12:02

Сделав двойное сальто в воздухе, монетка встала на ребро. Её сияние слепило так, что я зажмурился, но и сквозь плотно сомкнутые веки свечение становилось всё ярче, ярче, ярче… ближе. Казалось, этот свет способен ослепить, но я снова вырубился, а когда открыл глаза, рядом никого не было. Разучился считать, не понимал, сколько уже раз сознание возвращалось, а затем снова покидало меня. Я лежал на тёплой, почти горячей земле и, наверное, даже подумал бы, что умер, ведь встать не мог. Но если сильно напрячься, можно было поднять свои руки, рассмотреть ладони, покрытые уродливыми, кровоточащими язвами, обрамлёнными желтоватой каймой подсыхающего гноя. Я не помнил ни-че-го: ни как попал сюда, ни кем был. Имени своего тоже не знал; мир, в который я пришёл, ограничивался сомкнутыми кронами голых деревьев, сквозь которые на меня безучастно смотрело коричневато-жёлтое, не меняющее цвет за всё время моего вынужденного созерцания небо. Самым противным в сложившейся ситуации, кроме всего прочего, был странный дискомфорт в голове. Я не понимал почему, но мысли, лениво копошившиеся в черепной коробке, стали фрагментарными: я не мог выстроить логическую цепочку длиной более трёх-четырёх слов. А ещё хотелось пить. Очень. И я даже представления не имел, сколько провалялся здесь, в странном месте, напоминающем лесную поляну. Только страшную, безмолвную, горячую, мёртвую. Поглощающую все оставшиеся во мне жизненные соки. Я попытался облизать губы и почувствовал, как от нижней оторвался лоскут сухой кожи. Брезгливо сплюнув, закашлялся. Меня тошнило, а в груди вдруг что-то укололо с такой силой, что я снова потерял сознание. Не знаю, сколько пролежал на этот раз, но очнулся я совершенно точно от постороннего звука: будто под чьей-то лапой или подошвой хрустнула сухая ветка. Я напрягся и повернул голову в сторону источника шума. Так и есть: среди тонких стволов, росших так густо, что их можно было принять за диковинное кружево, мелькнула тень. Снова раздался шорох, и я подумал, что существо это или человек всего в нескольких ярдах от меня. Собрав все силы, что остались, я закричал, понимая, что возможно делаю огромную глупость. — Эй, эй! Кто-нибудь! Помогите мне!!! Я вложил в голос всю мощь, на которую только был способен, но лишь слабый хрип напополам с кашлем вырвался из воспалённой глотки. Впрочем, в мертвенной тишине странного леса этого оказалось более, чем достаточно, чтобы быть услышанным. Существо, силуэт которого чернел в лабиринтах стволов, замерло. И снова потянулись мгновения тягостного ожидания, ощущавшиеся минутами и даже часами. — Я не опасен… я ранен. Помогите! Оно двинулось ко мне. Медленно, верно. Но мне полегчало, ведь почти сразу я увидел человеческую фигуру. Но по мере приближения незнакомца радость подстреленной птицей замерла в груди, провалилась в темноту. Тот, кто приближался, выглядел жутко. Совершенно очевидно: оно было женщиной. Об этом говорили спутанные, слипшиеся от крови и грязи волосы, в беспорядке разметавшиеся по плечам. Роста она оказалась небольшого, но лицо её, изрытое такими же язвами, как и мои руки, казалось жутким, таким, какое не могло принадлежать живому человеку. Что-то с периферии подсознания выбросило адреналином в кровь: «Зомби…». Я дёрнулся и даже почти сел, но тут она опустилась рядом со мной на корточки, и я услышал звук, который не перепутаешь ни с чем: женщина передёрнула затвор автомата, а я почувствовал, как ствол упёрся в мой висок. Странно, паника должна была овладеть мной, но в голову необъяснимым образом пришли сразу три мысли. Во-первых, огромным облегчением оказалось понять, что она живая, во-вторых, мозг почему-то счёл необходимым отреагировать на то, что ствол оружия не был холодным, скорее чуть более тёплым, чем окружающий воздух, а в-третьих, я заглянул в глаза женщины. Несомненно живые, но наполненные скорбью и болью, они смотрели на меня — два ярко-голубых осколка. Как два океана, они казались глубокими, холодными и напоминали о том, чего хотелось теперь больше всего: — Пить! — мой голос прозвучал умоляюще, но она даже не пошевелилась. Всё ещё сверля меня взглядом, женщина вдруг спросила: — Что с тобой случилось? — Умоляю, пожалуйста, пить! Из-за её спины появился рюкзак, и только тут я заметил, что одета она по-военному. Форма, погоны с какими-то