The Cigarette Duet

Янтарные облака распластались по темнеющему, полному какой-то нависающей тревоги, небу. Казалось, что-то случится. Казалось, все не может быть настолько спокойно, тихо, подозрительно безмятежно. Привыкшая к вечным проблемам девушка, облокатилась на потемневший от старости и сырости бетонный балкон, который тут же обдал холодом руку, защищенную массивной, явно не по размеру, толстовкой. Склонив курчавую голову, сопроводя сие действие тяжелым вздохом, она прикрыла глаза, позволяя угасающему солнцу играть своими оранжевыми лучами на ее бледном лице. Все было не так. Все было слишком обыденным и обычным. Война с темным волшебником прошла и, казалось, девушка больше ни на что не годится, кроме как на выполнение обязанностей старосты. Ей не хватало движения, тех теплых и в то же время опасных приключений, что сопровождали троицу гриффиндора на протяжении всей их жизни в Хогвартсе. А теперь, казалось, они отслужившие солдаты, ушедшие на пенсию. Как будто бы тебе дали пару пустых орденов – и тут же забыли. А ты, травмированный, загнанный в воспоминания подросток, должен принять это и успокоиться. Она стала раздражительной, и часто спихивала все на внезапные обязанности, которые взвалила на нее директор Макгоногал. Но разве это могло так выматывать вечно неутомимую Гермиону Грейнджер? Грейнджер, которая никогда не уставала сидеть за книжками, старательно выполнять рутинную работу, аккуратно ведя конспекты бессонными ночами? Нет. И ее друзья это понимали. Гарри даже однажды спрашивал ее о том, что происходит, когда девушка в очередной раз заснула на уроке трансфигурации, испачкав белоснежную скулу черными чернилами. Ей стало все равно. Так удивительно пугающе пусто внутри, что она не могла выдавить даже улыбку, когда Рон желал ей доброго утра. Странно, что он остался к ней также добр, после того, как девушка бросила его в его же день рождения. Может, прежняя, раздражающе правильная Грейнджер никогда бы так не поступила, ведь прежде всего, он был другом. Близким другом. Но внезапно нагрянувшая темнота, где-то внутри, сжирающая внутренности, обгладывающая кости своими острыми клыками, пугала ее. Ее пугало, что она сможет причинить ему еще большую боль. Поэтому в умную головушку пришла мысль отдалиться. Ведь проще сбежать от проблем, чем их решать. Как-то не по-гриффиндорски. Родители Гермионы после того, как девушка самолично стерла им память – развелись. Оказалось, их брак и до этого имел огромные, темные трещины, и держало их вместе только наличие любимой дочери. Все решения имеют последствия. А быстрые и вынужденные – чаще всего плохие. Отец уехал, к слову, в Америку, открыл там свою собственную стоматологию, живет с красавицей-женой, сосущей из него деньги, как прилипший и наглый комар. Шлепая своими накаченными губами, она вкрадчиво пытается поддержать светскую беседу с коллегами. Отец лишь неловко улыбается и переводит тему. Гермиона сама видела, наблюдая за ним на каникулах. Комично, наверное, видеть дорогого тебе человека с таким недоразумением под руку. О, а мать, не выдержав предательства отца (ведь она единственная в этом браке действительно л ю б и л а), долго мучалась от депрессии и алкоголизма. К концу своей жизни она даже почти избавилась от зависимости. Гермиона видела на каникулах, как та посещала клуб анонимных алкоголиков по вторникам. И это помогало. Пока и так бедная, травмированная женщина, загнанная в угол, не увидела своего любимого муженька по телевизору на открытии партнерской стоматологической клиники в Лондоне в обнимку с запеченной во фритюре курицей, которая мило улыбалась, обнажая свои белоснежные, с д е л а н н ы е и м, зубы, освещая присутствующих, как лампочка в холодильнике. Не выдержала. Повесилась. Гермиона в это время впервые за долгое время решила выбраться с друзьями в Хогсмид, ведь ей казалось, что за матерью не нужно больше присматривать. Ей же ничего не угрожает. Забавно и иронично. Девушка горько усмехнулась, уткнувшись в руку. Этот смешок больше походил на всхлип, - глухой, шипящий. Трясущимися руками достав розовую коробочку из кармана, которая тут же обдала