Карнавал тлена

«Один, два, три, четыре…» Канда медленно отмерял каждый шаг, чувствуя сквозь прохудившуюся подошву грязных сапог, как впиваются в ступни острые грани камешков и песчинок плотного гравия под ногами. Они с тихим хрустом вдавливались друг в друга, когда мечник наступал на них, и с шелестом рассыпались в стороны, стоило тяжести покинуть их. Монотонный, совершенно однотипный звук поскрипывающей калькой ложился на слух, сталкиваясь и сплетаясь в единую бессмысленную какофонию из окружающих Юу звуков. Чьи-то хриплые, приглушенные голоса обрывались резкими щелчками предохранителей и курков, которыми немногочисленные конвоиры пытались припугнуть своих подопечных. Правда, эффекта от этого было ровно столько же, сколько можно было бы ожидать реакции от слона, в бок которого всадили целую очередь из соли. Хотя и они, и заключенные прекрасно понимали, что само это действие производится не для осуществления своей первоначальной цели, а для произведения некоего устоявшегося ритуала, отступление от которого каралось если и не расстрелом, то испорченной похлебкой точно. Но был в этом и другой нюанс – скольким из этих заключенных захочется выставлять себя непокоренными духом героями после того, как их одевали в мокрые рубахи, ломая кости? Сколькие из них посмеют возразить сытому тюремщику, отлично помня, какова на вкус вода в унитазе, куда их окунали во время допросов не раз? Кому захочется снова повисеть вниз головой в пропахшей дешевыми сигаретами комнатушке, а потом ощутить в разодранной заднице член жирдяя - часового, стоило лишь возмутиться остывшей каше?.. Разбитую губу засаднило, и мечник быстро облизнул края раны, чтобы снять раздражающее напряжение в них: на языке остался горьковатый вяжущий привкус, и японец пожалел о содеянном. Иногда раздавался возмущенный лай собак. Канда не видел их из-за высоких стен, перекрытых колючей проволокой, но отлично представлял, как они рвутся и мечутся на своих цепях в часовых башенках, кривя в оскале озлобленные морды с пожелтевшими клыками и бросаясь на любого, кто посмеет подойти к ним без заветной миски. Эти голодные, совершенно разочаровавшиеся в людях, худые и линяющие овчарки, глаза которых уже постоянно слезились от недостатка витаминов, чистоты и должного ухода, давно не подходили для того, чтобы нести пост в тюрьме. Юноша мог бы поспорить, пожалуй, на собственные волосы – случись внезапно здесь побег, эти шавки вовсе не бросились бы преследовать сбежавших сорвиголов. Отнюдь нет. Они бы просто унеслись прочь, отчаянно лая, вдыхая в свои впалые от тяжелой работы груди столь сладкий воздух свободы. Юу остро понял, что мысли о свободе начинают приедаться. Он чиркнул ногой по песочному насту: в воздух взвилось пыльное облачко мелкой каменной крошки, а потом осело на сапогах японца. Наверное, стоило бы чертыхнуться, но обувь была и без того грязной - новая толика пыли воспринималась почти как часть странного пятнистого узора. Эдакой осветляющей его деталью. А потому мечник ограничился лишь слегка раздраженной гримасой и, не раздумывая долго, опустился на шаткую лавку, что находилась буквально в паре шагов от него. В календаре его пребывания здесь прибавилось еще два дня: пустых, ничем не отличавшихся от других, дня. Впрочем, Канда видел в этом и некую прелесть, даже хорошую сторону. Никаких изменений – никаких колыханий как внутренне, так и внешне. Никаких раздражающих воплей, бесящих лиц, совершенно выводящих из себя слов и предложений, что, в виду событий, произошедших эти самые два дня назад, не могло мечника не радовать. В последнее время он все больше начал ценить спокойствие и размеренность, постоянность и предсказуемость. Когда ты знаешь все наперед, уверен в том, что ничего не изменится, то вероятность исхода, равносильного фиаско, заведомо уменьшается на несколько процентов. Правда, не обошлось и без происшествий. Все, что накапливалось внутри у мечника в течение долгих полутора недель, наконец-таки дало трещину в зеркальной чаше его терпения, что и без того была не очень-то крепкой. Вся злоба, негодование, полнейшее возмущение его пребыванием здесь, суммированные с возможностью лицезреть «прекрасный лик» генерал-майора Микка и слушать нравоучения полковника Зайлигера – и Канда, находясь в совершенно неуправляемом состоянии, сломал пару рук, вывихнул ногу и разбил пять носов. Начальство не стало особо утруждаться мерой наказания – его просто перевели в карцер. Хотя имело ли это действие смысл? Вот об этом высшие инстанции