Disenchanted

Когда пришли итоговые результаты школьных выпускных экзаменов, я увидел себя в списке сдавших. Завуч повесила два списка на доску в фойе: один — со сдавшими экзамены учениками и один — с теми, кто провалился. Напротив фамилий были и отметки, но меня они волновали менее всего. Вообще, считаю глупым оценивать человека по пятибалльной шкале. Главным было то, что я сдал. У меня были большие проблемы с алгеброй. Даже сказал бы, что проблемы были огромными, но моя фамилия была в списке сдавших учеников, а это значило только одно — я окончил эту чертову школу. Ненавижу ее. Я ни капли не сожалел о том, что все эти «школьные годы» подошли к концу, что пора прощаться с учителями, что нужно будет скучать по одноклассникам. Нет. Не нужно. Не мне. Я ненавидел школу каждой клеточкой своего организма, ибо школа ограничивала права во всем. Надо было надевать строгую школьную форму, следить за своим «маникюром», так сказать, волосы не красить и прочее. Но сейчас такое время, когда как раз-таки хотелось экспериментировать над собой, появилась жажда чего-то нового. Естественно, я не ходил на школьный выпускной, только забрал документы и ушел, потому что эти дурацкие праздники не для меня. Терпеть не мог такие шумные сборища, тем более в компании кретинов. Бабушка, спасибо ей огромное, меня поддержала. Да, я с шестнадцати лет начал жить с бабушкой, а не с родителями. Сейчас мне уже восемнадцать — самое время покорить этот чертов город. Почему я живу с бабушкой? Потому что родители не восприняли меня всерьез, когда я рассказал им о том, что я гей. Сказали, что еще начну плохо влиять на брата, а он младше на три года. Я в тот день так разозлился! Потому что родители должны были меня понять и поддержать, а они… Я до сих пор встречаюсь со своим парнем, с Билли. Он старше меня на два года, но нам это никогда не было помехой. А вот родители так не считали, когда узнали, что я действительно стал встречаться с парнем, еще и старше меня. И с шестнадцати лет я не виделся с ними, а брат учился в другой школе. Да не сильно-то и хотелось. Моя бабушка по маминой линии — самый добрый человек, которого я когда-либо знал, да и вообще мог бы знать. Она поддерживала меня во всем и тепло относилась к Билли. И она всегда поддерживала меня в том, чем я хочу заниматься, кем я хочу быть. А я хотел быть музыкантом. Господи, как же сильно я хотел быть музыкантом! Бабушка купила мне мой первый синтезатор, а также несколько гитар. В те моменты я был самым счастливым человеком. Я — самоучка. Бабушка еще в детстве учила меня петь, а потом я пристрастился к игре на пианино, которое было в актовом зале школы. Всё подбирал на слух. Мог сыграть любую мелодию, исполнить любую песню только по памяти, моментально подбирая звуки на клавишах. Единственное, что меня расстраивало в моей жизни — это то, что родители отвернулись от меня, запретили общаться с родным братом. Со мной остался только Билли и моя бабушка. Честно, не понимаю, за что меня полюбил Билли, ведь обычно человек симпатизирует другому человеку из-за внешности. Как бы вы ни отрицали это, но все и всегда сперва смотрят на твою внешность. Я это прошел. Может, именно поэтому я и ненавидел школу — за все издевательства, которые мне пришлось терпеть. А потом, когда кто-то узнал, что я гей, вообще началось невообразимое. Я даже не столько виню школу, сколько людей, учащихся в ней. Как их воспитали? Почему они такие злые? Я не был красавцем. Кличка в школе была «Donut», потому что я был таким же «кругленьким» как пончик. И круглым было не только лицо, но и тело. Когда мы начали встречаться с Билли, я был сопливым мальчуганом, не доверяющим людям. Мне было тогда шестнадцать, ему — восемнадцать, и он убедил меня, что не все люди мрази. С шестнадцати лет и до окончания школы я состоялся как личность. Мою личность сформировал Билли. Он помог мне найти себя, не обращать внимания на тех людей, которые были против меня. Сам Билли был красавцем: высокий, подкаченный, привлекательные черты лица, черные, как уголь, волосы. Сперва в школе меня унижали, когда узнали о моей ориентации, но однажды (спустя год, как мы с ним стали встречаться) Билли заехал за мной после