Love story

Даже в сценах, где присутствует только один из интересующих нас персонажей, Валорис стоит поблизости, маячит призраком в подтекстах, тенями на заднем фоне, но по-настоящему осознаётся лишь со второго-третьего просмотра. Это мне сразу напоминает цитату из «Доктора Кто»: если хочешь что-то спрятать, сделай это очевидным, спрячь у всех на виду; это то, что прячется в уголке глаза. И действительно, весь Валорис построен на этом. Сериал начинается со сцены финальной исповеди и суицида Валерия Легасова, задавая общий стекольный тон сериалу. О гениальности этой сцены в общем я могу говорить вечно, насколько тонко художественно она сделана, пожалуй, лучшая сцена во всём сериале по своей художественной ценности. Стиль минимализма, никакого натурализма – ни верёвки, ни перетянутой шеи, вываленного языка и звуков задыхания (сравните, например, сцены повешания в русском фильме «Капитанская дочка», режиссёра, к сожалению, не помню, но погуглите для любопытства). Но эффект потрясающий. Я, хоть и люблю русские эпитеты, но к этой сцене даже слово «устрашающе» кажется мне слабоватым. Я лишь могу сказать: крипово. Но вдаваться в эти тонкости я не хочу, потому что моя задача – не описание художественных достоинств фильма, а сосредоточенность на деталях, подтверждающих мой (наш) любимый пэйринг. Итак, Легасов записывает последнюю кассету, точно зная, что до смерти ему осталось 20 минут. Что может чувствовать человек в таком состоянии, мне страшно представить. Он не спокоен – он просто заморожен внутренне. Его эта отчуждённость оттеняет весь драматизм момента, ведь нам, особенно уже знающим, что произойдёт дальше, хочется кричать и плакать от ужаса. И вот нам первая, самая первая деталь, на которую стоит обратить внимание: Легасов сжимает в руке платок. Он его не держит, а именно сжимает. И не кашляет в него. Какими бы ни были признаки его лучевой болезни, нам их не показывают (максимум – поседевшие и поредевшие волосы). И вероятность, что рак закрался именно в его лёгкие и вызывает кровавый кашель, достаточно мала. В таком случае, зачем ему платок? Не тот же ли это платок с отпечатками крови, в который кашлял Щербина в пятой серии? Окончания разговора на скамейке нам не показали (я ещё вернусь к важности этого момента), и кто может быть уверен в том, что Борис не отдал Валерию свой платок в качестве жеста отчаяния? Зная, какие показания он собирается дать на суде? Если кто смотрел фильм «Полюбить Аннабель», вспомните, как Аннабель отдаёт в последний момент арестованной Симоне свои буддисткие чётки – дорогую ей вещь, символ неповиновения и свободы, отдаёт, не думая, потому что любит и теряет свою любовь. Глупый, отчаянный, иррациональный жест, полный сердечной привязанности и боли расставания. Я готова дать процентов 50, а то и 70, что в начале сериала мы видим платок Бориса в руках Валерия. Дальше – кассеты. О них уже тоже сказано и написано много. Основное, на чём сосредоточились валорисные фаны – это то, что реальный Легасов записал пять кассет, а НВО!Легасов – шесть, и одна якобы для Бориса. Разберёмся. Сначала его речь изобилует обвинениями, он сосредоточен и печален. Но потом внезапно тень лёгкой улыбки (и это минут за 20 до самоубийства!) мелькает по измождённому лицу, когда Легасов произносит: «Всё, что было в Чернобыле... Плохое... И даже хорошее... Это всё... Это всё – безумие». Окей, значит, на бэкграунде Чернобыльской аварии произошло что-то хорошее? И при этом это «хорошее» Легасов расценивает как «безумие», то есть выходящее за рамки нормы по каким-то причинам. То, чего в сознании человека его поколения и социального статуса просто не может произойти. Приравненное по безумию к ядерной катастрофе. «В Советском Союзе не может быть масштабной ядерной катастрофы» вполне созвучно «в Советском Союзе секса нет» или «в Советском Союзе не может быть однополых отношений». То есть Легасов прямым текстом практически заявил о том, что за время ликвидации с ним произошло нечто положительное и в то же время максимально неуместное, и мне сложно представить что-то более подходящее под подобное краткое, но ёмкое описание, чем отношения с Борисом. И он невольно вспоминает об этом перед скорой смертью. Показательно. И поразительно. Последние слова, которые записывает Легасов «при нас», однако, совершенно не похожи на послание Щербине: он снова полностью сосредотачивается на вопросе аварии и лжи, из-за которой авария произошла. Потом он упаковывает эту кассету в коробочку... С номером ПЯТЬ!!! И присоединяет её к стопке из четырёх кассет, уже лежащих на конспирационной газете. Секунда заминки и происходящее дальше выдаёт состояние Валерия: безысходное отчаяние. Потому что он сомневается и потом всё же, почти бездумным жестом откуда-то со стороны добавляет уже упакованную, уже готовую кассету с номером шесть. Итак, шестая кассета была записана раньше, чем пятая, и сначала даже не планировалась добавляться в общую «коллекцию», но желание передать Борису окольным путём последнее «прощай» пересилило страх того, что её скорее всего компрометирующее содержание попадёт не в те руки. И, наконец, когда Валерий выходит из дома, этот тоскливый взгляд, которым он окидывает пустынную улицу, прежде чем сосредоточиться на том, чтобы не вызвать подозрений у КГБшника в машине. Тянет ли он время? До последнего ли надеется на чудо? Если бы Борис появился сейчас рядом, шагнул бы Валерий в петлю? Но улица пуста, спасения больше нет. И остаётся только спрятать кассеты и вернуться в квартиру, к орудию самоубийства. В реальной жизни Легасов был женат, на момент самоубийства