задумываться не стали. Канде было даже лучше в прелой сырости холодного карцера. Хоть здесь не было даже того жалкого подобия кровати, что стояла ранее в камере у Юу. О постельном белье, полотенцах или стульях не приходилось даже мечтать: голый каменный пол с почти полностью облезшей краской на гнилых досках, крошечное окошко – даже без намёка на стекло - с обыкновенными толстыми стальными решетками. С покрытого плесенью потолка беспрестанно падали крупные капли зеленоватой грязной воды, которая отдавала затхлостью. В углу, прямо на полу, неопрятным сбившимся комком серел старый изодранный матрац: лысеющие перья разлетались по всему помещению, если Канда садился на него. Матрац был влажный, сырой, как и вся комната. Поначалу японец испытывал крайнее отвращение – не хотелось даже приближаться к этому подобию спального места, однако двое суток без сна подкосили и его. Уровень апатии и равнодушия ко всему окружающему достиг своего апогея, и Юу завалился спать прямо на нем, не обращая ровным счетом никакого внимания ни на влажность, ни на запах, ни на омерзительно булькающий разбитый унитаз в другом конце комнаты, ни даже на лысеющую черную крысу, мелкая дробь когтей которой эхом расходилась по карцеру. Впрочем, даже и не это было самым унизительным для мечника. Ни этот гадкий притон для крыс и пауков, ни отсутствие еды как таковой (если, конечно, исключить плесневелый хлеб с протухшим подобием супа) – вовсе не эти вещи заставляли сейчас Канду скрипеть зубами и смотреть в осточертевшие колючие проволоки на ограждении острога с ненавистью ко всему человечеству. Да что там. Ненавистью ко всему миру, всему, что окружало его когда-либо и где-либо в его жизни. Нет, вовсе не это. Яркими красками снова и снова разыгрывалась в памяти картина истинного наказания за проступок, до тошноты омерзительная и столь же правдоподобная, что юноша, в очередной раз невольно погружаясь в цветущую илистую воду омута воспоминаний, был готов рвать, метать, крушить все подряд. Он безумно бы хотел заиметь сейчас в руках свой Муген, дабы с превеликим животным удовольствием вспороть животы парочке бродящих мимо людей, что так похожи были на приведений, насладившись видом хлещущей крови из ран, но… Лишь одна и та же картина буквально опрокидывала гордость японца на колени, приказывая даже и думать перестать о подобном, ибо сама мысль о возможном повторении такого унижения была столь невыносима, что Юу, пожалуй, продал бы душу за самую призрачную возможность забыть о ней. Тогда его привели в комнату для допросов. Наручники, грубый тюремщик, от удара которого рот наполнился кровью из случайно прокушенной щеки, жесткий стул – не так и ужасно, еще терпимо. Канда не был бы Кандой, если бы не сумел увернуться от последовавшей после серии ударов, а потом подсечкой бы не опрокинул на пол немца. Но самодовольная усмешка недолго играла на белых от недостатка света и витаминов губах, потому как три тюремщика – это уже не шутки даже для полковника. Он смутно помнил, как отбивался, и совсем размыты были те ошметки памяти, когда сапог одного из них прилетел ему по губам, наполнив рот стальным оттенком, а руки с хрустом заломили назад. Тогда он едва успел сплюнуть темные сгустки крови: бордовые дорожки устремились в стороны, направляемые трещинами в полу, а в живот брюнету прилетело еще два удара подкованными железом подошвами. Юу снова предпринял попытку вырваться, ударив в пах локтем одному из эсэсманов, и с силой пнув под колено другого, но результат оказался ограничен лишь новым ударом словно стального кулака под дых. Из легких выбило воздух, и Канда захрипел, судорожно хватая ртом вдохи; с губ по подбородку потянулись кровавые нити. Раздался издевательский смех, и болью прошило еще и раненное совсем недавно плечо, стоило двум немцам поднять мечника на ноги, грубо рванув его за плечи вверх, но юноша не позволил себе проронить и звука. В жизни Канды было совсем немного непреложных истин, которые он старался соблюдать всегда, в каких бы условиях полковник не оказывался. И вот именно сейчас одно из таких правил было как никогда важно и единственно необходимо: «Лишь покажи ты слабое место врагу – и он воспользуется им». А потому, когда раздался тяжелый протяжный скрип двери, азиат лишь прикрыл глаза, стараясь отторгнуть от себя пульсирующую боль, что отдавала звуком гонга в голову. Раздались тяжелые шаги, эхо от которых еще долго звучало в ушах у мечника. А потом некто грубо схватил его за подбородок и рванул голову