Карнавал тлена

Ребята, простите за такую задержку, нехватка времени как у автора, так и у беты. Кстати - никто арт к фику нарисовать не хочет, м? :D Напряжение росло с каждой секундой и даже быстрее. Сам воздух словно застыл в немом ожидании, прервал свой бесконечный бег в небытие, став в ряд с замирающим временем. Казалось, что крыса в одном из углов опустила коготки с зажатым в них плесневелым куском сыра, внюхалась черным носом в звенящий воздух, словно ощущая всем своим крысиным существом гул натянутых струн терпения; темные капли с отсыревшего потолка стали капать медленнее, и мутные дорожки тонких потоков воды уменьшили свои шаги, споткнулись о множества изломов в каменных плитах пола, заинтересованно обратив свои затянутые грязной пленкой блика глаза на молодого человека, что мерил шагами длину темного карцера, сжимая замерзшие ладони в кулаки. Тишина мягкой поступью следовала за Кандой, становясь неуловимой тенью, стоило юноше нерешительно замереть, будто бы позабыв о том, зачем было согнуто колено в незаконченном шаге. И в самой этой тишине был странный звенящий звук, от которого у мечника едва не лопались барабанные перепонки: стараясь прогнать его, он развернулся и с силой пнул погнутую жестяную кружку с прелой водой, уже который день стоявшей у отсыревшего матраца. Звонкое эхо рокотом громового раската прошлось по выложенным алым кирпичом стенам, когда сталь отскочила в сторону от камня и, согнувшаяся ровно пополам в середине, устало легла на поржавевший бок невдалеке от окна. Тонкая ручка, не выдержав той силы, с какой случилось столкновение, откололась, подобно отбитому у телеги колесу, прокатилась по извилине в полу и, мимолетно застыв на ребре, с приглушенным звоном упала в лужицу влаги рядом с заляпанной подошвой сапога мечника. Неприятно тянуло в глубине урчащего желудка, и кислый осадок голода во рту ложился тенью раздражения на подорванные ожиданием нервы. Канда тяжело дышал, так, словно его только что принудили совершить марш-бросок через затянутые вязкой тиной болота, в илистых днищах которых сгинула не одна храбрая голова. Прошло почти два часа с того момента, как он раскрыл глаза, разбуженный искрящей яркостью едва затеплившегося на Востоке солнца. И сейчас, когда утро уже начало полноправно вступать в свои права, сквозь толстые решетки окна било резью удивительно насыщенное небо невероятно чистого, подернутого бирюзой оттенка. Ни единой тучи не было на чистом холсте, лишь редко облако ложилось лилово-аквамариновой тенью на эту воздушную легкость: и Юу казалось, что небо было похоже на лист новой бумаги, с трепетно нежным росплеском разведенной акварели. Оставалось лишь взять в руки тонкое древко кисти, прижать мягкий колонок к полотнищу и развести по небу голубые лилии. Он не смог вспомнить, когда видел в последний раз такие небеса над Берлином, но отчетливо понял, что эта светлая красота неумолимо напоминает ему синеву глаз Михеля. И лучистый свет в них был тот же: не тронутый тенями, вселяющий веру в чистоту оттенков мироздания. Светлый солнечный бутон начинал распускаться на Востоке, и его первые лепестки невесомо-прозрачными касаниями льнули к щекам Канды – но он снова отверг их тепло, развернувшись и в пару шагов оказавшись в холодном полумраке той части карцера, которая отделялась от залитой солнцем половины резкой границей тени. Мечник замер: взгляд его зацепился за эту грань, и в голову пришла внезапная мысль, осмыслив которую, он испытал невероятное желание приложить себя головой о покрытый плесенью кирпич стены. «Если копнуть немного глубже, нас тоже можно было сравнить с этим… Алма ведь всегда был светом. А я не давал ему пролить свет на то, что было затянуто тьмой внутри меня. Внутри всего мира». Встряхнув волосами, юноша запустил руку в карман брюк. К счастью, тонкая цепочка обнаружилась сразу – она не успела провалиться в дыру в кармане вместе со своей ношей - и Канда сжал в ладони прохладный диск часов, отданных при прощании Михелем. Он машинально повернул их несколько раз в руке, наблюдая за тем, как блики скользят по резной надписи именного вензеля, складывавшегося в буквы «L.M.». Это было странным, но японец догадался сразу, стоило лишь увидеть сокращение, что оно значит. И почему в глазах юноши проскользнула такая невыносимая горечь тоски, когда он вложил в руку полковника часы. «Lieber Michel» - и больше ему ничего не нужно было понимать: лишь твердая решимость в мысли о том, что теплая кровь распоротых артерий португальца неотвратимо окропит холодную сталь его меча. Звоном разошлась защелка, и крышка с мелодичным звоном поднялась вверх, открывая прозрачное стекло циферблата: отметка двенадцати мягко темнела меж скромной россыпи золотистых звезд, ровным узором образовывали круг цифры с засечками, а тонкие стрелки замерли на положенное им время возле семи и четырех. Трудно было осознать, что мечник проснулся еще в пять утра, и не прошло даже суток с того момента, как в прокуренной комнате допросов он сделал, наверное, один из самых рискованных шагов в своей жизни. Времени на подготовку не было, были лишь два бессонных дня Зайлигера и ненадежный, шаткий, как Пизанская башня из крапленых карт, план. Но это было все, что имелось, и что они могли сделать, а потому Юу не оставалось ничего, кроме как в нервном ожидании метаться из стороны в сторону, подобно запертому в деннике мустангу, и ждать, пока стрелка наконец-то доберется до заветной отметки половины восьмого. Канда остановился у железной двери, в который раз изучая проржавевшие вмятины в тяжелом листе. Солнце уже успело подняться выше, и теперь его теплые потоки били в спину брюнета, очерчивая четкими контурами его тень на металле. По карцеру прошло эхо от глубокого вдоха: полковник едва согнул колено, прислонив голову к холоду дверного листа, и с другой его стороны донесся тяжелый лязг ключей. Он резко отпрянул назад, так, словно металл мигом раскалился до самой вершины значений Фаренгейта, и тут же выхватил из кармана часы – стрелка находилась у двадцати пяти минут. Юу напрягся, спонтанно сжимая руки в кулаки и склоняя голову с предупреждающим напряжением на лице, но тут дверь тонко и пронзительно заскрипела, и в карцер поспешно вошел Михель. Он был совершенно растрепан, форменное пальто сидело на нем сбито и неровно, а всегда аккуратно уложенные волосы выбивались из лохматой косы отдельными прядями – так, словно молодой человек даже не успел причесаться после сна. Войдя, он закрыл дверь, давая звучному эху разойтись по помещению, даже не улыбнувшись, протянул Канде крупный сверток похрустывающей оберточной бумаги, перетянутый бечевкой и взволнованно произнес без всяких приветствий: - Время не ждет, поторопитесь. - Знаю, не тупой. Брюнет быстро скинул с себя тюремную робу, следом на пол отправилась и засаленная рубашка. Свет приятной мягкостью огладил кожу, словно пройдя по затягивающимся царапинам и ушибам ласковыми пальцами. Юу же торопливо разорвал бумагу и теперь застегивал на себе отдающую запахом порошка чистую рубашку. Ощущение свежей ткани было просто потрясающим, но им просто некогда было насладиться, и, едва расправившись с последней пуговицей, японец избавился от брюк и белья. Зайлигер мгновенно отвернулся, чем вызвал у мечника язвительную насмешку, и не смел повернуться, пока не звякнула пряжка ремня. Канда надел черную жилетку из плотной ткани, такой же, из какой были сшиты брюки и недовольным взглядом оглядел замызганные сапоги, совершенно не чувствуя большого желания втискивать ноги внутрь. - А нормальной обуви у тебя не нашлось? Михель вздохнул, и Юу злобно прищелкнул языком – его совершенно не устроил тот факт, что выражение лица полковника приняло такой вид, с которым обыкновенно родитель объясняет ребенку совершенно простую истину, которую чадо абсолютно не желает