Научиться

      Тёмные еловые ветки медленно качались над головой, стряхивая холодную утреннюю росу. Птицы молчали в сонной глуши. Паук Черань прикорнул среди листьев заблудившейся в тайге берёзы. Живые и мёртвые, добрые и не умеющие сочувствовать, тихие и готовые поднять бурю — все спали, забыв про свои тревоги. Они не ждали следующий день, зная, что он обязательно придёт и в нём не будет ничего интересного. Просто жизнь текла, монотонно и уныло, но каждую ночь сын доброго бога Ена, заботящегося о земле, проходил три мира, приносил кусочек солнца, и этого им было достаточно.       Здесь, если не вставать на пути у сильного Ворсы-лешего, не свалиться в жадные лапы водяного, выглядывающего из карстового мрачного, тёмного, бездонного озера, чьё имя никто не помнит, никто тебя не тронул бы. Медведь не поведёт и ухом, пройди рядом вредный дух, лишь равнодушно скользнёт взглядом и вернётся к кусту дикой кисло-сладкой малины. А болотная кикимора подарит нежнейший цветок дурман-травы, разразится скрипучим смехом, словно сносимое ураганом дерево, и нырнёт в омут, где сам чёрт ногу точно сломит.       Повисишь на высокой ветке сосны и взмоешь на самый верх, где под ногами длинные, острые иглы — и весь мир. Ласковое северное солнце, которое не обожжёт. Хрустальное синее небо, низкое, готовое обнять, только дотянись до него… И тишина. Будто рядом никого не было.       Люди жили далеко-далеко. Без них тут было хорошо: никто не затопчет резиновыми сапогами нежный мох, не разведёт костёр, от которого после «умельцев» на целое лето остаётся след, не нашумит, отпугивая зверей. Хотя как легко с Ворсой перепутать дороги и подшучивать над нерасторопными, обманутыми туристами, любителями баек и быличек. «Здесь же была тропа! — Нет, мы пришли с другой стороны. — Быть того не может, свят-свят!» — косились они то на озеро, то на болото, не видя виновников, скрывшихся в лесу и выглядывающих то из-за пенька, то из жёсткой травы.       Люди.       Они казались глупыми, неумелыми, нерасторопными. Делали странные вещи, рано умирали, зависели от болезней, других людей — начальников, родных. Предавали и были преданными, выкрикивали слова ненависти и гладили детей по голове, кашляли от наступившего ночью холода и в одиночку срубали могучие деревья. Самый скупой на эмоции был непонятным, беспомощным, жалким существом, которого мог извести подрастающий чёртик. Ворса насмешливо оглядывался, уходя проверять владения, Васа-водяной хищно тянул руки к ногам туристов, пытался ухватить, чтоб человек поскользнулся и упал, иногда мелькал лакомой щукой в речке, приманивал охотников. Чаще без толку.       Полуночница тоже забавлялась, отводя глаза и заставляя незадачливых путников плутать рядом с деревнями. Это было двадцать лет назад — долгий перерыв же она себе устроила. Давненько не приходила в родные места, а жила среди тех уязвимых, смертных людей.       Она только сейчас вернулась обратно. Теперь снова наступила свобода, больше нечему тревожить и пугать. Не надо следить, как бы не пройти в задумчивости сквозь дерево или низкий забор, голова не болела о том, чтобы получить зачёты или помочь соседке, которая разрывалась между учёбой и новорожденным. Всё стало проще, разумнее. Вокруг жила сильная, достойная, равнодушная нечисть. Солнце вставало и садилось, дождь питал почву, кукушкин лён ковром стелился под ногами.       Солнце вставало… ***       Добрые, мягкие, ласковые руки мамы, чья дочь улетела птицей к Ену, тормошили ранним утром подменыша. Нужно было быстро собраться и успеть в садик, и женщина удивлённо качала головой на то, каким некапризным был её ребёнок. Бука, угрюмо сидевшая в углу и не желающая играть с детьми, однако научиться общаться было делом времени. Олечка же золото, просто стеснялась, не имея братьев и сестёр.       