Мёртвый лес

Между тем Шмель и его маленькая команда продолжали свой поход. Дни шли за днями, с момента начала поисков прошла уже почти неделя, но никаких признаков пребывания в лесу двух наркоманов, которые, по глубокому убеждению Шмеля, стащили деньжата Шнура, больше не наблюдалось. Огромный джип с кряхтением протискивался сквозь густые заросли подобно бешеном носорогу, безжалостно ломая кусты и молодые деревья. Периодически "Хаммер" натыкался на старые затерянные дороги, точнее, на узенькие тропинки. Колеи некоторых из них были настолько глубоки, что их не мог преодолеть даже внедорожник. Неуклюже кружа на месте, джип с большим трудом разворачивался и катил в обратную сторону. Если ширина дороги не позволяла разворота, автомобилю приходилось возвращаться обратно на задней передаче. Шмель постоянно сверялся с картой и что-то черкал в ней, и на третий день вся карта была сплошь покрыта замысловатыми значками, смысл которых был непонятен Фиме, а уж туповатому Феде и подавно. На второй день они столкнулись с отрядом спецназа. Широкоплечий старшина так придирчиво изучал их документы, что со стороны могло показаться, будто он пытается разглядеть за буквами некие тайные рунические знаки. Со словами "На вашем бы месте я сваливал бы отсюда, парни!" старшина и его команда бесшумно скрылись в листве. "А на твоем бы месте я поцеловал бы себя в задницу", – кривляясь, вполголоса сказал Фима. Они переждали несколько минут, а затем продолжили путь. Все трое исхудали, заросли и скоро стали похожи на бродяг. Фима даже как-то в свойственной ему манере пошутил, что следующий патруль отправит их в приют для бомжей. Это немудрено – если первое время каждый из них считал невозможным начинать утро без бритья, то на третий день их энтузиазм заметно сник. Но Шмеля куда больше волновал моральный дух своих напарников. Он прекрасно видел, что Фима и Федя находились на грани срыва. Особенно его беспокоил второй. После предупреждения Шмеля он некоторое время сдерживался, позволяя себе иногда что-то бурчать под нос, но его терпение постепенно иссякало. Его бесило все – начиная с целесообразности этой поездки в целом и заканчивая погодой, и Шмель видел, что ситуация скоро может выйти из-под контроля. Все упоминания о братьях действовали на него, как красная тряпка на быка. Угрозы насчет возможной реакции Шнурова на Федю уже не действовали – это было сродни адаптации таракана к очередному виду яда. Шестой день был на исходе с тем же нулевым результатом. Шмель отправился за хворостом, Фима занялся приготовлением ужина. Солнце цвета переспелого апельсина давно скрылось за кронами высоченных сосен, и на небе проявилось слабое пятнышко зарождающегося месяца. Федя сидел у палатки и угрюмо разглядывал на большом пальце укус какого-то насекомого. Кусачая тварь была крохотной, не более горошины, но кожа зудела страшно. С момента укуса прошло уже почти два дня, но ранка не заживала, а, наоборот, воспалилась и с каждым днем болела все сильнее. – Дерьмо, – с глубокомысленным видом наконец изрёк он. – Не бери в голову, Фёдор, – сказал Фима, – по-моему, тебе просто нужно помыться, и чесотка мигом исчезнет. Он хотел рассмеяться, но передумал, увидев, как яростно сверкнули глаза его напарника. Тогда Фима достал из багажника банку кваса и, сорвав крышку, сделал несколько глотков. – Как-то в детстве я купался в пруду, в котором водились пиявки, – вновь заговорил он, – мои сверстники знали об этом, я – нет. И это было их ошибкой. – Почему? – поинтересовался Федя. – То, что они не предупредили меня, – объяснил Фима, поднося к носу кусок буженины и принюхиваясь. – И что дальше? Фима выудил из кармана швейцарский перочинный нож и