понимать. - Заключенному, которого везут на расстрел, нормальная обувь ни к чему, - Канда скривился, а блондин, рассмеявшись, указал подбородком на оставшуюся деталь одежды, аккуратно сложенную в тугой квадрат. - Зато приличное пальто я вам обеспечил, не замерзнете. Мечник на мгновение нахмурил брови, но после, немного помешкав, накинул на себя пальто, плотно запахнув его полы, с явной брезгливостью на лице сунул ноги в сапоги и, развернувшись к Михелю, приковал взгляд к бирюзе, почти не мигая и не отводя собственных глаз. Зайлигер приподнял уголки тонких губ: рука его неторопливо расстегнула несколько пуговиц пальто, отогнула в сторону. Свободной кистью он нырнул в тяжелые складки, и легкие черные ножны опустились в протянутую ладонь брюнета. Прежде, временами, Канде казалось, что он начал забывать то волшебное чувство, когда пальцы сжимаются на тонкой рукояти катаны, наливаясь силой, что текла в стальной крови невесомого лезвия. Муген был поразительно легок – и сейчас, именно в то мгновение, стоило лишь сжать его в руке, мечник ощутил необычайное тепло в пальцах, как будто и сам клинок был рад встрече со своим владельцем. Михель едва успел отшатнуться в сторону, когда Юу сделал молниеносный выпад вперед. С легким свистом катана распорола воздух, и все естество юноши наполнилось трепетным чувство разливающейся по телу силы, уверенности и стремления к шагам вперед. Мысленно Канда обласкал себя парой ругательств за то, что, медленно разлагаясь в тюремной камере, позволил себе стать бесчувственным и равнодушным овощем. Теперь он понимал, что мышцы напряглись, и сила заиграла в крови безумным восторгом свободной юности. Наверное, еще никогда прежде ему не хотелось так вырваться на волю, ощутить хлещущие по лицу потоки ледяного ветра, а потом пустить в галоп молодого жеребца, чувствуя всем телом ту силу, с которой сильные ноги выбивают комья земли ввысь. Но сейчас Юу мог сказать совершенно точно одно – теперь он не позволит себе сдаться. Стальной стержень гордости внутри него будто бы обрел новый хребет. Мечник распрямил плечи, вытянувшись в полный рост и статность прямой спины; на лице заиграло привычное выражение осознания собственного превосходства, Канда развернулся к полковнику, с кривой ухмылкой наслаждаясь бликами стали у горла юноши, и произнес голосом насмешливо-холодным, но твердым и сильным: - Ну что, ушастый, не струсил еще? - Глядя на вас… Тебя сейчас, Канда, я лишь сильнее убеждаюсь в правильности своего решения. На долю секунды блик ослепил Михеля, и он зажмурил глаза – когда же их цвет снова заиграл во всей своей яркости, холод стали упирался в его кожу. Канда обнажил клыки: - Для тебя я полковник Канда, придурок. - Прошу прощения за фамильярность, полковник Канда. Но, быть может, вы уберете свой меч от моего горла? Когда Муген с тонким протяжным звоном скрылся в темных ножнах, азиат быстро отправил его под полы пальто, закрепив катану ремнем; повернувшись к блондину, он встряхнул волосами и, поведя плечами для разминки, понизил голос и едва слышно произнес: - Вперед. *** Камеру покинули неспешно и спокойно, после того, как Михель запер стальные двери – вещи Канда надежно спрятал в дыру внутри матраца, и несколько часов до того, как надсмотрщик, сопровождая очередного провинившегося, обнаружит слишком бросающуюся в глаза пухлость подстилки, у них было. Коридоры, через которые он ходил уже не один раз, теперь виделись просто бесконечными, со всеми их безумными изгибами и искривлениями, и временами Юу начинало казаться, что его крутит в бешеном водовороте. Напряжение нарастало в нем с каждым шагом, но привычка держать эмоции внутри и не давать воли постыдным чувствам позволяла ему, как и прежде, вышагивать впереди Михеля, чинно подняв вверх подбородок и вслушиваться в эхо его строгого шага. Муген надежной опорой упирался в бедро с каждым шагом, и, раз за разом ощущая его изогнутый силуэт, японец