На север

От пива волки становятся совсем шальными. Как показывает практика оборотням вообще ничего крепче кумыса нельзя, иначе туши свет: частичное обращение, потеря рассудка и прочие прелести. Поэтому Донхун не может удивляться, когда на его руку (занятую сосновой пивной кружкой) опускается чья-то рука. — Слушай, брат, ты же пожалеешь, — говорит хозяин этой руки предостерегающе. Пальцы грубо (больше невежливо, чем грубо) впиваются в его лапу. Донхун, не отрываясь от пива, фыркает прямо в пену и та, кажется, попадает ему в нос. Он чихает. — Не болей, — кивает человек, но руку не отпускает. Планирующему алкогольный угар и беспамятство Донхуну его слова кажутся издёвкой; такое впечатление — исключительно его «я так вижу» в вопросе доверия. От человека, тем не менее, как-то знакомо пахнет, но уловить чем именно почти невозможно, особенно когда тебя душит запах хмеля и мужицкого пота. — Ты кто? — Донхун поворачивается и мажет по носу вместо того, чтобы его потереть. Картинка перед его глазами расплывчатая — пару глотков он-таки успел сделать. Волки чувствительны к алкоголю ужасно, могут накидаться даже от кваса; стыдно, но неизбежно. У человека перед ним толстые белые косы, плетеные по голове, маленькие ладони и чёрные ногти. Донхун задерживает на них взгляд: сперва ногти кажутся чёрными от грязи, но это явно дикий животный пигмент. Донхун не может разглядеть черты чужого лица, но это не мешает ему делать выводы по одёжке: незнакомец какой-то маг или колдун, или ещё что побогаче, учитывая его огромную меховую накидку снежного цвета. — Меня зовут Бёнкван. Ответ не удовлетворяет Донхуна, потому что имя ему решительно ни о чем не говорит. Незнакомцы опасны. Донхун вырывается из чужой хватки и чувствует, как гнев пьяной горячей волной пульсирует в ногах, затем крадется к груди, вынуждая глухой невнятный рык прорваться сквозь сжатые зубы. Если у людей инстинктов нет, то волкам есть чем похватстаться; оглушннный гневом, Донхун теряет все слова, а в голове бьётся только одно: «чужак». Волосы на руках встают дыбом — что-то из постыдный кошачьих повадок, — и, вероятно, Донхун уже не может себя контролировать. Бёнкван принимает оборонительную позицию, демонстрирует чистые от рун и пустые от оружия ладони; бегло оглядывается по сторонам. Естественно, все в таверне заинтересованно таращатся на них. — Послушай, я не драться с тобой собираюсь, — говорит Бёнкван примирительно и гладит воздух, будто это поможет усмирить заодно и Донхуна. — Я знаю, кто ты, и хочу поговорить с тобой. Следующий рык Донхуна всё ещё человеческий, однако медно-рыжие волосы на его голове вспыхивают дыбом, словно наэлектризованые. Ещё пара секунд и вся таверна будет лицезреть отвратильное для человеческого глаза перевоплощение, включающее в себя все предусмотренные ужасы: отрастание шести, удлиннение конечностей, звуки переломанных в агонии костей и рвущейся кожи — целая симфония. Бёнкван мученечески закатывает глаза и силой удерживается от цоконья, лишь бы не спровоцировать преждевременного обращения. Он говорит настоятельно и разборчиво: — Я уверяю тебя, ты не хочешь со мной драться. Донхун слышит его, но не воспринимает речь — это понятно по его мутному взгляду. Бёнкван принимает единственное, как ему кажется, верное решение, даже есть ему это будет стоить пальцев руки (Донхун стремительно отращиванием на своём лице собачью морду), делает короткий вздох и даёт Донхуну хлесткий унизительный чапалах. Раздаётся рёв из сформировавшейся волчьей глотки и клацанье пока ещё человеческих челюстей; Бёнкван срывается с места, и выкрикнув звонкое «ХА», выбегает из таверны. Донхун, как и предполагалось, бежит за ним. Хозяин таверны без особой надежды кричит что-то про деньги за пиво, но догнать их на всякий случай не попытался. Снег в городе неглубокий и стоптанный. Хрупкая пороша светится, отражая полуденное, выжигающе яркое солнце. Донхун уронил в снег кусок своего плеча, мгновенно