вверх. Канда распахнул глаза, готовясь сжечь своей ненавистью того, кто посмел к нему притронуться, рванулся в сторону, стараясь освободиться от захвата, и получил еще одну порцию ударов в живот. Брюнет невольно согнулся пополам, пытаясь восстановить дыхание, но тут его снова схватили за подбородок, тем самым заставляя поднять голову. Его держал мужчина, довольно высокий и поджарый, но возраста его Юу назвать не смог бы, даже если бы захотел – лицо эсэсмана было изуродовано ужасными шрамами. Оно было словно разодрано когтями взбесившегося тигра или волка. Такие раны часто оставляли осколочные ранения. Сморщенные полосы залегли глубоко, а из-за особо широкой полосы был почти не виден левый глаз. Но правый… Правый смотрел на мечника с такой злобой, с таким нескрываемым отвращением, что Канде безумно захотелось плюнуть ему в лицо. Что, впрочем, он и не преминул сделать. Мужчина шатнулся назад, брезгливо смахнув плевок с лица рукавом: солдаты сзади опрокинули японца на пол, и на спину обрушилась череда сильных пинков, в которые, судя по всему, троица вкладывала все свои силы. Когда полковник смог открыть глаза, заслезившиеся от того напряжения, с которым он сжимал скрипящие от крови зубы, чтобы не издать тихого стона боли, то военный уже сидел на корточках подле него, внимательно всматриваясь в лицо юноши. Прошло буквально несколько секунд до того, как он поднялся; сзади мерзко захихикали, а немец искривил бугристые от шрамов губы в оскале и процедил твердым, полным издевки хриплым голосом: - Ты еще пожалеешь, что посмел позволить себе подобную вольность по отношению ко мне. Опухшие из-за ударов губы слушались плохо, но ярость придавала азиату сил, и он ответил не менее озлобленно: - Было бы из-за чего жалеть. Такому дерьму, как ты, не привыкать к плевкам – сам в помоях всегда купаешься, так что уж? Он смог увернуться от удара и принять полусидячее положение. Один из трех бугаев, что удерживали его, попытался было уронить мечника обратно, но Юу с силой опрокинул голову назад. Видимо, удар пришелся точно в пах солдату – тот взвыл и с глухим стуком упал на пол, словно мешок с картошкой. Канда изо всех сил напряг ноги, не обращая внимания на буквально трещащую спину, ломанулся вверх… И впечатался лицом в холодный пол, сбитый сильнейшим ударом в солнечное сплетение. Перед глазами заплясали цветные пятна, предметы начали двоиться в глазах. Грудь сжало крепкими ремнями, не дававшими сделать даже самого жалкого глотка воздуха: японец начал задыхаться. Стараясь вернуть возможность получать кислород, он едва приподнялся на локтях, и ухо обожгло горячим дыханием. Сильные пальцы вцепились в горло, и тот же хриплый голос выдохнул где-то в области виска: - Ну что же, полковник, вы сами напросились. Сейчас я твое личико-то смазливое подправлю… Кто-то приложил ему чем-то тяжелым по затылку. Ярким сиянием вспыхнула в голове знакомая улыбка, чистая, искренняя и теплая, словно июльское солнце перед закатом; а затем все вокруг погрузилось во тьму. Канда остервенело зарылся пальцами в волосы, натягивая пряди то того состояния, когда в кожу головы начинает вгрызаться настойчивая боль. В какой-то мере, это помогло: ощущение реального мира в лице этой самой боли загнало в клетку сознания ненужные картины памяти, и Юу позволил себе расслабить ладони, чтобы потом решительно сложить их в замок на груди. Плечо, теперь почти целиком темного, с грязно-желтоватого оттенка примесью сплошного полотнища синяков, цвета на мгновение свело: мечник тихо чертыхнулся. Несколько заключенных, что прогуливались недалеко от него, заинтересованно повернули головы к неожиданному нарушителю спокойствия, однако японец, вопреки совершенно отвратительному самочувствию, оставался самим собой, и пары угрожающих взглядов хватило с лихвой, дабы избавить себя от приевшихся наблюдателей. Но если говорить совершенно честно, то в этом самом событии, что так старательно пытался забыть Канда, для мечника оставался крайне слабый, еще трепыхающийся, но все же существовавший проблеск света. Пусть на долю секунды, но… Он смог увидеть улыбку человека, чей смех теперь навсегда был отзвучавшим эхом истлевших дней прошлого. А ради этого, быть может, стоило и потерпеть. Юу снова тряхнул волосами и сжал пальцами переносицу, растирая свободными глаза, затем медленно поднялся на ноги. По правой икре прошлась волна покалывающих игл, и юноше пришлось сделать несколько тяжелых шагов, дабы перенести вес на затекшую конечность. Потом он наклонился