звёздочками, вот только головного убора на ней не оказалось. Всё ещё прижимая ствол к моему виску, свободной рукой она нащупала мятую фляжку, двумя пальцами откинула крышку и поднесла к моим губам. Ровно два глотка… Возвращающие жизнь, расправляющие вены и пускающие по ним кровь. Я бы пил, и пил, и пил бы до скончания дней, но она грубо оторвала горлышко фляжки и равнодушно, без ударений в словах, произнесла: «В ней всё, что есть. С тебя хватит». Сама она лишь смочила губы, а потом завинтила флягу и кинула в рюкзак. Я проводил её взглядом, каким, наверное, прощаются с лучшими друзьями, а женщина тем временем убрала оружие от моего лица. — Можешь встать и рассказать, что с тобой случилось? Я пошевелился. Верно это вода придала сил, и я с трудом, но сел на землю. Минуту-другую озирался по сторонам, убеждаясь, что нахожусь именно там, где и предполагал, посреди странного, незнакомого леса. — Ну… — раздалось нетерпеливо. — Я не помню, что случилось, не знаю, кто я. Мне больно. Болит, кажется, всё тело, но не понимаю почему. Что-то на миг промелькнуло и скрылось, отбросив тень на её лицо. Женщина нахмурилась и грубоватым, мужицким жестом убрала заскорузлую чёлку со лба. Открывшись полностью, её лицо оказалось ещё более уродливым. Я смотрел на растрескавшиеся до мяса губы, на её язвы, не оставившие на лице и квадратного дюйма здоровой кожи. Не представляя, что нужно и можно говорить, я чуть качнулся и встал на четвереньки. Медленно, словно после тяжелой болезни, поднялся на дрожащие, непослушные ноги. — А ты? Кто ты такая? Женщина выпрямилась и заглянула в мои глаза. Медленно и неуверенно, не размыкая зрительного контакта, она встала рядом со мной. До плеча. Или даже ещё ниже, но взгляд волевой. Такую ударом не переломишь, словом не заденешь. — То же самое, что и ты… — тем временем молвила она. — В каком это смысле? — Я не помню, кто я, где и зачем. Я иду. Просто иду вперёд. — Ты не знаешь, куда держишь путь? — Послушай, — она вновь опустилась на землю, действием этим вынуждая меня присесть рядом, — всё, что я помню, это яркую вспышку света и боль, пронзившую тело, и что очнувшись, я бежала, падала, поднималась и бежала вновь. А вокруг простиралась лишь горячая пустыня, пепел над полями, пепел в воздухе над землей. Да и сама земля — пепел. А потом он рассеялся, осел серо-белыми хлопьями, как зимой на землю ложится снег, но солнце так и не вышло. Небо стало странным, чистым, коричневато-жёлтым, зловещим. Она замолчала и откинулась на спину, привалившись к стволу мёртвой молодой осины, ветви которой тут же задрожали, как от страха, а я подумал, что у этой женщины мысли получается формулировать гораздо чётче, чем у меня. А ещё молнией в голове промелькнуло: моя последняя мысль — есть умозаключение. Это немного приободрило, и я попросил: — Продолжай, чего молчишь? — Сил маловато, — честно призналась она, но всё же разлепила веки. — Не знаю сколько дней я шла. Солнце перестало заходить за горизонт, да и вообще на небе не появлялось. Я старалась вообще не смотреть туда. Казалась себе одинокой рыбой в гигантском аквариуме. Где нет никаких ориентиров. — У тебя было чувство, что за тобой наблюдают? — Нет. Скорее, что я одна. И никого не было и теперь не будет. — Что ты имеешь в виду? — За всё время, что шла, я не встретила живых. Растения, животные, люди — всё погибло. — Ты знаешь, что случилось? — Я видела два тела. Предполагаю, они были людьми. Но то, что осталось… Это более, чем ужасно. — Почему? Расскажи мне. — Они будто сгорели, — женщина сделала паузу, провалившись в голосе на последнем слоге. — Нет, они словно продолжали гореть. Я знаю, что после смерти все живые существа должны разлагаться. Но то, что происходило с теми телами, было больше похоже на то, будто их, как пищу, тушат на медленном огне. — С чего ты взяла? — Запах, — нехотя молвила она, и я заметил, что она сглотнула — словно теннисный мяч прокатился по горлу. — Умерший рано или поздно должен начать разлагаться, особенно быстро этот процесс пойдёт в такую жару, но нет, от них пахло… варёным мясом. И снова я увидел этот шарик, поднявшийся теперь вверх по пищеводу. Думаю: если бы желудок не был пустым, женщину бы вырвало. — Можешь идти? — неожиданно спросила она. — Могу попробовать. — Тогда пойдём со мной. — Ты держишь путь куда-то? — Просто пойдём.

