The Cigarette Duet

Они так и стояли минут пять точно. Друг напротив друга, в оцепенении. В молчании. Мертвая тишина. Болезненной патокой разливающаяся по всему телу. И никто из них не мог, точнее даже не смел нарушить это давящее молчание, ставшее святым, сокровенным. У каждого из них пробежало в голове: «Тебя не должно быть здесь, убирайся прочь, оставь меня наедине со своими мыслями. Уйдиуйдиуйди. Не мешай.» Гермиона продолжала непроизвольно вдыхать горький дым, словно забыв о присутствии ее врага рядом. Врага, который в любой момент мог позвать Филча, доложить своему декану в конце концов, сделать хоть что-то, что могло бы уничтожить репутацию такой изрядно доставшей всезнайке. Лицо Малфоя застыло все в той же насмешливой гримасе. Так и говорящей: «Я знаю твой секрет. -200 очков гриффиндору обеспечено, мерзкая грязнокровка» - Мне плевать, что ты сделаешь, Малфой. Сообщи о том, что увидел, хоть всему ебучему Хогвартсу! – не выдержав, начала Гермиона, мысленно похвалив себя за то, что ее голос не дрогнул ни на секунду. - Я лишь потушу сигарету о твое самодовольное лицо и, перешагнув твой труп, пойду дальше. Словно не ее застали только что врасплох. Девушка надменно задрала подбородок вверх. Совсем как прежняя Гермиона. Еле заметно улыбнувшись, мол, еще не все потеряно, Грейнджер, ты еще не пала настолько низко, чтобы твои коленки тряслись от какого-то Малфоя. - Какая грозная маленькая грязнокровка. – передразнивающим тоном отметил парень, таким раздражающим, возвышающимся над ней. И вот она снова чувствует себя жалко, что успел заметить Малфой, по ее едва блеснувшим от слез глазам. Так легко ее довести сегодня. Это определенно доставляло удовольствие. - Твой гребанный папочка не научил тебя манерам, тупой ты выродок. – словно и не было тех мимолетных слез, отчеканила Грейнджер своим привычным, умным тоном, таким, каким и должны говорить всезнайки, вроде нее. – А, прости, он же учил тебя только отсасывать темному лорду, а потом бежать с позором с поля битвы, как испугавшиеся гиены. Малфой ненавидел, когда кто-то упоминал его отца, который слетел с катушек после войны. Опозоренный, потерявший прежнее величество, он несколько раз пытался наложить на себя руки. Такой слабый. Такой отчаявшийся. Жалкий. Малфой его ненавидел. Презирал. Пытался не приезжать домой, чтобы в очередной раз не застать этого нытика с лезвием. Он не был его отцом. Он был лишь трусливым стариком (о, как он постарел в считанные месяцы), который только умел плакаться своей жене в платье. - Ебало завали, тупая идиотка. – процедил сквозь зубы он. Так угрожающе тихо. Он был в бешенстве. Он хотел разорвать эту маленькую гриффиндорскую шлюху прямо здесь, сбросив ее с балкона. Чтобы ее маленькое, хрупкое тело издавало хлюпающие звуки, сочилось кровью; а кости были настолько переломаны, что никто бы и не узнал в этой мясной кашице гриффиндорскую падаль. - О, а что это ты злишься? Глубоко тогда брал, когда вы там с пожирателями устраивали соревнования, кто сделает лучший минет Волан-Де-Морту? Твой жалкий батя уж точно тебя тогда обставил, не обессудь. –расплылась в победной улыбке Гермиона. Прежняя бы никогда бы не посмела сказать такое, не позволила бы своему рту издавать настолько мерзкие слова. Прежняя бы гордо ушла, вякнув что-то по типу «Пошел нахер». Но от прежней ничего не осталось. Все выжглось, умерло, сгинуло прямиком в бездну. «Бах!» Не успела девушка насладиться испепеляющим, полном ненависти, но в то же время еле уловимой боли взглядом, как две массивных руки, вцепившись в ее тонкие, по сравнению с ними, плечи, прижали ее к стене. Мышка попалась в ловушку. Мышка так отчаянно хотела получить сыр – победу в словестной перепалке, загнанного в тупик Малфоя, что сама не заметила, как ее застали врасплох. Почти уничтожили. Разорвали. Еще мгновение – и ее холодный труп будет валяться на холодном бетоне, согревая его своей