вырастив на пострадавшем месте мясистый шерстяной слой плоти. Но везёт, что на улице никого нет, Бёнкван резво заруливает за какой-то разваливающийся сарай, пока они никого не сбили по пути. Он слышит позади себя звук, который узнает из тысячи — с таким звуком Донхун, наконец-таки, перевоплощается в волка (Бёнкван надеется, что целиком, а не частично, как оно могло бы быть). Звук похож на чавканье, с которым собаки обгладывают кости, и на хруст сухожилий, когда разделываешь свежеубитую тушку. Донхун сбивает Бёнквана с ног, прижимая его лапами к земле, тотчас пытаясь взгрызться ему в шею. Путник бьёт его по морде с разворота, а потом ещё раз. Ему бы, конечно, перевоплотиться, но времени на это совсем нет, поэтому он думает управиться человеческими силами, надеясь на то, что алкоголь затуманил Донхуну разум тоже. Бёнкван знает слабые стороны оборотней, поэтому когда в очередной раз Донхун открывает пасть, он со всей силы засовывает туда кулак. Донхун пытается сомкнуть челюсти и откусить руку Бенквану аж до локтя, но рука, упирающаяся в глотку ослабляет силу челюстей. Донхун предпринимает попытку отстраниться, но Бёнкван не позволят, рукой удерживая его за загривок, одновременно с этим второй рукой сильнее давя на глотку. Донхун визжит как раненная собака и пытается захлопнуть пасть, но выходит плохо. Бёнкван с рычанием откидывает ошалелого Донхуна ногами от себя и поднимается с земли. Донхун начинает приходить в сознание и становится похож на домашнего пса больше чем на волка. Он и так вцелом меньше своих сородичей, так ещё рыжий и с короткой шерстью, словно степной пёс. Он пятится назад, пригибаясь к земле, все ещё издавая опасливое утробное рычание. Бёнкван морщится и хватает своей небольшой, но сильной ладонью Донхуна за загривок и хорошенько встряхивает. — Ещё раз какой-нибудь фокус, и я тебя повяжу. Донхун озлобленно клацает зубами. Его первая мысль после красного тумана, в котором его сознание прибывало до этого: «каким же сильным волком Бёнкван является на самом деле, если даже в человеческом обличии он такой»? То, что Бёнкван волк, становится понятно сразу, как Донхун начинает ясно мыслить. Он, навскидку, на несколько сантиметров его ниже, и сам по себе выглядит ужасно феминно со своими длинными белыми косами и по-детски мягкими чертами лица. Но на шее Донхуна все ещё теплеет ощущение бенквановской невероятно сильной ладони, и повторять конфликт абсолютно не хочется. Уверенность в том, что Бёнкван в две секунды может уложить Донхуна на лопатки прочно поселяется в голове, и Донхун пятится назад, когда ловит строгий острый бенквановский взгляд. Фигура Бёнквана с его раскаченными не в меру бёдрами и крепким торсом заставляет только гадать каково это — всерьёз драться с ним, находясь в человеческом обличии. Знать, каково это, драться с ним в волчьем — не хочется и подавно. Но только что ему от Донхуна надо? … Девушка, в доме которой последний месяц жил Донхун, неодобрительно качает головой, когда тот приводит в дом Бёнквана. Донхун виновато морщит нос, стыдясь то ли своего внешнего вида (а одежда на нем крайне потрепаная), то ли внезапного визита чужого человека. Девушку зовут Михён, и она тоже волчица, почти точная копия Донхуна. Познакомились они случайно, но при весьма неприятных обстоятельствах — её пытались загрызть, перепутав её с Донхуном. Дело было три года назад, и оба уже не помнят как так вышло, а главное, что такого сделал Донхун. В отличии от Донхуна, она весьма социальна и прекрасно контролирует свою волчью сущность, превосходно уживаясь с людьми. По правде говоря, такие как она в волчьих общинах считаются предательницами, ведь чем сильнее от волчицы пахнет человеком, тем выше шансы, что её казнят, попадись она на глаза волчьей стае. Но таких как она полно. Волки живут в городах, сёлах и деревнях, и редко кто знает, кто они есть на самом деле. Такой была и Михен. — Это очень нехорошо с твоей стороны, — шипит она, притягивая