***

Оказалось, что тяжело лишь встать и сделать первых два-три шага. Потом тело, будто спохватившись, вспомнив, что оно принадлежит мужчине, нехотя стало слушаться. Женщина шла немного впереди, но я старался не смотреть на её затылок, ведь там зияла огромная гнойная рана. Кровь давно подсохла, и от этого язва выглядела не менее жутко. Верно, женщина ударилась обо что-то острое, когда падала. Доро́гой мы молчали. Так было легче обоим, ведь стоило мне закрыть рот, мысли снова превратились в кисель: я лишь подсчитывал шаги, отметив, что не могу удержать в уме число больше тысячи, а ещё я смотрел, как буроватые ошмётки земли отлетали от грубых подошв армейских ботинок моей спутницы. — Эй, — позвал её я. — Как ты ориентируешься? Возможно мы ходим кругами. — Какая разница? — равнодушно бросила она, даже не обернувшись. — Как это… — Ориентируюсь, — перебила она меня. — Изредка включаю радио. — У тебя есть приёмник? Рация? Она остановилась так резко, что я едва не налетел на неё. Скинув лямку своего рюкзака с плеча, она повозилась внутри и извлекла на свет плоский прямоугольник с короткой антенной. Все так же, молча, она нажала кнопку, и из приемника, сквозь шипение послышалось: «На окраинах… земель в битву вступают всё новые… п-ш-ш. Отодвигается всё дальше на юг…п-ш-ш… Победного передвижения…п-ш-ш-ш-ш. Дают новые обширные места для покоя и нового продвижения на… п-ш-ш… Во всех поселениях… Большие победы… Труд и усилия…. п-ш-ш-ш-ш-ш… Завтра и навсегда спокойствие и слияние». (1) Сигнал был слабым, прерываемым частыми сильными помехами, и я не понял ничего: услышанное казалось бессмыслицей, а некоторые отдельные слова вселяли чувство тревоги, даже почти животного ужаса. — Передача? — собственный голос прозвучал чужим. — Это запись. Она воспроизводится по кругу какой-то местной радиостанцией. Не меняется с того самого дня, как я начала свой путь. — И? У тебя есть мысли по этому поводу? — Есть. Нужно идти так, чтобы не пропадал радиосигнал. Рано или поздно мы выйдем из леса… куда-то. Женщина убрала радиоприёмник и без лишних слов зашагала впёрёд. Мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ней. Голову, до этого словно киселём залитую, снова наполнили обрывочные мысли, текущие под плотно засевший в подсознании аккомпанемент радиопередачи. И если я раньше не задавал себе или вслух никаких вопросов, то теперь терзался одним: что всё-таки произошло. Да. Я не ведал, кто я, откуда, не знал своего имени, но ведь помнил названия предметов, понимал, что я мужчина, а человек, идущий передо мной, женщина. Я понимал смысл слов «вода» и «еда», испытывал чувства голода и жажды. Я, чёрт возьми, знал, знал, что вопросы, порождённые радиопередачей, есть любопытство, а примешивающееся к нему сосущее и тревожное чувство — страх. Но полное отсутствие идентификации себя с чем-либо казалось самым необъяснимым, противным, особенно в свете того, что с моей спутницей, очевидно, происходило то же самое. Я всё рассматривал её исподтишка и не решался вновь заговорить, понимая: она сказала всё, что хотела «… выйдем из леса куда-то». Что ж, в свете последних событий — идти «куда-то» вовсе не казалось таким уж дурным планом. У меня появилось время. Всё время, оставшееся в мире, тянувшееся непонятным образом, без каких-либо ориентиров, напоминающее вытекающий из горлышка банки загустевший мёд. Комья земли, грубые подошвы ботинок, похожих на гигантских чёрных жуков, подпрыгивающий на плечах её рюкзак. Только теперь я заметил, что при ходьбе она слегка припадает на левую ногу. — Эй, — окликнул её я, — хочешь понесу рюкзак? — Нет, сама, — раздался глухой голос. Не знаю, сколько времени мы шли, а пейзаж вокруг так и не изменился. Изредка она включала свой приёмник, и мы слушали отрывок радиопередачи, который я вскорости выучил наизусть. Качество сигнала не ухудшалось, не