уроков. Школьники, что стояли в курилке, да и те, кто были во дворе, изумленно за ним наблюдали. Приехал парень на черном BMW, одетый с иголочки: в красные кеды, узкие черные джинсы, красную футболку с черной надписью «RAMONES» и черную кожаную куртку. На нем были солнцезащитные очки, и он вальяжно их приподнял на голову, высматривая меня. И тут, представьте, выхожу я. Подросток в широких темно-синих брюках, огромной, белого цвета рубашке и, естественно, пиджаке с эмблемой нашей школы, с обычными нерасчесанными каштановыми волосами, держа одной рукой свой рюкзак и стараясь идти как можно быстрее к машине своего парня. Именно в тот день я понял, как же отстойно выгляжу на его фоне, поэтому не понимал, почему Билли выбрал именно меня. Именно в тот день я решил изменить себя. И, знаете, неплохо вышло. Билли одобрил мое желание ходить в зал. В последнем классе школы я уже не был пончиком, но и не скажу, что был тростинкой. Я не походил на Билли, все еще оставаясь немного пухленьким, но, по крайней мере, вытянулся. Казалось, я стал выше ростом благодаря упражнениям в зале. Мной были довольны и мой парень, и бабушка. Так вот, на выпускной бал я не ходил, мне это было не нужно. В тот день я был в компании своего парня, пока бабушка решила уехать на выходные в один из своих загородных домов. Да, я не говорил? Моя семья довольно богата. Начиная с бабушки, которая была, как говорила мама, «королевских кровей», потом и родители, другие дети бабушки… В общем, все были заняты бизнесом, в который мне лезть не хотелось. Бабушка всегда говорила, что я рожден для чего-то большего. И опять же, спасибо ей, что поддержала меня. Вот мне восемнадцать, я молод, настало время что-то решать с поступлением. Я безумно хотел последовать примеру Билли. Он учился в музыкальном колледже Кардиффа. Я всегда знал, что музыка — это моё. Многое бы отдал, чтобы попасть в тот же колледж, что и Билли. Он также этого хотел, даже договорился со своим преподавателем, который был тогда в приемной комиссии. Я очень волновался. Была просто уйма народу на поступление, но Билли был со мной рядом, говоря, что все получится. Где-то в глубине души я знал, что ничего не выйдет. Действительно, чем я думал? Я прошел творческий конкурс на эстрадный вокал, а потом мне сказали заходить в кабинет и сдавать экзамен по сольфеджио. Как же так? Как вы поняли, в списке поступивших меня не оказалось — никому не нужен был человек, не знающий нот. «Этому вас должны были обучать в музыкальной школе, здесь мы эти азы уже не проходим, поэтому сожалеем», — сказала мне какая-то женщина из приёмной комиссии. Я был подавлен. Билли довез меня до дома, а я попросил оставить меня пока что. До вечера проревел в своей комнате. Позже мои глаза опухли, потому что уснул в слезах. Спустившись вниз на ужин, я предстал перед бабушкой «во всей красе». — Джерард, милый, что с тобой? — тихо спросила она, увидев меня. — Не приняли, — я натянул слабую улыбку, посмотрев на бабушку. — Да кому я нужен? Неудачник, да и только. — Ох, милый, не говори так. С чего ты это взял? И почему ты не хочешь поехать в Лондон? Я же с самого начала тебе предлагала. Бабушка знала, почему я не хотел ехать в столицу. Это могло значить только одно — я буду видеть Билли очень-очень редко. Да и смысл ехать в столицу, если меня и здесь не взяли. Я лишь помотал головой, понимая, что это — не вариант. — Джерард, а что насчет Нью-Йорка? Ведь в штатах не везде нужно сольфеджио при поступлении, — вдруг сказала бабушка, и я замер. — Бабуль, ты издеваешься что ли? — выпалил, начиная краснеть от злости, и понимая, что вот-вот вновь могу разрыдаться. — Я не хочу бросать Билли, а тебя тем более. Родители меня бросили, сейчас и ты хочешь меня отправить куда подальше? — Что ты, Джерард, милый, — она улыбнулась теплой улыбкой, а после сделала несколько глотков глинтвейна. — Я о твоем будущем забочусь. Хочу, чтобы ты был счастлив и занимался тем, что тебе нравится. Чего ты боишься? Я не всегда смогу быть с тобой рядом. Пойми меня правильно. Уверена, что и Билли для тебя хочет лучшего. Я удивленно смотрел на бабушку, не понимая смысла сказанных ею слов. — Ба, но я только что объяснил тебе, почему