ускорял шаг, заставляя блондина легко улыбаться, следуя за ним. Большая часть редких военных и надсмотрщиков с заключенными уже давно привыкли к подобного рода «процессиям», какую сейчас представляли собой двое молодых людей, и внимания на них не обращали, ровным счетом, никакого – разве что время от времени кто-то не оглядывался с недоумением, заинтересованностью или явным сочувствием. Правда обладатели последних, как правило, стремились в дальнейшем как можно скорее оказаться дальше от места встречи, ибо взгляды, которыми награждал их Юу, едва уловив на коже сладковатый осадок жалостливого взгляда, вряд ли можно было бы назвать мягкими, ласковыми или, тем более, нежными. Он небрежно отмахнулся от хриплого шепота остановившегося рядом заключенного – лицо показалось смутно знакомым, и мечник вспомнил, что это был один из тех, кого он поколотил перед попаданием в карцер. Криво ухмыльнувшись, он толкнул его плечом и снова направился вперед. Михель в пару шагов нагнал его и горячо зашептал на ухо: - Будет лучше, если ты будешь вести себя более спокойно, а то напорешься на какого-нибудь… - Ха, наоборот, буду делать, что хочу – мне умирать через пару часов, - Канда хмыкнул и остановился у ступеней, ведущих к выходу на главную подъездную площадку. У шлагбаума их ждал автомобиль Зайлигера. - Совсем немного осталось, да? - И труднее этих нескольких метров не будет уже ничего. Деревянная дверь оглушительно хлопнула об косяк, когда на залитую солнцем площадку, вслед за японцем, вышел полковник. Канда зажмурился: свет резал глаза невероятной чистотой маслянистого желтого цвета, и все, что было вокруг, словно исполнилось этого тепла, когда мечник смог раскрыть заслезившиеся глаза. Каждая крупинка окружающей их картины просто светилась солнечным ореолом, являясь многоликим зеркалом расправившего крылья солнца. Воздух был столь же чист, и резкие порывы ветра, грубо швырявшие волосы азиата, доносил до широкого тюремного двора сладкий аромат пекущихся булок – вероятно, недалеко отсюда находилась кондитерская или пекарня. Утро было удивительным, таким, словно сама природа сегодня благоволила к мечнику и его неожиданному компаньону, и, волей неволей, Канда начинал ощущать железную уверенность в том, что задумка сможет исполниться без малейших шероховатостей, препятствий или проблем. Начав спускаться, Юу смог обнаружить еще один интересный факт: пока его сапоги тихо поскрипывали, ступая вниз по узким сбитым ступеням, его желудок начал призывно урчать, и, с каждым вдохом аромата свежей выпечки, юноша начинал все более осознавать, что просто зверски голоден. В принципе, в этом ничего удивительного не было – стал бы он есть прогорклые корки серого хлеба из карцерного рациона. Но, к великому сожалению, японец прекрасно знал об отсутствии у Михеля с собой припасов, и Канда приказал желудку заткнуться до того времени, когда колючая проволока ограды не останется далеко позади как в реальном времени, так и в воспоминаниях. Стоило молодым людям ступить на хрустящий гравий подъездной площадки, атмосфера резко изменилась. Заключенные, словно загипнотизировано ходившие по прогулочному пятачку земли, едва завидев полковника, потянулись заинтересованными лицами к ограждению, в несколько мгновений создав настоящий затор и заставив припозднившихся буквально выбивать себе место у забора, чтобы проводить горящими глазами строптивого японца. Тюремщики не отставали от своих подопечных, за исключением того, что они не могли покидать своих постов – необходимость нести эту вахту им, видимо, никакого удовольствия не доставляла. То и дело один из них взволнованно дергался вперед, словно углядев что-то интересное, но тут же разочарованно выпрямлялся, стоило вниманию навязчивого наблюдателя встретиться со стальным отблеском глаз Канды. Двое мужчин стояли рядом: когда хвост волос мечника взметнулся в такт шагам в паре метров от них, человек