донхуну никогда никто не нравился в подобном плане. Вдруг Донхун застрянет в чужой стае навсегда? Навсегда останется здесь чужим, никогда не найдёт себе своего места? А все потому, что судьба решила наградить его непонятным предназначением в виде мужчины-вожака враждебной кочевной стаи. Чем дальше заходили его мутные, больные мысли, тем сильнее ощущалось жжение на запястье. Донхун зашипел и ослабил ладонь. Нож упал на пол. — Чудесно, пригрел змею, — сказал мрачно Джунхи и встал с колен. Отряхнул штаны. Его хорошее настроение испарилось в одно мгновение. — Тебя никто не держит. Уходи. Донхун не стал дожидаться, пока Джунхи передумает. Пока есть возможность и силы, надо бежать. Донхун одарил Джунхи холодным взглядом, таким же, каким всё время до этого на него смотрел сам Джунхи. Он стал быстро стягивать с себя одежду, надеясь на то, что перевоплощение пройдёт без неожиданностей. Джунхи смотрел зло и наравне с этим жадно, будто пытаясь запомнить каждое мгновение до того, как Донхун исчезнет. Из-за нестабильного эмоционального состояния Донхун почувствовал, что его тело начало перевоплощаться само, он посмотрел Джунхи в глаза, боясь увидеть там что-то кроме злости, и сказал, не отдавая себе отчёта: — Ты всегда можешь найти меня, если захочешь. Последнее слово пропало в гулком рычании. Донхун был большим рыжим волком, но кроме цвета шерсти Джунхи ничего не смог разглядеть — так стремительно Донхун вырвался из юрты. Ергенек оторвался и упал в снег, морозный ветер ворвался в юрту, но Джунхи было всё равно. Он босиком выбежал за ним, пробежал несколько метров и остановился. Он смотрел, как огромный волк стремительно исчезает из поля зрения, поднимая за собой снежную пыль. В голове у Джунхи было пусто. В сердце, как будто, тоже.