Донхуна за рукав, когда Бёнкван отходит подальше. — Ты знаешь? Что ты вообще делал? Бёнкван, тем не менее, все слышит и отвечает вместо сконфуженного Донхуна. — Он ходил пить пиво, еле-еле увёл его с чужих глаз, когда он начал перевоплощение, — ябеднячеет он. Михен бьёт Донхуна в плечо. Тот бросает укоризненный, полный боли взгляд в сторону Бёнквана — Ты с ума сошёл? Себя не жалко, так обо мне бы подумал! Будто ты не знаешь, что бывает от алкоголя?! А если бы тебя поймали? У Михен голос низкий и негромкий, от этого её ругань звучит даже страшнее. Она все ещё держит Донхуна за рукав и не собирается отпускать, пока он хоть что-то не скажет в свое оправдание. — Да боже, я сто раз так делал. Если бы этот хрен не подлез бы ко мне, ничего бы не случилось, — хнычет он. Бёнкван закатывает глаза. — Тем не менее! — бодро говорит Бёнкван и отряхивает свои и так чистые штаны. — Мы пришли, чтобы забрать вещи Донхуна и уехать. — Мы пришли чтобы что? Извини? Бёнкван натянуто улыбается. — Давай, поживее. Не будешь создавать этой милой девушке проблем. А то ты, видно, туповат. Михен напряжённо прыскает со смеху, а брови Донхуна, кажется, готовы наслоиться друг на друга от возмущения. — Ты с ума сошёл? Куда я с тобой поеду? — Откуда ты сбежал, Господин Джунхи попросил тебя подобрать по дороге из города. Михен смотрит на них двоих по очереди с нескрываемым интересом. — А Господин Джунхи не хочет засунуть себе кулак в жопу? — Донхун почти задыхается от возмущения. — Сначала, то есть, вы волокли меня больше суток по снегу в человеческом обличии, потом Господин Джунхи, — Донхун издевательски каверкает интонацией его имя, — собирается меня казнить потому что я по вашим псиным законам просто прошёл мимо? А потом?! Не убивает меня так как не может физически! А теперь вот это?! Вместо того чтобы найти меня самостоятельно, он посылает тебя? Да вы там все совсем уже ебанулись, псины вонючие, и стая ваша наглухо отбитая, — Донхун багровеет от злости, чувствует снова знакомое обжигающее чувство ярости. Михен хватает его за руку и сжимает его ладонь в попытке успокоить. — Во-первых, — начинает Бёнкван, — лично я тебя и пальцем не тронул. Так что не ори на меня, — он подходит ближе и тычет в грудь раскрасневшегося Донхуна пальцем. — Во-вторых, Джунхи не может сам отправиться на поиски твоей тощей задницы, он вожак. Он не может оставить свою стаю, тупая ты голова. — Мне похуй на его стаю и на него тоже похуй, так что оставь меня в покое и проваливай, — на последнем слове он переходит в рык и отбрасывает руку Бёнквана от себя. По Бёнквану видно, каких сил ему требуется не вмазать Донхуну прямо сейчас. Он глубоко дышит и молчит. Михен, наблюдающая все это время и держащая Донхуна за руку любопытно бормочет: — Джунхи? Это случайно не то имя, которое ты постоянно бормочешь? Донхун раздраженно цыкает и выдергивает свою руку из её хватки. — Иуда. Повисает напряжённое молчание. Все ждут непонятно чего, видимо какого-то решения Донхуна. Тот, в свою очередь, тяжело дышит и стоит несколько долгих секунд, чтобы потом развернуться и уйти в комнату, крикнув напоследок: — Оставь меня в покое и уходи. … Бёнкван ещё полчаса топчется на заднем дворе с Михен, а Донхун недовольно лежит на кровати, не зная куда себя деть. «Кости мне перемывают, наверное» — думает Донхун и глядит в деревянный потолок, подбитый на стыках балок голубоватым мхом. Бёнквана он точно видел впервые, от него пахло так, как должно бы пахнуть от Джунхи — вожаком. От него пахло мускусом и дымом, как от лесного пожара, такой запах давал сразу понять, что с этим волком лучше не иметь проблем. Он был мускулистым и коренастым, но эти длинные косы… Смущали. Его белая меховая накидка, с обратной стороны обшитая красным стеганым атласом, и его сапоги с красно-золотой вышивкой и монетами по краю выдавали в нем если не вожака стаи, то хотя бы очень могущественного колдуна. Но он не был ни тем, ни другим. Донхун тяжело