со странно скрученным лицом ткнул в юношу пальцем и что-то быстро шепнул; его сосед, бледный и приземистый, рванулся вперед, но, мгновение спустя, когда мимо прошедший Михель махнул рукой в знак того, что они могут быть спокойны, оба они вернулись на свои места с крайне конфузными выражениями на лицах. В этот же самый миг дорогу мечнику преградили двое высоких мужчин в форме. По их красной потной коже было ясно, что тяжелые френчи совершенно не подходили для такого не по погоде горячего солнца, но выражения лиц их оставались столь же суровы, как если бы на градуснике упрямо стояла отметка о минусовой температуре. Юноша нахмурился, буравя взглядом немцев до тех пор, пока его не нагнал Зайлигер: завидев военных, он резко вдохнул, и руки его, протягивающие разрешение на вывоз заключенного, едва уловимо задрожали, стоило одному из эсэсманов коснуться кожи. Что-то буквально заставило, принудило Канду непроизвольно приблизить руку к левой стороне своего тела, интуитивно задержав ладонь над тканью там, где должна была находиться рукоятка Мугена, и едва приподнять губы в слабом оскале, таком, что были видны лишь коренные зубы и острые грани клыков. Волосы рвануло сильным порывом влажного ветра, второй рукой юноша одернул воротник плаща. Прохлада огладила кожу, пробралась тонкими пальцами под рубашку, нарисовала на груди колкие морозные узоры, и неприятное ощущение недосказанности прорезало брюнета изнутри. Было в этом ветре что-то неправильное. Неестественное. Что-то, чего в нем быть вовсе не должно было. Мужчина, смотревший документы, вернул бумагу Михелю. Его зрачки словно сузились, он прищурил веки и недоверчиво, грубо поинтересовался: - С чего бы это генерал-майору забирать этого хмыря раньше положенного срока на два часа, да еще и присылать шавку на побегушках? Блондин ответил ему не менее резко. Отодвинув плечом ощерившегося мечника, он моментально сменил спокойное прежде выражение лица на напряженно-холодное и полным пренебрежения голосом процедил, не отводя уверенного взгляда: - Я личный комендант господина Микка, для начала, или печать на документе вам ничего не говорит? Генерал-майор хочет поговорить с полковником перед тем, как отправить на расстрел. Канда едва не ударил себя ладонью по лицу, едва до ушей донеслось парирование Зайлигера. «Идиот, тупица, кретин, и как можно было позволить согласиться на подобную ересь в качестве оправдания?!» Однако, тем временем, мужчины уже отошли в сторону, пропуская молодых людей. Мечник, издав приглушенный утробный рык раздражения, развернулся на каблуках, стоило Михелю утвердительно кивнуть, и быстрым шагом направился к блестевшему полированными стальными боками черному Опелю, что стоял в паре метров, отдаленным краем создания заметив, как тяжело дышал догоняющий его блондин. Канда шел уверенно, не испытывая желания обернуться или остановиться, но с каждым новым шагом сделать последующий становилось все труднее. Ноги словно старались прирасти к земле, пустить корни в хилую замерзшую гнилую траву, что пробивалась сквозь наст мелких камней, и навеки сковать землю ветвями корней, оставив Юу прозябать здесь, подобно одинокому дереву. Ступни налились свинцовой тяжестью, и что-то будто разъедало его изнутри. Во рту стало сухо, потом запершило в горле: мысленно чертыхнувшись, юноша прокашлялся, стараясь не замечать того, как кашель нещадно разодрал болью сухую глотку. Полковник успел сделать еще пару шагов, и сзади началось движение. Один из эсэсманов, коротко что-то обронив напарнику, быстрым шагом устремился к входу в тюремное здание; японец едва не сорвался на бег, когда буквально заоравший внутренний голос хлестанул по ушам своим неистовым криком об опасности, но Канда заставил себя остаться спокойным – не давать волю эмоциям. Лишь шаг его стал скорее, а шаги – больше. И только тогда, когда Опель оказался в паре метров от юноши, японец поднял к голову к