назад: хрустнули кости мгновенно занывшего позвоночника, и мечник, последний раз окинув равнодушно-пессимистичным взглядом окружавшее его пространство, чеканным шагом направился к одному из часовых солдат. Тот, которого он выбрал объектом получения своих притязаний, оказался высоким худощавым парнем с выцветшими пепельно-русыми волосами, которые торчали лохматым ежиком из-под явно маловатой ему фуражки. Едва завидев приближающегося мечника, он вскинул винтовку и придал лицу, как видимо, самое суровое выражение из всех имевшихся в его арсенале – правда, вид несколько портили съехавшие набок очки со стеклами-половинками в толстой, некрасивой оправе. Однако хватило лишь слегка приподнятой в предупреждающем оскале верхней губы и нахмуренных бровей, взгляд из под которых не выражал ничего хорошего – и солдат, коротко ойкнув, моментально опустил вниз дуло Маузера и сконфузился, словно опустившись к земле. Поравнявшись с ним, Канда, разумеется, не стал соблюдать никаких правил обращения к служащим тюрьмы. Презрительно окинув взглядом нервно подрагивающего солдата, он холодно произнес, для пущего эффекта, словно невзначай вдавив до верхних граней в землю небольшой камень: - Я хочу вернуться в свою камеру. Выражение лица очкарика приняло такое выражение, словно ему по голове отвесили чем-то тяжелым, и он сбивчиво попробовал возразить японцу: - Н-но… Прог-гулка в-в-ведь еще н-не закончен-на, и я… - Я что, тихо сказал? Я хочу вернуться в карцер, причем немедленно, понял, уеба? – Канда надавил на последние три слова как тоном, так и громкостью произношения и сделал шаг вперед, мрачной тенью нависая над солдатом. Часовой вынужденно отступил назад и согнулся еще сильнее, не забыв при этом поспешно отвести глаза от мечника. Юу, вполне удовлетворенный результатом, сложил руки на груди и, отнюдь не смягчая озлобленного выражения лица, стал сверлить взглядом обращенный к нему затылок очкастого. - Ну так, четырехглазый, долго мне еще твой затылок наблюдать, а? Солдат резко развернулся, раскрыл рот, дабы выразить свое недовольство подобной манерой обращения с ним, но дальше раскрытого рта дело не зашло – Канда хрустнул костяшками пальцев и недобро ухмыльнулся, да так, что очкастый мигом закрыл рот. Его сморщившаяся следом физиономия красноречиво говорила о том, что часовой прикусил язык. Видимо, после столь болезненной травмы он все-таки понял, что проще будет исполнить «пожелание» полковника. Все еще корчась от боли, он подбежал к другому солдату, что мерил круги в десятке метров по левой стороне. Они поспешно о чем-то переговорили, и второй из солдат направился вслед за тощим по направлению к азиату. Он напрягся, приготовившись унизить еще одного попавшегося под руку – но часовой лишь остановился примерно в середине расстояние между постами, и Юу понял, что очкастый просто попросил себя заменить. Он перебросился еще парой слов с напарником, коротко кивнул и, повернувшись к Канде, поманил того рукой. Мечник угрожающе зашипел, однако, жесту повиновался, не меняя при этом брезгливого выражения на лице. - В-вы ведь в карцере с-содержитесь, т-так? – робко поинтересовался парнишка, когда полковник поравнялся с ним, и они уже направлялись в сторону тяжелой двери в тюремные помещения. Некоторые заключенные тихо перешептывались между собой, провожали взглядами двоих молодых людей, но японец посчитал ниже своего достоинства обращать на безмозглых обывателей внимание, а конвоир, по всему видимо, просто напросто не замечал косящихся в сторону них. - Сам догадался, или озарение мудрую мысль в твою башку безмозглую вложило? Когда за спиной оглушительно хлопнула дверь, Канда позволил себе на мгновение расслабить лицо. Из-за пронизывающего ветра разбитый кончик губы, который он еще и догадался смочить слюной, окончательно обветрился, и теперь совершенно неприятно покалывал болью, стоило только пошевелить ртом. Азиат намеренно широко зевнул, раздирая успевшую затянуть рану корочку – ощущения были неприятные, но подобного рода царапины были для него сродни комариным укусам. Противно, но терпимо. Солдат терпеливо ждал (хотя, не без тени самодовольства подметил Канда, очкарик заведомо встал от него в стороне), пока юноша закончит растягивать уставшую спину. Боль проходилась по всему позвоночнику, в который раз напоминая о веренице отпечатков сапог, кои усеивали всю кожу, яркими пятнами выделяясь на светлом полотнище, но мечник лишь раздраженно шипел, если движение становилось особенно болезненным. Наконец, когда