принялся резать буженину на куски. – А ничего хорошего. Я прыгнул в воду, и через минуту на мне сидело уже около дюжины этих мерзких тварей. Я завопил как сумасшедший и выскочил на берег, а эти кретины только держались за животы и ржали, будто это было самое увеселительное представление в их жизни. – И ты их наказал, – домыслил Федя, расправив рукав и застегнув на пуговицу. – В точку, Федя, – хмыкнул Фима, почесывая надоевшую щетину, – одного я скинул в этот пруд буквально через секунду и не давал ему вылезти наверх. Видел бы ты его! Он был похож на огромного слизняка. Второй ублюдок смылся, но я подкараулил его вечером и пару раз треснул ему палкой промеж ушей. – Промеж ушей, – как эхо повторил за ним Федя, – промеж ушей... – Ну да, – усмехнулся Фима, – по башке, в смысле. – Все это хорошо, – вздохнул Федя, – если бы не одно "но". Это ведь вранье, да? Фима убрал нож в карман и тоже вздохнул. – Да, Федя, на этот раз ты угадал. Это вранье. Я не умею плавать, поэтому ни в жизни не стал бы прыгать в этот пруд. Но тех ребят я все равно отделал. Из-за Верки, она была классной конфеткой для своих двенадцати лет. А про пиявок я наплел тебе только потому, что устал видеть твою мрачную физиономию. Федя кинул на Фиму злобный взгляд. – Фима, ты вроде не дурак. Так объясни мне, какого хрена мы уже целую неделю таскаемся по лесу? Ты что, серьезно считаешь, что мы найдем этих двоих сопляков? А уж тем более деньги Шнура? Фима на мгновение задумался, а затем медленно проговорил: – Могу сказать только одно. Если мне покажется, что эта задумка не будет иметь никакой перспективы, я просто уйду. Федя засмеялся истеричным лающим смехом. – А сейчас, значит, ты уверен, что Шмель действует правильно?! Фима спокойно посмотрел на него. Неторопливо вытащил одну сигарету из мятой пачки. – Да, – бросил он, – пока да, – добавил он, закуривая. – Еще один чокнутый! Фима, прости, но тебя я считал самым нормальным пацаном из нас. Но тут вернулся Шмель, сгибаясь под тяжестью дров, и разговор стразу оборвался. На следующий день ничего не изменилось. Они все так же беспорядочно тыкались на джипе по еле заметным тропинкам, Шмель все так же что-то остервенело чертил в превратившейся в лохмотья карте, и все так же никаких следов. В довершение картины пошел моросящий дождь, моментально превратив и без того непроходимые дороги в настоящее болото. Федя был не на шутку обеспокоен своим укушенным пальцем. Мучивший его зуд не проходил, более того, он превратился в тупую ноющую боль, словно в пальце застряла железная стружка; ранка загноилась. Разглядывая ранку, он спросил Шмеля, что бы это могло быть, но тот лишь покачал головой. Фима перевязал палец напарника своим носовым платком. Запасы еды подходили к концу, как и запасы бензина. Осталась лишь одна канистра. К вечеру безупречно работающий до этого "Хаммер" неожиданно заартачился. Джип стало дергать, он постоянно глох, словно не желая ехать дальше в эти непролазные дебри. В конце концов из-под капота повалил едкий дым, и автомобиль встал, утонув одним колесом в канаве. Все трое вышли из машины. – Ну что? Теперь ты доволен? – процедил сквозь зубы Федя, обращаясь к Шмелю. Шмель ничего не ответил. Он подошел к капоту и откинул крышку. К нему присоединился Фима. – Докатались, – сделал вывод Фима, как только взглянул на двигатель, – похоже, поршневая группа накрылась, трита-та, тили-бом. – И что теперь делать? – тупо спросил Федя. – Ну, не знаю. Сомневаюсь, что у тебя в кармане завалялись запасные цилиндры с поршнями, Федя, – сказал Фима и закашлялся, – черт, похоже, я простыл. – Простыл? – взвился Федя. Потом повернулся к Шмелю. – Итак, у нас сломалась машина. Ты понимаешь, что