ясным небесам. Только вот ясными они уже не были. С западной стороны разодранным языком тянулась к Берлину темная, иссиня-черная туча, похожая на расплескавшееся озеро опрокинутых чернил. Редкие лучи пробивались сквозь ее плотную завесу, и Юу, снова ощутив, как знакомый ветер с прогорклым ароматом жженых листьев треплет его грязные волосы, распахнул дверцу автомобиля. Михель успел лишь поприветствовать водителя и щелкнуть замком до того момента, как шлагбаум поднялся. Сверкнув бликующими стеклами, на двор неторопливо въехал темный Мерседес: миновав пару метров, он подъехал к Опелю; коротко заурчав, замолк двигатель, и дверь салона медленно распахнулась. Юу повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как стремительно лишилось краски лицо Михеля, и как на нагретый гравий опустились идеально начищенные сапоги. В ушах забили мелкие молоточки. Безумным фонтаном взметнулись брызги разбитых бутылей с красками, окропили лицо первыми мокрыми брызгами стремительно несущихся бусин снега, и мир, крича и извиваясь в эпилептических конвульсиях, перевернулся с ног на голову, представ в искаженном инверсионном цвете. Сталь катаны ослепительно блеснула солнечным бликом одновременно с тем, как яростный ветер рванул плащевину, являя взору нацистов тонкие ножны на поясе осужденного, и тем, как янтарно-золотые глаза генерал-майора Микка приняли округлую форму крайней степени удивления. Звук смешался в единую тягучую массу, свил плотный кокон вкруг Юу, и первые искры связи с реальностью добрались до его разума лишь тогда, когда Муген с влажным звуком прорезал плоть первого из бросившихся к ним солдат, а тюремный двор огласил нечеловеческий по своей громкости крик: - НЕ ДАЙТЕ ИМ УЙТИ!!! Десятки очередей прорезали воздух, устремившись к черному Опелю и юношам, стоявшим подле. Михель нырнул назад, за автомобиль, попутно выхватывая из кобуры пистолет, а Канда, прогнув спину обратно направлению пуль, сделал резкий рывок вперед, одним взмахом меча опрокинув на землю двух тучных надсмотрщиков и обдав рукав брызгами теплой крови. Громкий дикий лай взбешенных овчарок оглушил его: по голове пришелся тяжелый удар, и на пару секунд глаза забили цветные мушки звенящего гула. На подобные вещи Юу обращать внимания не мог, и, попутно приходя в себя, прочертил алой лентой грудь солдата из сопровождения Микка, тому, кто и ударил его по затылку прикладом ружья. Первые выстрелы раздались со стороны Зайлигера, который уже успел прокатиться по асфальту к Мерседесу и отстреливался уже из-за него – убитый водитель распластался на руле, и темная дорожка, стремительно густея и меняя цвет на более темный, тянулась с его виска. Извернувшись, мечник быстро лишил пары пальцев еще одного противника и метнулся вправо, отсекая лезвием непозволительно близко пролетевшую пулю. Сильным пинком уронив на пол толстого надсмотрщика, Юу крутанул катану в руках, с садистским наслаждением вслушиваясь в булькающие крики захлебывающихся собственной кровью солдат с распоротыми шеями, и на секунду замер, ощутив, как его захлестывает возбуждение предстоящей мести. Он заметил того, кого совсем не ожидал здесь увидеть – немец с изуродованным пулями лицом, от ударов которого на лице так и темнел разбитый краешек губы. Глаза затянула темная дрожащая пленка, и рассвирепевшее чудовище поднялось внутри Канды, подобно приливной волне раздирая тело изнутри, подгрызая разорванные концы сосудов и хриплым воем исторгая одно-единственное средство. «Месть – не решение, Юу». «Правильно, Алма. Месть – не решение». Немец заметил его, когда двое из его прихвостней, как подкошенные, рухнули от рассекшего горячий воздух Мугена. - Это за мою спину, ублюдки, - Канда опустил сапог в бордовую лужу, что потянула свои реки в стороны от широких ран в животах бугаев, унося с собой плевок мечника. Немец обернулся на звук голоса, и по уродливому лицу медленно расползлась ядовитая