вздыхает. Не было и дня, чтобы он не думал о Джунхи. И этот тупорылый Бёнкван не делает все лучше. Донхун не может просто так присоединиться к чужой стае, к отвратительно жестокой и негуманной стае, с варварсикими обычаями, устаревшими традициями и со всем остальным, от чего Донхун убежал. Зачем? Чтобы ввязаться в это снова? Он как жил свои лета без предназначения так и прожил бы до самой смерти. Но нет же. Донхун прикрывает глаза. У него нет никакого плана на будущее, цель тоже потерялась. Он всегда хотел найти место, отличное от того, где он вырос, а вместо этого он застрял на севере, не в силах двигаться дальше. Он потерял цель. — Страдаешь? — Михен заглядывает к Донхуну, отодвинув кусок ткани, который отделяет комнату от гостинной. — Отвали, — устало отвечает он и прикрывает глаза рукой. — Он ушёл, но боюсь ненадолго. — А что сказал? Вы там мне кости перемывали, да? — Да, — честно отвечает Михён. — Я не смогла объяснить твою позицию потому что я тоже до конца не понимаю почему ты просто не можешь вернуться, но я попыталась. Сказала, что ты не веришь в важность предназначения. Сказала, что они поступили хреново и что у тебя нет причин им доверять. — Ты круто сказала, — уважительно тянет Донхун, а Михён скрещивает руки на груди. — А ты нет, балда. Реально валенок, когда ты научишься решать сам свои проблемы? Донхун обиженно дуется: — Я все сказал, почему он не свалил, я так и не понял. — У него указ от вожака, он даже мог бы взять тебя силой. Донхун морщит нос: — Отличный вариант, без пяти минут кража невесты. — Кому нужна такая невеста, ты только умеешь что лежать и ныть. — Мне тяжело! — обижается Донхун. — До чего же ты бессердечная. Михен закатывает глаза. — В любом случае он сказал что не собирается тебя красть силой, Джунхи попросил уговорить тебя. Михен присаживается на край кровати Донхуна и берет его за руку. — Я бы тебя не дала в обиду, хоть ты и бесполезный, ты мой друг. — Тебе было бы грустно без меня? — с надеждой в голосе спрашивает Донхун. — Да, я бы не хотела, чтобы ты уезжал, — она одобрительно похлопытвает его по ладони. — Спасибо, дорогая. … По правде говоря, Михен бы не было совсем уж одиноко, если бы Донхун её покинул. Рано или поздно это произойдёт, они оба не питают иллюзий. Донхун для Михен скорее проблема, чем что-либо ещё, а у неё есть целый «шабаш» подружек в этой и соседней деревнях. Они собираются раз в месяц в её доме, ночью в новолуние, и Донхун каждый раз с интересом ждёт этот день, не смотря на то, что Михен выгоняет его в эту ночь из дома. — Ты мужчина, Донхун, у нас шабаш, — говорит она, — это для женщин. — В эту ночь отлично охотится, так что проваливай. — Отлично? Не видно ж ни зги, — ноет Донхун и откусывает кусок от целой буханки хлеба. Михен закатывает глаза. — Ну не только ж тебе не видно ни зги. — А я что, похож на сову? Или на летучую мышь? — Михен поворачивается к Донхуну спиной, игнорируя его канючество. — Ну Михен, разве я вам помешаю? — Да, — твёрдо говорит она. — Считай, что это вечеринка, на которой тебе никто не рад. — Здорово, — бухтит Донхун. — И чем вы там занимаетесь? Приносите в жертв мужчин? — Именно, — иронично ухмыляется Михен, разворачиваясь обратно к Донхуну, — будешь ромашковый настой? — Ты же даже не ведьма! — возмущается Донхун но кивает на вопрос про ромашку. — Я волк, — она наливает напиток в красную глиняную пиалу, и её лицо не выражает совершенно никаких эмоций. — И я волк, — продолжает спорить Донхун, морщась от резкого запаха ромашки. Ему действительно обидно, что когда он вернётся, вероятно от всех гостей и след постынет, и он так ни с кем и не познакомится, а ведь ему так интересно! Он кроме Михен и хозяина таверны, которому задолжал монет за пиво, никого не знает. В прошлый раз он успел застать двух ведьм и одну девушку, примчавшуюся верхом на волке, видимо тоже ведьму, но от неё решительно ничем не пахло, так что он не знает наверняка. Он перекинулся в тот день