не хочу уезжать в Лондон, а ты хочешь отправить меня в другую страну? Это бессмысленно! — Джерард, я думаю, что там музыкальная карьера, о которой ты так мечтаешь, может состояться и… — Но я не дал ей договорить. — Перестань, я останусь здесь и попробую поступить в следующем году, — грубо прервал бабушку и встал из-за стола, потерев раскрасневшиеся глаза. — Джерард, милый… Но больше мне нечего было сказать. Я поднялся к себе в комнату и рухнул на кровать, начиная понимать, что опять захлебываюсь слезами. Мне восемнадцать, я молод и, вдобавок, глуп. Я не любил Кардифф, а он не любил меня. Вот почему я не поступил в колледж, а не из-за сольфеджио. В Лондон ехать я считал глупой затеей. Раз меня не приняли в колледж, то разве возьмут в академию в столице? Нет. Везде и всем нужны ноты. На следующий день я переговорил с Билли и бабушкой. Как бы я ни отпирался, они настаивали на том, чтобы я полетел в Нью-Йорк. Мы все вместе посмотрели несколько сайтов и остановились на колледже искусств недалеко от центра города. Билли так обо мне заботился, говорил, что Нью-Йорк — это замечательная возможность получить отличное музыкальное образование, тем более американская школа отличалась от английской. Бабушка уверила меня, что общаться можно и по телефону, хотя мы с ней такое не любили. Она всегда общалась со своими подругами, коллегами или друзьями обычными бумажными письмами. Также она сказала, что это все просто мелочи, которых я боюсь. Как бы я ни противился, они уговорили меня попробовать, говоря, что, если не получится, всегда смогу вернуться и сделать все так, как хотел — потратить год на изучение нот и поступить позже. Визу и паспорт оформили быстро. Я собрал небольшой рюкзак с некоторыми вещами и документами для поступления, сдал гитару в багажное отделение после регистрации. Вот я стою в аэропорту и нервничаю. Бабушка пошла в какой-то сувенирный магазин рассматривать всякие штуки. Билли стоял со мной, крепко обнимая. Я уткнулся лицом ему в шею, часто дыша из-за нервов. В моменты нервозности (а у меня была межреберная невралгия — по крайней мере, такой диагноз мне поставил врач) я начинал задыхаться. То есть, учащенно дышать, стараясь выровнять дыхание, чтобы в боку перестало колоть. Вообще, межреберная невралгия возникала не столько из-за стресса, сколько от нагрузок и, по словам врача, она, скорее всего, началась у меня из-за тренировок, в чем я сильно сомневался. Мне казалось, что невралгия как раз-таки от стресса, который я на протяжении долгого времени испытывал в школе, потом — с родителями, а после всей нервотрепки она и появилась. — Не нервничай, ты летишь только для того, чтобы подать документы и пройти вступительные. Это всего на две недели, потом у нас с тобой будет все лето впереди, — успокаивал меня Билли. — Ты поступишь и вернешься сюда, ко мне. — А потом опять улечу, — я хмыкнул ему в шею. — И вернусь только к Рождеству. Билли гладил меня по голове, как маленького ребенка, успокаивая. Затем он взял мое лицо в ладони и тихонько прикоснулся своими, увлажненными каким-то бальзамом губами к моим, истерзанным, покусанным и сухим. Легко перебирая мои губы и увлажняя их своими, Билли поглаживал меня по щеке одной ладонью, опустив другую мне на талию, просунув руку под рюкзак. Прижав меня к себе еще ближе, он углубил поцелуй, а я тихо выдохнул ему в губы. В такие моменты казалось, что всего остального мира не существует, что есть только мы. Наши языки не боролись, они ласково сплетались воедино. Я понял, что бок перестало колоть, что сейчас я действительно расслабился и смирился со сложившейся ситуацией. — Джерард, все будет хорошо. Если что, я всегда на связи. — Но будет разница во времени в четыре часа, — возразил я, но Билли приложил указательный палец к моим губам. — Джерард, ты мне веришь? Он смотрел на меня своим «фирменным» взглядом. Тем самым, в который я влюбился с первого мгновения. Глядя в его глаза, нельзя было ответить «нет». Это было просто невозможно. Я ничего не ответил, только одобрительно кивнул. Вскоре я уже перелетал океан, погруженный в свои мысли и ничего не знающий о жизни в Америке. Да и в дальнейшем, как оказалось, ничего не зная о жизни вообще.