усмешка, от которой глаза, закрывшиеся шрамами, превратились в узкие щели. - Что, слинять надумал, да? - Нет, блядь, прогулку с адреналином себе устроить решил, - мечник поднял руки вверх и отвел локти параллельно рукояти, заведя катану чуть назад для первого броска. - Ну кто тебя знает, - немец перехватил покрепче темный Вальтер в руках, так, чтобы ствол уперся направлением прямо в грудь японца. - Тогда не добил, так добью сейчас. Но ты не думай, я тебе отсюда слинять не дам, красавчик. - Красавчик да красавчик… Зависть берет, кривая рожа? – Немец резко расхохотался, и в то же мгновение Муген просвистел в буквально паре миллиметров от его лица, срезав часть жидких волос. Мужчина едва успел увернуться, и в следующий миг уже Канде представилась возможность прогнуться в спине назад, пропуская пущенную в него пару пуль. На втором ударе катана достигла цели, войдя в ногу нациста чуть ниже колена. Мужчина зарычал от боли, сталь задрожала, словно захрипела, и Канда, ругнувшись, резко рванул Муген на себя – меч царапнул одну из берцовых костей, и подобная оплошность серьезно грозила испортить лезвие. Однако, меч легко покинул конечность мужчины, и одновременно с этим Канда скривился от обжегшей кожу раскаленной ленты. Пуля пролетела рядом с животом, пройдя под взметнувшейся тканью плаща и разорвав рубашку. Алый рубец пылал огнем, но мечник, не обращая внимания на боль, ускорил свои движения до такой скорости, что тем, кто уже давным-давно позабыл о цели и просто наблюдал за разгоряченным поединком, стало трудно различить, где был Канда, а где был эсэсовец. Снова и снова японец избегал пуль, снова и снова немец ускользал от звенящего клинка, и воздух вокруг них стал уже невыносимо раскален, будто на этом небольшом клочке земли внезапно наступил жаркий южный июль. Ухмылка, что все время играла на лице нациста, давно уже сменилась злобной гримасой; выстрелы и выпады стали сопровождаться ударами и подсечками, и казалось, что схлестнулись в один неуправляемый смерч два пламенных потока, и уже не разобрать было, где кончается сапфировая синева, и начинается насыщенный кармин. - Не смейте, я сам его прикончу! – заорал немец бросившимся было к нему на помощь автоматчикам с дозорных постов, и снова отхватил глубокую рану на левом предплечье. – Не смейте, идиоты, он мой! - Прикончишь, да? А не слишком ли ты самоуверен, уродец? – издевался Канда, уже почти безумный; кровавая пелена застилала глаза, вены вскипали алым огнем, а легкие рвало нестерпимым жаром, и не осталось уже ничего, кроме пляшущих вкруг него пуль и кривого покрасневшего лица противника в изрезанной, окровавленной форме. - Самоуверен?! Ха-ха, да это ты, хвостатый педик, много на себя берешь! Немец зашелся исступленным смехом, и Канда понял, что сейчас произойдет раньше, чем это случилось. Муген стремительно пронесся под поднятой рукой мужчины и мягко вошел в его грудь на пару сантиметров выше сердца. Злорадная улыбка замерла на губах немца; ошалелые глаза словно выкатились из своих орбит. Еще мгновение он понимал, что случилось, а потом раздался звук рассыпавшегося под Вальтером гравия, и немец медленно опрокинулся навзничь одновременно с тем, как Юу рванул меч на себя. - Правильно, Алма. Месть – не решение. Но катализатор прекрасный. До окружавших его людей все еще не дошла суть произошедшего: десятки округлившихся глаз в немом ожидании следили за мечником, и ничто не разрушало внезапно остановившуюся тишину, кроме их тяжелого дыхания. Канда встряхнул Муген, оросив каменную крошку алыми брызгами, выпрямил спину, расправив плечи… И пули засвистели вслед стремительно бегущему к воротам самураю. Оцарапало щеку, ошпарило бедро, просвистело у виска, срезав нить волос, и мир померк, когда время, остановившись на секунду, очертило два профиля. Канда ощутил терпкий аромат дорогих сигар и одеколона, а смуглую щеку Тикки стегнул хвост волос азиата. Толпа позади