это значит? Как мы выберемся отсюда?! Фима снова полез за сигаретами, и Федя заметил, как дрожат его руки. Хорошо, если от простуды, в чем Федя сомневался. Весь вид Фимы говорил о том, что ему стало страшно. Да что говорить, Федя и сам почувствовал, как у него засосало под ложечкой, когда до него наконец дошло, что им придется выбираться из этих дебрей пешком. – Вытаскивай вещи, – сказал помрачневший Шмель. – Зачем? – заторможенно спросил Федя. – Затем, что мы идем дальше пешком. Я уверен, они где-то рядом… Феде показалось, что он ослышался. – Ты что, окончательно сбрендил, Шмель? Ты предлагаешь продолжить поиски, да еще и пешком? Взгляд, которым наградил его Шмель, не предвещал ничего хорошего. – Да, пешком. И не предлагаю, а приказываю. Собирайте вещи. – Хер тебе! – крикнул, зверея, Федя. – Звони Шнурову, скажи, что мы возвращаемся! – Не хами мне, Федя, – жестко сказал Шмель; одно неуловимое движение – и в его руке появился пистолет, – приказы Шнура не обсуждаются, и тебе это известно. – Ах, вот как мы заговорили, – прошипел Федя и молниеносно выдернул из кобуры свое оружие. – Эй, парни, – подал голос Фима, выпустив дым изо рта, – хватит валять дурака. – Пусть позвонит Шнуру, – упрямо сказал Федя, не сводя глаз со Шмеля, – и все расскажет. Я не верю, что после всего этого он заставит нас продолжать сидеть в этом болоте. Несколько секунд Шмель с ненавистью смотрел в лицо Феди, затем неожиданно улыбнулся. – Лады, Федя, – он вытащил из внутреннего кармана телефон и защелкал кнопками, не отводя при этом пистолета. Три фигуры замерли в тягостном ожидании. Снова пошел дождь. – Алло, Сергей Владимирович? – спросил Шмель. – Это Шмель. Да. – Длинная пауза. – Да. Пока никаких. Сергей Владимирович, у нас накрылись колеса. Да. – Снова длинная пауза. Фима с тревогой следил за выражением лица Шмеля. – Все понятно. Есть. Шмель выключил телефон и посмотрел на своих компаньонов. – Ну?! – не выдержал Федя. Пистолет в его руке стал дергаться, и он в панике подумал, что, если придется стрелять, из-за больного пальца он может запросто промазать. – Шнуров просил передать, что мы самые достойные люди, с какими ему приходилось когда-либо работать, – сообщил Шмель, – и он гордится нами и очень рассчитывает, что с нашей помощью получит назад свои деньги. У Феди и Фимы вытянулись лица. – Ты врешь! – завизжал Федя, обхватывая рукоятку пистолета второй рукой. – Ты не разговаривал с ним, ублюдок! – Нет, я разговаривал с ним, Федя, – спокойно ответил Шмель, – а вот за ублюдка тебе придется ответить, но не сейчас, а чуть попозже. А теперь убери "пушку". – Пошел ты!.. – в бессильной злобе выкрикнул Федя. Он убрал пистолет и только сейчас почувствовал, что вымок с ног до головы. Изрыгая ругательства, он полез в джип. – Может, поставим палатку и попробуем разжечь костер? – затушив окурок о дерево, спросил Фима. Ему никто не ответил. Всю ночь не переставая лил дождь. Федя почти не спал – сначала его мучили кошмары (огромные доберманы, у каждого вместо собачьей морды – физиономия Шнура либо миловидного блондинистого паренька с жутковатым погонялом Фараон); затем у него снова разболелась рука. Утром Федя снял платок и ужаснулся – палец посинел, распух еще больше и стал похож на переваренный шпикачик. В середине укуса чернела зловещего вида точка, очень похожая на чье-то жало; из нее сочился гной. Пока Фима пытался безуспешно разжечь костер, Федя взял у него перочинный нож. Он долго выбирал лезвие, в итоге остановившись на шиле, сжав зубы, принялся расковыривать черную точку. Почти сразу он заскулил от сильнейшей боли. – Ты что делаешь? – Фиме наконец удалось раздуть крохотное пламя, и, убедившись, что костер не