парой слов с волчицей, на чьей спине она приехала, а потом Михен его вытолкала на охоту. Михен жаловалась, что Бёнкван привлёк много внимания, пока гулял по деревне, что вполне ожидаемо, и ей приходилось придумывать истории, что тот знакомый знахарь колдун, который лечил хворь её старой лошади, которая даже для верхней езды не годна. Бабка-соседка все ещё задаёт очень подозрительные вопросы, а хозяин таверны многозначительно смотрит Донхуну в глаза, как бы намекая, что он-то обо всем догадался. Это не радует Михен. — Мы вызываем подозрения, — вздыхает она. — И до этого вызывали, но сейчас особенно. — Боюсь, твои подружки на метлах лучше не сделают, — скучающе говорит Донхун. Ему не страшно бегать от людей, не впервой, а вот дом жалко, они только утеплили стены, а то была продуваемая со всех сторон, словно корзина для овощей. Да и где посуду в следующий раз они такую красивую украдут. Красную с чёрными узорами. — Их никто не заметит, они умеют скрываться от людских глаз, — Михен делает многозначительную паузу, — не то что этот твой, с белыми косами. Когда он последний раз у людей белые косы видел? — А ты рыжих людей много видела? — усмехается Донхун. Здесь, на севере, все черноволосые, одни волки и колдуны с ведьмами ходят как выйдет. Это сильно их выделяет. Михен говорила, что ближе к югу совсем другие люди, и затеряться в толпе намного проще: там люди с белой кожей и светлыми волосами, и с рыжими волосами, и с чёрными кудрявыми волосами. Совсем разные люди. Это здесь все одинаково черноволосые и черноглазые. — Видела, как минимум нас двое. Но, все равно, как же повезло бурым и чёрными волкам, — вздыхает Михен. — Я так старалась, чтобы мы не вызывали подозрений, Донхун. Кажется через неделю нам придётся бежать. Михен поправляет пояс на рубахе и затягивает его потуже. Пояс у неё красивый, со скромной вышивкой, а рубашка мужская. Сверху она всегда надевает длинный меховой жилет и смотрится в нем так, будто вот-вот сядет на коня и помчится охотиться с приятелями на кабана. Но кабанов тут и нет, а на коне Михен и не додумается охотиться, блажь какая-то. Она смотрит на Донхуна сурово и закусывает губу: — Если не уберешься через час, я затею драку. И ты в ней проиграешь, пьянчуга. — Ладно, ладно! — сдаётся Донхун и морщится. — Только передавай привет Сынхи, она была милой. — Передам. А ты прикончи какого-нибудь оленя, будь хоть чем-то полезен. — Много хочешь, — закатывает глаза Донхун и уходит в свою комнату. … Чтобы из дома убежать в лес, можно бежать в любую сторону. Деревня была скрыта среди вековых елей, подальше от посторонних глаз, и только одна небольшая дорога проходила сквозь поселение, позволяя торговым повозкам и гостям добраться до сюда. Случайно в деревушку было попасть непросто. Они с Михен жили в хате на отшибе, чтобы легче было незаметно убежать в лес. Волка в деревне заметят сразу — соседские собаки и так настороженно рычат, когда чуят Донхуна, на обличие волка бы захлебнулись в пугливом лае. Любой оборотень крупнее обычного волка раза в два, поэтому попасться на глаза человеку — смертельный приговор. Донхун решает пойти по своему обычному пути: на север а затем немного на восток, где лес гуще. Ночь облачная, безлунная, даже снег кажется темно-синим. Воздух не такой морозный, даже можно почувствовать запах сырости, и Донхун ведёт носом по направлению ветра и чувствует, что их с Михен дом оживает: пахнет полынью, жжеными орехами и гарью. Так пахнут ведьмы, и никто из людей никогда не сможет почувствовать этот запах. В глубине леса, вдали от жилых домов, ночь кажется ещё темнее. Снег достаточно глубокий и сыпется словно сахарная пудра, Донхун фыркает носом прямо в снежную труху на какой-то кочке, снежинки пылью оседают на его морде. Заяц. Лежка зайца, и в таком месте — просто с ума сойти. Лежит там, занесенный снегом, трясётся, небось, от страха. Донхун мысленно улыбается такой лёгкой добыче: заячье мясо вкусное, особенно