металлическим холодом кончики пальцев, девушка достала сигарету. Как иронично, такая правильная Грейнджер, гоняющая курящих второкурсников с этого же балкона, теперь сама тут оказалась – такая потерянная и отчаявшееся. Теплый огонек от спички обдал приятным теплом тонкие руки, на лице заплясали оранжевые огоньки. Пока девушка находилась в размышлениях – на смену оранжевому закату пришло бледно-синее небо, украшенное частыми звездами. Здесь, на балконе последнего этажа школы, казалось, до них можно дотянуться рукой. Гермиона уже представила, какие они холодные и рыхлые на ощупь, и по телу непроизвольно побежали маленькие паучки-мурашки. Делая одну затяжку за одной, девушка чувствовала, как спокойствие вместе с никотином впитывается в легкие, заполоняя затем и каждую клеточку уставшего тела. - Вот будет охуенно, если Филч сейчас на своем дежурстве решит нагрянуть сюда. – усмехнулась девушка, а затем громко прокашлялась, не узнав свой хриплый голос. За целый день она сказала лишь два слова - ‘отъебись, Рон’. Тогда бедный рыжеголовый пытался заставить ее съесть обед. Только эта забота вымараживала, выбивала из колеи, словно кто-то сломал позвоночник черепахе, пытаясь вызволить ее из панциря. Сразу хотелось себя жалеть. Она не виновата, что фаршированная овощами курица вызвала рвотный рефлекс, впрочем, как и все съестное в последнее время. Она теперь как те тупые пуффендуйки, которые во время приема еды пили лишь воду, боясь набрать лишние килограммы. Девушка так грубо о них отозвалась, что старая Гермиона внутри нее вздрогнула, удивившись настолько циничному поведению. Н е п р и е м л е м о м у – сказала бы, отчеканив каждую букву, та, прошлая. А кто теперь она сейчас – Гермиона не понимала. Ее это пугало, отталкивало не только от других, но и от самой себя. - Мне будет лучше, если все сделают вид, что на мне мантия-невидимка. – затянувшись уже второй сигаретой, тихо сказала она. Разговоры с самой собой раньше помогали провести самоанализ, все просто: задаешь вопросы и находишь глубоко спрятанные ответы. Теперь же это просто способ не чувствовать себя одиноко, ибо сразу казалось, что твои слова кому-то адресованы. И этот самый кто-то внимательно слушает, не жалеет, не отвечает, не пытается решить твои проблемы, не пытается окружать удушающей заботой, не пытается прижать к себе и пожалеть, как это пытался сделать Гарри после того, как узнал о смерти ее матери. Он не виноват. И Гермиона ненавидела не Гарри, не Рона, а себя. За свое поведение, за глупость, беспечность; за то, что н е у с п е л а с п а с т и, вытащить, выдернуть с корнем воспоминания матери об отце, коротким ‘обливейт’. Ведь виноват не отец, не эта его курица, а лишь Гермиона. В том, что не предвидела последствия, ведь великая Гермиона Грейнджер просто умница-разумница. Жаль только, что своим ебучим умом она не смогла допереть до того, что последствия стертой родителям памяти могут привести к смерти одного из них. - Молодец, Гермиона, одна в могиле, а другой ебет разукрашенную куклу, пока та, в свою очередь, отсасывает его лучшему другу под столом в его же офисе. Классно придумала! – кричала гриффиндорка сама на себя, вытирая слезы, навеянные ветром. - Завали ебало, Грейнджер. – раздалось где-то сзади. – Ты здесь не одна. Гермиона судорожно обернулась. Наглая, надменная ухмылка (первое, что бросилось в глаза), обнажающая белоснежные клыки, которые не особо выделялись на фоне бледноты. Ухмылка, будто заранее предвещающая победу ее обладателя. Прятать сигарету, бежать или огрызнуться. Почему ничего из этого сделать девушка не могла. Ее судорожные, скомканные мысли продолжали вторить предположения ближайших действий. Прятать сигарету, бежать, огрызнуться. Бежать. Б е ж а т ь. Ведь казалось, он застал ее врасплох, полностью обнаженную, раздетую, поданную на блюдичке с голубой коемочкой. Чертов Мерлин, спаси и сохрани. - Малфой. – тихо произнесла она. Получилось не так угрожающе и с презрением, как хотелось. Получилось, будто она – лань, попавшаяся волку в его когтистые, обдающие безысходностью, лапы. Получись жалко. Гермиона ненавидела чувствовать себя жалко.