Запах блинчиков будет завтра, когда наступит суббота, и мука полетит по всей кухне, а тесто под непослушными детскими пальчиками когда-нибудь замесится без комков. Мама обязательно похвалит, и Оля сядет к ней на колени, прижмётся ближе, невольно слушая стук сердца, половину манной каши съест из своей тарелки, половину — из папиной. В кроватке было непривычно уютно, не подстилка из травы, но кто-нибудь точно придёт укрыть тяжёлым одеялом, и после сон заберёт в объятья очень быстро.       Мама повторит самые главные правила: не уходить с незнакомцами, перед дорогой оглядеться по сторонам, через забор из садика не убегать. Нечистый дух знала об опасностях и пропускала мимо ушей наставления. Мир цивилизованных людей был безопасен, скучен. Но мама говорила дальше, расчёсывая послушные тёмные волосы, и её слова казались нелогично-странными.       — Не обижай нашу собаку, не злись, он же тебя любит.       Как не злиться? Полуночница не то что желала нарочно сделать больно — она впадала в ярость, когда этот мелкий щенок не слушался приказов. Оля — хозяйка, отвечающая за Бима, и кулаки сами сжимались, а пальцы тряслись от гнева. Вот он, новый мир — кто ж знал, что детское тельце не управляло эмоциями и они брали верх.       — Ему больно, Олечка. Подумай, что он чувствует. Представь себя на его месте.       Оля не знала, как любить. Ей нравилось журчание воды из крана, напоминающее ручей там, в лесу, мамина еда и ярко-голубой рюкзак. Бим, улёгшийся с грязными лапами на ковёр, который папа пропылесосил вчера, или гонявший сейчас косточку в коридоре, — нет. Хотя собаку выпрашивала именно она.       — А ещё бабушка звонила, о тебе спрашивала.       Бабушки с дедушками — отдельная тема. Заботиться на расстоянии, казалось, их предназначение. Ко внукам относились трепетно и внимательно. Но почему? У них беззаветное, неконтролируемое желание помочь потомству, как у некоторых животных? Вроде называлось инс-тинк-том. Да, правильно, так.       Оля пыталась представить себя щенком. Маленьким, радующимся приходу младшей хозяйки, зовущим на прогулку рано утром. Он запрыгивал на колени и вытирал шерсть об одежду. Рёбра под кожей ещё тоньше, чем у неё, ребёнка, наверняка синяки от наказания, просто их не видно. Ей бы не понравилось, однако Оля же слушается родителей, Бим тоже должен это делать!       В груди зародился какой-то противоречивый, неприятный клубок чувств, и она потянулась за чаем с конфетой, отвлекаясь. Потом разберётся, когда подрастёт.       Поздно ночью, когда утренний разговор вылетел из головы, Оля проснулась оттого, что ей приснился сбитый машиной Бим. В их городе ДТП частенько случались, неудивительно, что она увидела это во сне. Но залитые слезами щёки и комок в горле напугали: в первый раз нечисть ощутила нечто совсем новое.       Дурацкое детское тело. Смешно оттого, насколько оно неуправляемо. Вот Ворса бы пошутил, надо было ему в мир людей отправляться, а не ей. Только деваться теперь некуда, Оле исполнилось четыре года, а впереди осталось ещё шестнадцать лет. Потом она вернётся и забудет о нелепом опыте, как будто его и не было. Нечем тут гордиться. ***        Школа оказалась намного интереснее, чем садик. С каждым классом открывалось множество непонятных ранее вещей и явлений. Глаза горели не у каждого, но подсознательно дети тянулись к тому, что им давали учителя, впитывали знания, хотя и ворчали на переменках, зачем им это нужно. Мир открывался всё больше и больше.       Кто знал, что на болотах компас у туристов начинает дрожать, потому что рядом залежи железной руды? Или огоньки там же, потому что газ выходил на поверхность. Нечисть любовалась красотой, как люди — картинами в галереях, сочиняла сказки и ленилась. Человек столько должен был выучить, многому научиться, он это делал всю жизнь, а потом шёл трудиться, чтобы в конце земного пути умереть. Кто-то заботился о себе, иной — о других, и смысла в этом она не видела. Иногда что-то смутно брезжило в мыслях, но ускользало.       