глаза привыкли к слабому освещению тюремного коридора, Юу тряхнул челкой, с недовольством почувствовав, что волосы стали сальными от грязи, и решительно пошел налево по коридору, не утруждая себя надобностью поставить об этом в известность своего сопровождающего. Впрочем, и тощий сориентировался быстро. Раздались его торопливые шаги, и Канда ощутил, как почти в спину вбивается напряженное дыхание юноши. Автомат он так и не поднял. Они миновали еще несколько пролетов и развилок. Коридоры были удивительно пусты: да, сейчас шло прогулочное время, где были заняты многие тюремщики, а другие готовили на кухне обеденную баланду, но чтобы совсем никого не встретить за добрые триста метров? Не сказать, что Юу был очень этим раздосадован или расстроен, о нет: отсутствием подобного общества мечник был даже очень приятно удивлен, но нотка заинтересованности в нем оставалось до того самого момента, как навстречу им из-за очередного перехода не вывалился массивный грузный дядька-надсмотрщик. Канда редко видел его раньше, но во время еще своего пребывания в камере успел услышать, что он вроде как был секретарем, который записывал показания заключенных во время допросов. Мужичок более всего походил на шар. Да-да, именно на шар – совершенно круглое тело, невесть каким образом втиснутое в форму Рейха, венчала голова с круглым, блестящим лицом, а густые кудри делали форму совершенно сферической. Толстенькие ручки словно торчали в сторону из надутого гелием шарика, похожие на огромные сардельки, и брюнет сокрушенно пожалел, что не имеет возможности ядовито поиздеваться над толстяком. Он шумно дышал, словно только что пробежал целый кросс, а красное лицо походило на спелый помидор с маленькими глазками и усами, по недоразумению оказавшимися на блестящем боку овоща. Тяжело дыша, он оглядел двоих юношей, что стояли перед ним: Канда, фыркнув, отвернулся и высокомерно задрал кверху подбородок, а очкарик принялся невнятно лепетать что-то себе под нос, так смазано и тихо, что даже азиат, стоявший в паре шагов от него, не мог разобрать ни слова. А повернувшись к толстяку, полковник понял, что того и не особо интересуют оправдания солдата – он поспешно замахал руками и отрывисто выпалил, все так же тяжело дыша: - Ох, вы, Кюхельбер, кстати. Ведите его в комнату для допросов, - и он кивнул на Канду. Мечник немедленно сжал руки в кулаки и хрипящим от негодования голосом прошипел сквозь зубы: - Ты, концентрированный сгусток жира, не смей говорить обо мне в подобном тоне. Но дядька, видимо, предпочел пропустить оскорбление мимо ушей и лишь продолжил смотреть на растерявшегося солдата. - А… ну… я… в карцер ведь… а зачем?.. Толстяк крякнул. - Видеть нашего дорогого полковника кое-кто хочет, - последние слова были обронены уже в дрожащий воздух – толстяк устремился дальше, по направлению своих дел. Очкастый горестно вздохнул, повернулся к юноше… и увидел лишь покачивающийся хвост густых волос стремительно идущего в сторону комнат для допросов Канды. В душе черным маревом стремительно разливалась злоба, японец разминал кулаки, хрустя костями и растягивая мышцы, складывая руки в замок и выворачивая в другую сторону, а на губах заиграла кривая мрачная ухмылка, больше напоминавшая львиный оскал перед тем, как зверь готов вцепиться клыками в жертву. «Микк… Вот и будет на ком отыграться». *** Канду ждало разочарование. Его ожидал вовсе не португалец. Гневный рев: «МИКК!» звонким эхом разошелся по молчаливой комнате, а боевой запал мечника сменился досадным разочарованием, стоило увидеть за шатким деревянным столом светловолосого полковника, погруженного в какую-то книгу настолько, что он не поднял и головы. - Зайлигер? – буркнул Юу, усаживаясь на стул с другой стороны стола. Блондин поднял взгляд на Канду. Его глаза были уставшими и покрасневшими, а на светлой коже залегли тени недосыпа. На его губе все еще красовался след от кулака японца, но, увидев его, Михель тепло улыбнулся: - Доброго утра, полковник. Вижу, вы тут без меня успели дел наделать, - он указал подбородком на лицо юноши. - Жизнь без приключений – не жизнь? - Жизнь без надоедливых ушастых – вот это жизнь, - ехидно парировал Канда, чванливо задирая нос. Впрочем, он изрядно кривил душой – несмотря на свое пренебрежение, к своему удивлению, он был рад видеть этого странного парня. Все же, это была хоть какая-то связь с внешним миром, ниточка, позволявшая ему верить в то, что живым ему выбраться удастся. Но связано это было вовсе не с тем, что японцу