застыла, окаменела, и в эту минуту среди миллиардов людей на Земле дышали лишь они двое. - Это не конец, юноша. - Но он рядом, Микк. Резкий запах свежевыпеченных булочек с корицей, и японец перемахнул через закрытый шлагбаум, замечая, как взметнулся рядом всполох пшеничных волос. Михель бросился наперерез Канде – и позади рухнул навзничь солдат с густыми усами, так и не успев всадить автоматную очередь мечнику в спину. Разворачиваясь, чтобы дать отпор погоне, Юу заметил, что форма на животе юноши стремительно темнеет, наполняясь кровью – чуть в стороне темнело отверстие во френче, круглое с обугленными краями, и Канда судорожно глотнул воздух, запоздало понимая, что вскоре останется один. Тюремщики, надсмотрщики, караульные неслись плотным потоком, все больше оттесняя двоих парней назад, к тюремным стенам. Зайлигер начинал слабеть, и выстрелы его все чаще оказывались пустой тратой патронов; Юу еще был вполне способен защищаться, но прекрасно осознавал, что через час или полтора бессмысленной бойни силы покинут и его. - Надо уходить! – крикнул Михель, задыхаясь, когда Канда чудом увернулся от просвистевшего рядом выстрела. - Да знаю я, но куда, блядь, куда уходить, авто все равно нет!.. И вдруг, ничего не отвечая, блондин бросился прямо к азиату. Он не успел ничего ни крикнуть, ни даже выругаться на полковника: что-то заставило Юу поднять голову. Всем, что он увидел, были пронзительная яркость золотистого коньяка прищуренных глаз, беззвучно шепчущие губы и поднятый вверх изящный ствол тонкого Маузера перед тем, как свет загородила спина Михеля и тем, как лицо обдала россыпь теплых брызг. Словно зачарованный, Канда наблюдал за тем, как оседает вниз юноша, захлебывающийся пузырьками собственной крови. Уже у самого асфальта Юу успел подхватить полковника за грудки, поднапрячься и перекатиться за невысокий бетонный монолит, служивший преградой для свободного въезда автомобилей на этом участке. Пока пули свистели по верху, а топот сапог вещал о приближающихся солдатах, брюнет смог рассмотреть полученное Зайлигером ранение. Кровь била толчками из пробитой шеи: парень, уже задыхаясь, кашлял кровавыми сгустками, и было удивительно, что он еще сохранял способность говорить. Пальцы Михеля сомкнулись на запястье Юу, а хрипящий голос юноши показался японцу искаженным карикатурным звучанием. - Прости… но мы… попытались, верно? – он закашлялся, и на стремительно бледнеющих губах лопнула пара бордовых пузырьков. - Какого хера, Зайлигер, ты… Уже невидящий взгляд некогда искрящихся светом глаз метнулся к источнику голоса, и слабая улыбка коснулась окровавленных губ. - Я слабак, и всегда был им. Даже Лили… не спас, – он снова закашлялся, и мелкие капли крови веером разлетелись из его рта. - Никто бы не смог её спасти, а ты не пророк, - Канда стиснул пальцы в кулак, - Никто, понимаешь? Мы не боги, и то, что ты будешь себя корить, её не вернет. Блондин снова улыбнулся. Вторая рука его поднялась вверх, неуверенно нащупала щеку мечника и мягко коснулась кожи кончиками пальцев, очерчивая скулы. Влажные теплые дорожки оставались на лице, и Юу чувствовал, как они, собираясь в тяжелые капли, устремляются вниз. - Я видел тебя, Канда. Ты такой красивый, и все в тебе такое прекрасное, что даже режет глаза… Совсем как в ней. Знаешь, это так чудесно – просто видеть. Как падающие звезды сияют в июньском небе. Он глубоко вдохнул. Воздух опалил лицо азиата, и следующего вдоха Михель просто не сделал. Рука его обмякла и безвольно упала вниз, а сверкающая бирюза смотрела куда-то вдаль, отражая в себе темные силуэты облаков. Несколько оружейных дул успели опуститься вниз до того, как мечник крепко стиснул испачканные пальцы на рукояти. - Что же, это твой выбор. Я не просил о жертве. Катана стремительно рванулась вперед, наравне со своим хозяином. Микк продолжал улыбаться, а волосы его трепали потоки воздуха летящих в мечника пуль.