Увы, школьных знаний тут не хватало. Крупицы давала литература, казавшаяся иногда настолько запутанной, что проще было понять водяного. У каждого человека имелся свой свод правил, была общественная мораль, войны то и дело разгорались в истории человечества, несмотря на схожесть рядом живущих народов, или заключались миры, вопреки разногласиям. Поведение людей всё ещё представало чёрным квадратом Малевича, где ей предлагали рассмотреть правильный ответ.       «Иногда мне кажется, что я начинаю понимать физику, но потом это проходит», — шутил её одноклассник Витя. Он горел геологией и сокрушался, что её нет в школьной программе. Устройство Земли проходили двумя абзацами в учебнике по природоведению за пятый класс — жалкое количество. «Давай пойдём вместе на геолфак или химфак, и работу потом найдём, и жизнь поймём», — звал с собой Олю, видя в отсиживающейся в стороне девочке неведомый потенциал.       — Если так разбираешься в людях, почему не на психологию? — отшучивалась та.       — Не, я только своих понимаю и вижу, которые хотят разобраться во всём, — отмахивался Витя и показывал очередной камень, найденный его дядей в горах: снаружи невзрачно-жёлтый, внутри, на сколе, с фиолетовыми кристаллами. — Это друза аметиста. Раньше такое могли огранить, вставить в кольцо и подарить епископу. А чтобы превратить графит в алмаз, нужно повысить не только температуру, но и давление. Кажется, физику мне придётся выучить.       — Почему не биология? Она напрямую рассказывает о жизни.       — У неё много отраслей, всё не изучишь, что-то станет хобби. Придётся самим читать про антропогенез, ботанику, поведение животных. Но зарплата взрослым ой как нужна, тогда всё сделаем, что захотим. Давай, ты пока думай, а я тебе ещё коллекцию покажу…       К концу десятого класса Оля уже знала, куда пойдёт дальше, пока у неё было время. Ей будет дано два с половиной года на учёбу в вузе, и она выжмет по максимуму из каждого курса, а ещё попытается успеть освоить то, что Витя узнает, когда Полуночница уйдёт.       Витя не узнал и половины. Его сбила машина, кошмар с Бимом воплотился в реальности, только была не собака, а человек. Совсем не близкий, но вместо привычного раньше комка в горле появилась тупая боль в сердце. Впервые Полуночница задумалась, что же испытает мама, когда её дочери не станет.       Больнее было ещё и оттого, что Оля не увидит его и призраком. Нечисть в лесу — вольная птица: хочешь — уходи, не хочешь — мозоль глаза своим соседям, никто не выгонит. По животным не скучали, они же неразумные, в отличие от людей, но у тех доля оказалась незавидная: отмирали нейроны в головном мозгу, и оставалась всего лишь оболочка, которая позже рассыпалась прахом.       Но было в людском мире нечто, что цепляло и заставляло Полуночницу оставаться до последнего вместе с ними. ***       Оля не понимала, почему некоторые не любили вуз и всячески высмеивали его, относились свысока. В детском саду ты учишься самым основам, в школе узнаёшь намного больше, но то, что по-настоящему хочешь знать, есть только в университете. С одноклассниками под конец уже расходились пути, а у тебя и одногруппников были общие интересы. Можно обсудить то, что осталось непонятым, написать научную статью, покопаться в новостях и обменяться паролями, чтобы бесплатно прочитать исследования.       Студенческая пора дала ей ещё большее — стройотряд. Это было, наверное, самое лучшее, что могло быть создано. На двух человек — командира и комиссара — ложилась большая ответственность: сплотить незнакомых людей, разрешить конфликты и помочь каждому. Со стороны казалось, что единственной целью отрядом было трудоустройство, неплохая зарплата на стройке, однако здесь Оля получила столько поддержки и понимания, что могла теперь сама их отдавать другим. В школе учились дружить путём проб и ошибок, а потом разбегались, не умея доверять, а тут это получалось, словно так и должно было быть. Комсостав порой творил магию, недоступную никакой нечистой силе.       