страсть как хотелось жить, вовсе нет. Ему было все равно, умереть сейчас или через пару месяцев на поле боя от пуль противников – он мог умереть, хоть ударившись головой об лед на любом тротуаре. После того, как его цель будет осуществлена. И, как бы ни хотелось это признавать самому полковнику, некая часть его сознания: сотая, тысячная, миллиардная - неважно, но именно она ехидно напоминала каждый раз, что, вопреки всему и всем, ему бы хотелось еще раз увидеть Шпенделя и хорошенько врезать ему между глаз. И это бесило Юу даже сильнее, чем все остальное вместе взятое. Михель, тем временем, отложил в сторону свою книгу и потер переносицу. Заметив, что Канда пытается прочитать название, он развернул томик к нему лицевой стороной и снова улыбнулся: - Интересуетесь литературой? - Не систематически, - Юу нахмурился и добавилю. - Куда больше меня интересует то, что ты забыл здесь. - Скажем так – личная заинтересованность, подкрепленная беспокойством за некого полковника, содержащегося здесь. - Не скажи ты о личной заинтересованности, я бы еще подумал, стоит ли тебе верить. Конкретизируй свои намерения, – голос Канды изменился. Он уже не был простой формальностью, раздраженным или недовольным. Он стал более холодным, но и толика расчетливой холодности проступила в нем. В мечнике проснулся военный – он не зря носил полковничьи погоны. Да и что-то внутри подсказывало, что в этом визите кроется нечто большее, что можно увидеть на первый взгляд. Вместо ответа блондин внезапно опустил руку в море складок тяжелого френча, который был небрежно скинут своим хозяином на край стола. Какое-то время он шарил там рукой, пока на свет не появилась внушительных размеров металлическая фляга немного вытянутой круглой формы с пухлыми блестящими краями. Внутри приятно булькнула жидкость, когда Михель протянул сосуд брюнету. В ответ на недоуменный взгляд, юноша тихо засмеялся и произнес: - Я думаю, что вы, полковник, изрядно устали от прелой воды, которую дают содержащимся в карцере. Азиат осторожно взял флягу, открутил крышку и приблизил нос к отверстию – чувствительные окончания уловили тонкий аромат яблочного сидра, и он настороженно поинтересовался у улыбающегося Зайлигера: - Снотворное? Яд? - Что вы, нет! Обычный шнапс, немного разбавленный водой, - заметив, как Канда саркастически изогнул бровь, Михель добавил. - Чтобы вы взбодрились. Но если не верите, я могу выпить сам. Ремень от фляги закачался перед лицом полковника. - Живо взял и выпил. Блондин пожал плечами, взял у Юу предлагаемый предмет и, совершенно не медля, поднес ко рту. Его кадык несколько раз поднялся и опустился, доказывая то, что парень пил; затем Михель аккуратно отстранил флягу, чтобы не пролить её содержимое, вытер ладонью тонкую струю шнапса с подбородка и, снова улыбнувшись, протянул собеседнику. - Вот видите? Я все еще жив. Свежая вода словно опалила пересохшее горло, и, судорожно делавший огромные глотки, Канда едва не подавился. По подбородку устремились к шее несколько тропинок упущенных капель, а юноша продолжал жадно пить до тех пор, пока фляга не опустела. Все это время Зайлигер сочувственно-понимающим взглядом следил за полковником, а потому было нисколько не удивительно, что, стоило последней капле упасть на язык Юу, фляга метким броском отправилась в лицо Михелю. К сожалению мечника, тот сумел увернуться, и сосуд с громким стуком впечатался в стену позади, а потом рухнул в небольшое углубление между разбитыми каменными плитами пола. - Не смей никогда меня жалеть, ушастый, понял? – резко выплюнул Юу, мгновенно доведенный почти до бешенства. Одна из непреложных истин – не позволять вызывать жалость к себе. Зайлигер удивленно хлопнул глазами, а потом виновато пожал плечами: - Ну простите, полковник, просто я подумал… - Зря подумал или плохо подумал. Мозги не усохли, нет, не проверял? - И снова вы срываетесь на грубость. - Если продолжишь меня выводить, я сорвусь на особо жестокое убийство, мне терять нечего. - Что ж, в этом вы правы. Канда замер на полуслове. - В смысле? Тряхнув волосами, Михель положил ладони на стол, ненадолго будто бы окаменев, а затем принялся водить указательным пальцем правой руки по изгибам древесного рельефа, рисуя замысловатые узоры. Так продолжалось в течение нескольких минут: Юу ощущал себя прикованным к стулу, а блондин, казалось, и вовсе забыл, где и с кем находится. Он полностью ушел в процесс, судя по напряженному лицу, что-то решая внутри себя, пока его палец не замер у бокового