потухнет, он подошел к Феде. – Черт… По-моему, эта штука была ядовитой, – сдерживая крик, проговорил Федя. Он попытался выдавить гной из раны, но это вызвало только новый приступ боли. Фима отрезал полоску от рубашки Феди и принялся забинтовывать рану. К костру подошел Шмель и некоторое время с любопытством смотрел на пляшущие огненные языки. – Обо всем ты позаботился, Шмель, – сказал Фима, – только про аптечку забыл. Шмель безразлично глянул на корчащегося от боли Федю. – У меня тоже башка не резиновая, всего не запомнишь, – сказал он без всякого сожаления, – а Федя бы лучше следил, кто у него по рукам ползает. Произнеся это, он направился к джипу. – Ишак плешивый! – с ненавистью произнес Федя, но Шмель, слава богу, этого не услышал. – Фима, а если я заражусь? Фима закончил перевязку и поднялся. "У тебя уже давно началось заражение", – подумал он, но вслух этого не сказал. – Тебе нужен врач, – произнес он. Федя убито молчал. – Что будем есть? – чтобы как-то отвлечься, спросил он. – Да что пожелаешь, Федос. Что ты больше предпочитаешь, задрипанные шпроты в банке или шпроты задрипанные в банке? А может, шпроты в банке задрипанные? – отозвался Фима. Несколько секунд Федя ошалело смотрел на Фиму, отчаянно соображая, в чем заключается смысл данной фразы. У него был такой вид, словно кто-то в его голове безуспешно пытался сдвинуть тяжелый сейф. – А… что, больше ничего нет? – наконец выдавил он. Фима посерьезнел и качнул головой. За день они прошли не больше десяти километров, по дороге побросав почти все вещи и оставив только палатку с одеялами. Ко всем прежним неудачам добавились шакалы. Их не было слышно днем, они появлялись ночью, как вампиры, бродя вокруг лагеря, обмениваясь завываниями. Фиме приходилось разжигать огромные костры, чтобы хоть как-то отпугнуть этих тварей, но они становились все смелее. Вечером Феде стало хуже. Рука пульсировала невыносимой болью, он уже еле шевелил ею. Когда палатка была установлена, он без сил повалился в траву. – Фима… Фима! – позвал он. – Подойди сюда! Фима обернулся. – Посмотри. Это гангрена? – помертвевшим голосом спросил Федя. – Я чувствую, как воняет даже из-под повязки. – Не нужно было ковырять ее. – Фима присел рядом с обессилевшим мужчиной и снял с его руки повязку. Нахмурился. – Что там? – Федя уже боялся самостоятельно взглянуть на рану. – Ничего такого, Федя, – тихо произнес Фима. – Послушай! – Федя схватился здоровой рукой за рукав Фимы. – Посмотри на него! Ефим проследил за взглядом Феди. Тот указывал на Шмеля, который сидел на поваленном дереве, уставившись в одну точку. Лицо его было безжизненным, словно вылепленным из глины; в руках Шмель сжимал пистолет. – Он сидит так уже почти час, – зашептал Федя, – как истукан. Вытаскивает патроны из магазина, потом снова заряжает. Фима, он сошел с ума. Если мы с ним не разберемся, то оба подохнем прямо в этой чертовой палатке. Нужно вернуться обратно к машине, а там уже мы попытаемся сориентироваться и пойдем домой. Он говорил и говорил, но Фима видел, что его напарник сам не верит своим словам. Просто "Хаммер" хорошая машина, и эта огромная, вместительная тачка была неким спасительным островком в воображении Феди, она все еще олицетворяла частичку цивилизованного мира. И Фима мрачно молчал. Привычным движением он сунулся за сигаретами, но рука его только похлопала опустевший карман – сигареты закончились еще днем. Он хотел встать, но Федя не отпускал его. – Фима, – казалось, он сейчас заплачет, – нужно что-то делать, Фима! Помнишь, ты говорил, если эта задумка не будет иметь… как это… пер… перспективы! Ты… – Я все помню, Федос, успокойся, – сказал Фима и пошел открывать консервы. Последнюю банку.