Леший-леший, мог ли ты так же сделать? В их существовании не было нужды помогать, они были сами по себе. Выше слабости. Но им изначально повезло, словно золотой молодёжи, жить без бурь и потрясений, и ничьей заслуги в этом не было, чтоб гордиться. ***        Ощущать, как твоё тело поднимают вверх, чтобы передать через верёвку ребятам, было непривычно-захватывающе. Где-то внутри поселялась лёгкая дрожь, руки поначалу непроизвольно сжимались в кулаки, словно старались ухватиться за невидимую ветку и удержаться, но потом пришло полное доверие, что не уронят. Только переправляли бы повнимательнее, а то командир уже четыре раза говорил своё любимое слово: «Заново!».       — Задели, — заметил Олег, помогавший проходить Посвят. Послышались недовольные вздохи, однако возмущаться никто не стал. Оля заправила косу, жалея Лёшу, которому приходилось делать первый рывок, чтоб поднять человека. Дальше неё, стоявшей в самом начале, дело пока не продвинулось.       Мимо проходили люди, удивлённо косились на то, как ребята переправляли друг друга через натянутую между двумя деревьями верёвку. В том, что их поселили не рядом со стройкой, а в хороших квартирах, был и свой минус: Посвят проводили во дворе, где каждый прохожий оборачивался посмотреть. Когда ребятам пришлось с завязанными глазами проходить-проползать всю детскую площадку, было не до посторонних, а сейчас нервные смешки раздавались почти постоянно.       — Задание выполнили, теперь следующее.        Первый раз она испытывала, каково оно, работать слаженно. Поговорка «один быстрее сделаешь, командой дальше пройдёшь» не лгала. Подумать только, что Оля потеряла бы, если бы случайно не пришла на собрание отряда и не побоялась выехать на целину.       Потом, осенью, когда началась учёба, они снова встретились. Хохотали, вспоминая лето, и работу, и походы, пили чай и делились впечатлениями. Пришедшие кандидаты недоумевающе смотрели, чувствуя себя лишними, но тянулись к их свету и теплу. Жаждали обрести такую же крепкую дружбу и опору, нести в душе солнце, что согревало в мрачные северные дни.       Остался один год. Оля хотела успеть всё: выучить ту стопку учебников и лекций, лежавших на полке, понянчить сестрёнку, съездить с отрядом. Пролетела зима, весна, за ней промелькнуло холодное лето, близилось расставание. И в один из дней, когда она, подготовив материал на следующий день, откинулась на спинку стула, в груди что-то сжалось, сильно-сильно, а потом словно кто-то невидимый воткнул нож в сердце. Оля встала, сделала пару шагов, рухнула на кровать, стараясь не шуметь. Жаль, звонить в «Скорую» придётся соседке, она не заслужила такого испуга. Надо было уйти в лес, затеряться, чтобы тело не нашли… Или для мамы лучше похоронить, а не надеяться и ждать, когда ребёнок вернётся домой? ***       Никто не скажет правду. Теперь оно не нужно, Полуночница вернулась к своим, стала, как и прежде, свободной, независимой, бессмертной. Кикимора зазывала нырнуть ко дну болота, глянуть, кто за двадцать лет утонул и остался отдыхать от суеты. Ворса ругался на лесорубов, хозяйничавших неподалёку, привычно отмахивался от Васы. Тот мёртвыми глазами щуки выглядывал на поверхности озера. Если не вырубят тайгу, не осушат водоёмы, жить им ещё веками.       Тихо.       Она попыталась зажечь костёр оставшимися спичками, но в воздухе было слишком сыро. Да и зачем стараться? Нечисть не замёрзнет, не умрёт, не почувствует ту страшную боль в груди. Нечего волноваться. Всё хорошо.       Вот только что так кололо внутри?