если его хорошенько приготовить, почти деликатес. Ну не олень конечно, но с другой стороны, это лучше чем ничего. Донхун на проверку клацает зубами: челюсти смыкаются с лёгкостью, оставляя на языке вкус полежавшего снега. Заяц выпрыгивает молниеносно, насколько ему позволяют его длинные сильные задние ноги, Донхуну даже на секунду кажется, что он видит испуганный блеск одного его глаза. Заяц хитрый, скачет словно пружина, петляя между деревьями, но Донхун конечно умнее и прекрасно знает куда его гнать. Азарт — это то, что действительно нравится Донхуну в охоте: как стягивает что-то в животе о мысли о победе, как оглушительно стучит сердце от погони. Жажда крови и желание ощутить победный хруст заячьего позвоночника в своих зубах кровавой пеленой застилают Донхуну глаза. Он не знает, куда он бежит и он не видит ничего вокруг. Один неудачный прыжок и Донхун ловит животное почти на лету. Добыча уже у него в зубах: резкий заячий крик, похожий на крик младенца, разрезает густую тишину леса. Донхун сжимает челюсти сильнее и звук тонет в предсмертном хрипе и хрусте тонких костей. Донхун чувствует последние удары маленького сердца и как шерсть щекочет нёбо. Ощущение погони и предвкушение куда приятнее чем сам финал. Пока человеческого в сознании оборотня больше чем волчьего, сама смерть не будет приносить никакого удовольствия. В лесу снова тихо и будто бы тяжело. Донхун убежал дальше на север, чем ему думалось: тут же пахнет другими оборотнями, которые охотились на днях, на деревьях оставлены метки. Заяц ещё подергивает задними лапами, хоть уже и мёртв. Донхун медленно кладёт тушу в снег, секунду смотрит на то, как затухает жизнь в заячьих глазах и поднимает морду к небу. Облака почти разошлись, мерцают звезды тонкая лунная кайма. Ветра нет. Внезапно ухо улавливает шорох. Донхун оборачивается на звук, но поздно: он видит смазанные отблески от чужих глаз и слышит клацанье зубов у своей шеи. Доля секунды и Донхун повален спиной в снег. Инстинкты будто кто-то запер внутри: ни один мускул не дрогнул, только сердце пропустило удар. Его шею прижимала к земле человеческая рука. В живот упиралось человеческое колено. В нос ударяет знакомый запах, который Донхун при всем желании не мог бы забыть или выветрить из своей памяти. Именно этот запах, вероятно, заставляет его инстинкты заглохнуть. — Соскучился? — голос медовый, осторожно вливается в лесную тишину. Донхун чувствует, как трепещет его сердце, но протестно клацает зубами перед там как перевоплотиться. Меховой капюшон наполовину закрывает лицо Джунхи, но Донхун все равно может разглядеть его довольную кошачью улыбку. Одна длинная золотая серьга с какими-то камнями, названий которых Донхун не знает, слегка мерцает, отражая снежные блики, и Донхун не может не думать о том, насколько Джунхи все-таки выпендрежник. Теперь Джунхи сидит сверху и держит его за шею, даже не сжимая пальцы. — Я охотился, — почти шепчет Донхун, абсолютно не понимая, что должен делать в этой ситуации. Джунхи одной рукой откидывает свой капюшон, а второй, той, которой держал Донхуна за горло, с нажимом проводит по его лицу, у самых губ. — Вижу. Ты весь в крови, — он улыбается так, будто это самое очаровательное, что он когда-либо видел. — Я так рад тебя снова видеть, — шепетом произносит он и снова сжимает пальцы на шее Донхуна. — Прекрасно… но зачем ты меня душишь, — хрипит он, но не предпринимает никаких попыток освободиться. — Ну… Вдруг ты решишь откусить мне лицо. — Ты же знаешь, что я не могу, — уголок губ Донхуна невесело дёргается. Лежать в снегу в человеческом обличии куда холоднее, чем в волчьем, и Донхун чувствует, как его волосы намокают от тающего под его теплом снега. Мелкие снежинки попадают в нос и Донхун чихает. — Не болей, — голос Джунхи искрится нежностью. Он заносит руку, чтобы снова потрогать лицо Донхуна но тут же спохватывается и встаёт с его бёдер и помогает встать ему самому. Повисает неловкое молчание