края стола, уронив вниз небольшой кусочек отколовшейся древесины. - Вчера был отдан приказ о вашем расстреле, генерал-майор Микк уже готовит документы. Азиат даже удивился своей реакции. Ему следовало бы метаться в ярости, крушить все подряд и орать на Зайлигера – вместо этого на его лице проявилась горькая усмешка, а внутри все покрылось неприятным осадком сожаления о невыполненном деле. И вот именно от этого чувства, именно от этого самого неожиданного равнодушия, Канда начал наполняться гневом. - Значит, Микк решил от меня избавиться? – размеренно проговорил он, словно бы пробуя слова на вкус, в то время как к кадыку уже подкатывала неистовая волна неприязни. - Не генерал-майор… Распоряжение поступило из высшей инстанции. Самой высшей. Юу нетерпеливо тряхнул челкой и прищелкнул языком. - Да даже если и так, что это меняет? Если меня убьют, то какого черта тебе надо? И вот уголки, опустившихся уже было, губ Михеля робко дернулись вверх, и полковник, лукаво ухмыльнувшись, ответил: - А то, что именно теперь мы с вами и подобрались к цели моего визита. Канда прищурил глаза. Внутри метались сомнения – выслушать или отделаться от назойливого блондина парой ударов в челюсть. Все его существо склонялось к первому варианту, небезосновательно утверждая, что терять уже нечего, теперь точно. А вот наименьшая часть него, та самая, что отвечала за самые глупые и неоправданные по импульсивной природе японца поступки, тихо нашептывала на ухо, что собака зарыта намного глубже. Почему, Юу наверняка сказать не мог, однако Зайлигер упомянул личную заинтересованность, а юноша успел понять кое-что с самого детства. Самыми эгоистичными и алчными существами на планете во все времена являлись они, люди. Жадные до собственного блага, каждый из них мог предать, оболгать и подставить, какие бы высокие цели не воздвигались самым благородных из некогда живших. Никто ничего не делает бескорыстно, как бы его «бескорыстное» действие не оправдывалось благими мотивами. Ведь издавна уже было ясно, что и святоши в большинстве своем делают добро лишь ради соблазна иметь возможность назвать себя добрым и бескорыстным. Отец всегда учил его верить в это, и Канда, раз за разом убеждаясь в подлинности сего убеждения, верил. Вот только Алма… Алма разбил эту уверенность в миллиарды осколков самим своим существованием. Алма. «Знаешь, Юу, так всегда происходит – те, кого мы любим, рано или поздно рассыпаются пустотой, обращаются в горстку пепла. Время обязательно сотрет с холста жизни все, что было на нем ранее: и мои краски померкнут, и твои сведут пропитанной растворителем ваткой, и останется лишь кисловатый запашок спирта и масла. Когда-нибудь даже святые станут земными. Все меняется, всегда, во всем, и только одно останется неизменным – гнилые внутри люди и Господь. А еще, знаешь… внутри темноты всегда есть свет. И среди людей его найти тоже можно. Ищи. Ищи всегда». Юу закрыл глаза и, опустив локти на стол, положил лицо в ладони, закрыв его от Михеля челкой. Во рту поселился горький вкус потери, но в то же время он ощутил небывалый подъем внутри. Стоило еще побороться, стоило не согнуться в унизительном поклоне пред теми, кто сей чести достоин не был. Рано было прогибаться под изменчивый мир, ибо заслуживавшие мести еще не обагрили кровью тонкую сталь клинка, что стоял на резном постаменте в центральном кабинете южного Рейхсканцлерамта. Возможно, и оставались где-то еще люди, способные нести свет просто так, просто потому, что они таковы по своей природе. Но не в армии Третьего Рейха. Михелю можно было верить, именно потому, что он упомянул собственный интерес. Если человек и был готов выложиться честно, то лишь ради самого себя. В конце концов… у Канды тоже были свои цели. Зайлигер едва не упал назад вместе со стулом, когда мечник, резко оттолкнувшись от стола обеими руками, закинул ноги в грязных сапогах на поверхность столешницы и развалился на стуле, скрестив руки на груди, изогнул тонкие брови, наполнив комнату своим громким, исполненным осознания собственного превосходства голосом: - Ну что же, полковник Ушастый, поведайте мне, какого хуя вам понадобилось от моей скромной персоны? Михель широко улыбнулся, и на радужке залегла темная, знакомая Юу, искра азарта. - А вот это мне уже нравится больше, полковник Канда. Раз вы так хотите это знать, - что не удивительно - я расскажу вам, но для этого нам придется совершить небольшой экскурс в прошлое, - блондин выпрямился на стуле и положил руки к себе на колени. - Вы