жил с женой и сыном, и даже их наличие не удержало его от верёвки (тоже факт, который заставляет задуматься, а был ли реальный Валорис), но в сериале он одинок. Кого он может ждать? Кто единственный смог бы удержать его от задуманного? Возможно, Ульяна (её фигуру в контексте Валориса мы тоже рассмотрим, потому что она весьма неоднозначна), друг и товарищ по ликвидации, но она далеко в Белоруссии. А Щербина – в Москве, и вероятность того, что последний взгляд, полный ожидания и сожаления, явно адресован Борису, очень велика. *** Что-то я расписалась, а ведь первая серия содержит в себе всего два эпизода с интересующими нас лицами. Страшно подумать, что будет дальше, возможно, описание некоторых серий мне придётся поделить на две главы. Запаситесь терпением, потому что, если уж я взялась, то буду выполнять работу со всей возможной дотошностью, и анализ будет настолько подробным, насколько только сможет мой намётанный глаз и мой сумасшедший мозг. *** Итак, мы видим начало «отношений» любимых дедов, начинающихся с тревожного телефонного звонка. Я даже не знаю, что ужаснее – любовь, рождающаяся на фоне катастрофы, или катастрофа, послужившая началом этой любви. С одной стороны, не будь аварии, эти двое никогда не встретились бы, не прониклись бы друг другом, как могут проникнуться только люди, оказавшиеся один на один перед лицом неминуемой смерти, страшных страданий и нелёгких решений, каждое из которых стоило человеческих жертв. С другой стороны, в месте, наполненном смертью и отчаянием решиться на любовь, признать её, преодолев годами вбиваемые в голову стереотипы о «правильности» и «неправильности» – это очень смелый шаг. Любовь здесь настолько переплетена с катастрофой, что причинно-следственные связи спутываются, превращаясь в замкнутый круг, из которого нет выхода. И этот бесконечный цикл из ужаса и любви начинается именно в этот судьбоносный момент. Говорят, звонок реального Легасова достал только потому, что вся остальная московская интеллигенция, мало-мальски смыслящая в вопросах ядерной физики, разъехалась перед майскими праздниками. И от того, насколько неслучайны все случайности, приведшие к встрече Щербины с Легасовым, кровь стынет в жилах. Итак, Валерий Легасов поднимает трубку. Поначалу нам кажется, что Щербина ведёт себя как последний чудак на букву «М», максимально высокомерно, постоянно перебивая Легасова и демонстрируя свою самоуверенность в вопросе, в котором он ничего не смыслит. Но позже мы узнаем, что Борис, хоть и сильный, и порой жёсткий человек, но трудоголик не меньше, чем Валерий, честный и строгий в первую очередь к самому себе, а потом уже и ко всем остальным. Да, Чернобыль его изменил к лучшему, обнажив то, что раньше он считал своими слабостями, но факт остаётся фактом: перед Легасовым Борис ведёт себя нарочито властно, подчёркнуто самодовольно. Я бы охарактеризовала это, как распускание павлиньего хвоста. Зачем человеку, и без того уважаемому, имеющего почти неприкосновенный статус Заместителя Председателя Кабинета Министров, вдруг доказывать свою важность и значимость какому-то там профессору, пусть даже и партийцу, и на высокой должности? Борис потом объяснит это так: «Я был уверен, что ничего серьёзного не произошло, потому что меня назначили главным». Но подспудно он чует, что с момента первого звонка и впредь из них двоих командовать парадом будет Легасов, просто потому, что он способен понять проблему со всех сторон и решить её. Не зря говорят, что яростное отрицание – это латентное соглашение. То есть, чем больше Борис распушает перья и агрится внешне, тем больше внутри ему симпатизирует умный и решительный, пусть и странненький в своём роде мужчина. И Борис сам не понимает, почему, и пугается своих же чувств. Потому что объективных причин выпендриваться у человека его статуса просто нет. Не секрет, что Валорис разыгрывает очень знакомый в своём роде киношный паттерн «две полные противоположности, которые ненавидят друг друга, сталкиваются вместе с проблемами, которые в корне меняют их обоих, влюбляются друг в друга по уши». И здесь очень важный момент, который следует запомнить, прежде чем мы перейдём дальше: в подобном паттерне нет стадии «дружба, симпатия», их отношения развиваются не постепенно, а скачкообразно. Если представить график, то это будет не просто прямая «х=ау+b», это скорее синусоида. Проблески симпатии резко оттеняются очередной проблемой или ссорой до тех пор, пока оба не признаю́т, что влюбились и перестают отрицать это. У развития подобного рода отношений есть куча внешних признаков, которые очевидны, даже если романтические отношения как таковые остаются за кадром. Важно! Я сейчас говорю, опять же, о художественных условностях жанров, а не о реальных отношениях в принципе. Хотя те самые паттерны берутся не иначе, как из жизни, а их воплощение в книгах и фильмах, безусловно, многообразно, хорошо продуманное художественное произведение всегда имеет в своей основе модели. Это как каркас всей композиции, который у настоящих творцов всегда продуман заранее, так называемый поведенческий архетип или паттерн, набор условностей с вариативностью сюжетного развития. Я это к чему: прошу не считать моё восприятие человеческих отношений в реальной жизни ограниченным паттернами, ибо я всегда за разнообразие. Но при анализе художественного произведения именно строение «скелетов» может нам много сказать о самом произведении и даже спрогнозировать то, что ждёт нас впереди, либо прочитать подтексты. Опираясь на вышеописанный подтекст, я собираюсь прослеживать все повороты отношений Валориса.