сочившийся кровью. Его рука сомкнулись на ее маленькой шее, действительно, такой маленькой и хлиплой – отметил про себя Малфой, что казалось – одно движение вверх – и фонтан ее грязной крови плеснет на рубашку парня, а голова, с застывшим выражением ужаса на лице, отлетит в сторону. О, да. У ж а с. Тебе стоило меня бояться, Грейнджер. Тебе стоило придержать твой длинный язык за зубами. Сжимая все сильнее, давя, стискивая, он наслаждался ее широко распахнутыми глазами, полными ненависти, но не подающими ни капли страха. Ни страха, ни слез, ни сожалений о сказанном. И тут уголки ее тонких губ побежали вверх, одарив Малфоя надменной ухмылкой. Такой улыбкой жертвы не должны вознаграждать хищников, поймавших их в свои сети. Ее оскал выглядел особенно белым, на фоне покрасневшего лица. Слишком победный оскал. Как-будто и не было этих крупных, выступивших на ее шее в напряжении, вен. Его это привело в бешенство. «Какого хуя ты улыбаешься, чертова Грейнджер? Весело тебе? Я сотру эту улыбку с твоего лица». - Какого это, Грейнджер? – прошептал ей на ухо Малфой, обжигая своим горячим дыханием. От этого к горлу гриффидорки подступил комок. «Какого хуя ты так близко, Малфой? Твой одеколон. Меня сейчас вытошнит прямо на твое аристократичное личико». - К…какого это что? – прохрипела она, тихо кашлянув и сразу же оссекнув себя за это, - ведь нужно сдерживаться, дабы не доставить удовольствия этому уроду. - Какого это, когда ты умрешь точно также, как твоя мамаша? От асфиксии. И в обоих случаях виновата ты одна. Иронично? Его слова отдавались эхом в ее и без него уже больном, потрепанном рассудке. Виноватавиноватавиноватавиновата Эхо. Глухое эхо. Глухое, болезненное эхо. Реальность падает, словно рыхлая земля под ногами, прямиком в пропасть. В бездну. В и н о в а т а. Уши закладывает, оцепенение охватывает все тело, словно лед, замораживающий внутренние органы. Сжимающий. Давящий. Поступающий к горлу, заставляющий харкать кровью. Лучше бы задушил. Врезал, забил до смерти ногами ее лежащее, еле дышащее и всхлипывающее тело. Стекающие по щекам теплые слезы заставили Гермиону прийти в себя. Настолько быстро хлынувшие – что парень не ожидал. Они стекали по его пальцам, заставив поморщится от отвращения. Именно этого же ты и добивался, Малфой? Видеть некогда надменное, грозное личико умницы-Грейнджер, полным ужаса, отчаяния, слез. Победа. Гордость за себя. Триумф. У обоих пронеслось в голове: «Жалкая» Он, с явно ненаигранной брезгливостью, грубо оттаскивает свою руку, быстро развернувшись. Позволяя всхлипывающей гриффиндорке сверлить его ровную спину взглядом. Он специально медленно делал шаги к выходу, дабы насладиться этим шмыганием и тихим кашлем. Они были для него, словно симфония. Но что-то заставило его обернуться, почти у самой арки, открывающей взор на темный, безлюдный коридор. Стало слишком тихо. Подозрительно тихо. Она не должна была так быстро прийти в себя. Он захотел еще раз лицезреть ее ж а л к и й вид. Увидеть. Позволь мне увидеть его еще раз. Умоляющий о пощаде, полный мерзкой и такой ненавистной ему ж а л о с т и к себе взгляд. Позволь мне е щ е р а з. Но вместо этого он увидел тонкие щиколотки ног, озарявшиеся ровным тусклым лунным светом. Они, пошатываясь, стояли на самом краю балкона. Ее медовые кучерявые волосы растрепывал сильный ветер, казалось, который прямо сейчас сметет ее с этого самого балкона прямиком вниз. Она оборачивается, одаривая его пустым, равнодушным взглядом. Таким взглядом, которым одарить мог только Малфой старший. Раньше мог. Он был мимолетным. Настолько кратким, что был едва уловим и можно было свалить все на бурно разыгравшееся воображение. Совсем с катушек съехал, Малфой. За все годы слизеринец видел лишь одну эмоцию в темных глазах, посвященную лишь ему, - и это ненависть. А теперь так странно пусто. Что же сломало тебя, Грейнджер? Она делает шаг вперед и падает.