не против? - Валяй. Юноша прокашлялся. Потом смолк на пару секунд, приводя в порядок голос, а затем, отведя взгляд в сторону, начал рассказ. - Как ни странно звучало бы, но вернуться нам предстоит буквально на год назад, в Мюнхен 1942 года. То время, когда армия наступала по всем сторонам света, опрокидывая всех противников на колени и уверенно продвигаясь вглубь Советского Союза. И вот, в эти самые годы, недалеко от центра города жила молодая военная корреспондентка по имени Лили Штайн. Ей было всего лишь 19 лет, она училась на факультете журналистики и работала в местной военной газете. Лили была хороша собой – густые темные волосы, насыщенно карие глаза и теплая, светлая улыбка. Пойти с ней вместе до дома было мечтой любого молодого человека, который имел счастье быть с ней знакомым. Но она никогда не замечала их намеков и предложений – кто знает, специально ли? – и всякий претендент оставался ни с чем. Михель на мгновение смолк и опустил взгляд, улыбаясь чему-то своему – Канде подумалось, что он стал похож на старика, с печальной теплотой вспоминавшего свою молодость. Просто из дани привычке, ему захотелось сказать что-то обидное, но в опустевшую голову не лезло ничего путного и мало-мальски подходящего. Юу запустил пальцы в волосы, и блондин неожиданно продолжил. - И именно тогда на стажировку перед отправкой на фронт прибыл майор Михель Зайлигер, в те времена еще простой курьер, призванный доставлять важные документы из рук в руки, - Михель рассмеялся, увидев взгляд Канды. - Да, я встретил её в канцелярии, где она брала материалы для статьи… Я был влюблен, я был счастлив. Мы гуляли дни напролет, и тогда мне казалось, что само небо распахнуло для меня свои объятия… Но все это рухнуло в одночасье. Канда сглотнул. Перед глазами заплясали радужные тени, а тело налилось свинцом до самых кончиков пальцев. Непозволительно было сейчас дать слабину, но слишком ярки были краски, в которых начинала разыгрываться в памяти панорама минувших дней. - Она случайно наткнулась на забытое архивное письмо, адресованное некой Роад Камелот. Я полагаю, вы знаете, чье имя стояло в строке «отправитель»? Японец кивнул. Надобности называть его вслух не было. - Лили начала копать под него, и, шаг за шагом, перед нами начала вырисовываться истинная картина происходящего. У неё не было от меня секретов, и я знал к чему все идет… Мы нашли доказательства, железные. И мы решили доложить обо всем, как есть. Лили очень торопилась, ей не терпелось рассказать о своей находке, о том грязном белье высшего военного чиновничества, которое она обнаружила, а я тянул, потому что боялся… - Михель запнулся и вздрогнул. Его голос потерял свой цвет, и по нему было слышно, что в горле юноши встал тугой комок слез. - Её убили, когда она направлялась в канцелярию. Зарезали в переходе, как свинью на бойне. Все свалили на уличных воришек – с нее действительно сняли серьги, и не было кошелька - но я сразу понял, чьих это рук дело. Документов при ней не оказалось. Я просто просил подождать лишь день… Я хотел жениться на ней, полковник. Они… Он забрал у меня все. Теперь-то вы понимаете, почему я пришел? Минуту мечник молчал. Он не знал о чем говорить; но за дверями раздались чьи-то шаги, и слова пришли сами собой, словно до этого Юу был в каком-то странном забвении: - Почему ты считаешь, что я буду тебе помогать? - Потому что вы такой же, Канда. Я ведь знаю вашу историю. Знаю об Алме Карме. Знаю, что вы тоже хотите отомстить. - Неразумно строить свою жизнь на одной привязанности к человеку, посвящать ему всего себя, связывать с ним все мечты. Иначе, когда он уйдёт - все однажды уходят - тебе не останется ничего, - произнес Юу и поднял взгляд. Сапфировые глаза встретились с яркой бирюзой, и Михель невесело рассмеялся: - Но разве сама эта привязанность не есть смысл для того, чтобы жить дальше? И Канда понял. Неожиданно, совершенно внезапно. Осознание рухнуло на него с силой приливной волны, что сносит на своем пути слабые песочные замки, построенные с глупой надеждой увидеть их следующим утром вновь. То была улыбка не Алмы. Не Алмы, но человека, привязанности к которому он мог ожидать бы от себя менее всего. - Я хочу убить его. Нужно ли тебе это? Блондин кивнул. Канда поднялся со стула и быстрым шагом подошел к окну. За мутным стеклом, расчерченным толстыми решетками, серое небесное марево подрагивало снежными тучами, и первые лохматые комья уже опускались на морды худых сторожевых собак. - Мою катану достать сможешь?