становилось лучше. Мир вокруг заснул, и мы вдвоем были его назойливым, абсурдным полуденным сном. — Остановимся здесь, — голос женщины прозвучал как команда, а рюкзак полетел под ноги, указывая на то, что дальше она не сдвинется с места. — Почему именно тут? — необходимость задать вопрос была продиктована скорее желанием услышать хоть какие-то звуки. — Вот, — она указала палкой, подобранной по дороге, под корни деревьев, — тут они растут как будто бы гуще. Значит у корней должно быть прохладнее. Я устала от жары. — Почему тогда не снимешь куртку? — спросил я, присаживаясь. — Не твоё дело, — ответила она, но всё же расстегнула «молнию», занимая место рядом. С лица плотный орнамент язв перемещался на шею и в зону декольте, настолько, насколько можно было рассмотреть. Чёрная армейская майка открывала взору немногое: плоская, почти мальчишеская грудь не требовала нижнего белья, а на шее женщины болталась широкая в полпальца цепочка. — Зачем тебе это? — я ткнул в бесполезный аксессуар несколько резковато, так, что она покачнулась. — На цепочке была бирка с номером. Но её, по-видимому, оторвало. Вот, видишь, только колечко осталось, — она вытащила цепь из-под куртки так, чтобы мне удобнее было смотреть. Но мой взгляд зацепился за другую деталь. У основания шеи, у ярёмной ямки, чернела татуировка. Изрядно попорченная язвами; часть её, тем не менее, неплохо читалась: «Una In Perpetuum». (2) — Ты ведь не помнишь своего имени? — задал я новый вопрос, а она ожидаемо покачала головой. Отрицательно. — Знаешь, что означает твоя татуировка? — та же реакция. — Тогда я буду звать тебя Уной, ладно? — Пусть так, — ответила она, стукнув кулаком по рюкзаку, устраивая его вроде подушки. — Ложись рядом, клади голову сюда, будет не так жарко. Я прилёг подле неё, совсем близко, и наши плечи соприкоснулись. — Чуть подальше, — попросила она. — От земли жар такой идёт, и от тебя тоже. Постарайся уснуть, — велела Уна. — Когда проснёмся, снова пойдём. — Хорошо, — отчего-то шёпотом согласился я, — только я хочу спросить… — Что? — А как будут звать меня? Придумай мне имя. — Лучше сам, — устало отозвалась она. — Мне всё равно. Когда я проснулся, Уна уже сидела напротив меня, внимательно разглядывая моё лицо. Ноги её были сложены «по-турецки», а в левой руке она сжимала галету. — Откуда у тебя печенье? — В рюкзаке был паёк. От него кое-что осталось, а это — твоя доля на сегодня. — Не густо, — сказал я, чувствуя, что губы сами собой растягиваются в улыбке. Я приподнялся и протянул руку. Она вложила в неё галету и почти радостно объявила:  — Ну, а потом можешь глотнуть воды. И я сделал глоток. Маленький, нет крошечный. И долго держал воду во рту, понимая, что у неё, оказывается, есть вкус: не сладкий, не яркий, а тот, который можно охарактеризовать как самый лучший на свете. И мне показалось, что вода растаяла где-то за щекой, не опустившись в желудок, как самое лучшее лакомство. — Это был, пожалуй, самый скромный и самый вкусный завтрак на свете, — улыбнулся я. — На вкус эти галеты — чистая фанера, — рассмеялась Уна. И было странно и важно увидеть на её лице улыбку, на миг возродившую надежду, что всё ещё станет хорошо, что в жизнь вернётся смысл, а путь наш обретёт направление. — Знаешь, — обратился я к Уне, уже встающей на ноги, — кажется, я выбрал себе имя. — Ну и как мне тебя называть? — Волк. — Волк? — с голосе её послышалась нотка удивления напополам с усмешкой. Так посмеиваются над импульсивными, глуповатыми мальчишками. Поэтому я счёл нужным объяснить. — Уна — звучит почти, как «Луна». Луна — Волк. Ну, вроде как, волк всегда следует за луной. — Волк, так Волк, — дёрнула плечами Уна, поправляя рюкзак. — Мне, в общем-то, безразлично. И снова из-под грубых подошв её обуви разлетались комья земли. …

***

Первый труп я увидел издалека. За большой по ощущениям промежуток времени это был первый инородный элемент пейзажа, а потому увидел я его моментально. Я почти бежал, а Уна, поняв, что перед нами сразу, так и осталась стоять на месте. — Посмотри, я подожду тебя здесь. Она была права, и зрелище, представшее перед моим взором, оказалось по меньшей мере отвратительным. Человек лежал лицом к земле, но даже того, что я увидел, хватило, чтобы желудок сжался, выталкивая желчь наружу. Во рту стало горько, а у меня, у мужчины, по щеке скользнула одинокая слеза. Язвы на открытых участках кожи покойного потемнели и… приобрели буровато-коричневый оттенок. Кое-где плоть расползлась, обнажив белые островки костей. Мне стало страшно. В первый раз за всё время. По-настоящему. Мокрыми буграми мурашек страх заполз под рубашку, чтобы остаться там. Надолго. Я вернулся к Уне, так и не сдвинувшейся с места. Та сосредоточенно ковырялась в земле носком ботинка. — Увидел? — Угу. — Пойдём отсюда, Волк. В следующий раз она нарушила тишину не скоро. Хрипло прокашлявшись, Уна спросила: — Когда мы спали, ты видел что-нибудь во сне сегодня? Она, конечно, не увидела, как я отрицательно покачал головой, потому что всё ещё шла впереди меня. А я старательно обдумывал новую вещь: «сегодня» — это слово в свете последних событий звучало странно и… почти смешно. Только смеяться совсем не хотелось. Выть — да. Впрочем, на то я теперь и Волк. Интересно, сколько времени вообще прошло с тех пор, как она нашла меня, как я попал в лес. И как я вообще сюда попал. … Пейзаж не менялся. Ничуть. То же рваное кружево тонких стволов, земля, коричневато-жёлтое небо. Ритм шагов Уны теперь казался почти музыкой. Всё так же изредка она включала радио, и на мой вопрос «Почему ты не оставишь его включенным?», она со вздохом отвечала: «Аккумуляторное. Рано или поздно разрядится». Мы отдыхали часто. А потом снова поднимались и топтали ногами землю. Теперь я задумывался, что монотонность довольно быстро способна свести с ума, и чувствовал это телесно. — Уна, ты помнишь какую-нибудь песню? — Нет. — И я не помню. — Знаешь, — неожиданно она развернулась, и я почувствовал, что сейчас Уна скажет что-то очень откровенное, но она лишь закончила, — сейчас я понимаю мир, как свод правил из учебников для старших классов: весной, когда совсем не хочется учиться. Не понимаешь смысла самых простых вещей, а должен постичь сложные, относительные. — Что ты имеешь в виду? — Пойдем и… давай просто помолчим, Волк. Твои вопросы заставляют меня волноваться. — Может быть, ты спокойна? — почти закричал я. — Я тут немного занята, стараюсь принять действительность, — почти равнодушно бросила она. … Перед тем как пожелать мне: «Спокойного отдыха», Уна посмотрела мне в глаза и отодвинулась к самому краю рюкзака-подушки. — В прошлый раз ты клал руку на меня, когда спал. Не надо. Мне жарко, — и она повернулась ко мне спиной.

***

Солнце слизало с нежно-кобальтового покрывала июльского неба последние тонкие полоски облаков. Они, как сладкая вата, вчера отец покупал такую на ярмарке. А ещё он велел обязательно возвратиться до половины двенадцатого, ведь после полудня мы всей семьёй погрузим вещи в багажник старого зелёного рыдвана (3) и поедем к бабушке в соседний город. Я снова буду смотреть, как солнце распаковывает крупные коробки бутонов и на свет божий появляются яркие и нежные, будто сложенные из мятой папиросной бумаги, цветы. Маки. Каждый год мы отправляемся в гости к бабушке, когда расцветают они. Главное не опоздать. Я покрепче зажал футбольный мяч под мышкой и посмотрел на циферблат своих наручных «Касио»(4), подаренных дедушкой на прошлый день рождения. Сквозь сильно поцарапанное, треснувшее стекло едва различались стрелки. Полтора часа. Успею. И я бодро зашагал к холму. Нужно было преодолеть его, а там, за покрытым пыреем взгорком, раскинулся искусственный газон городского стадиона. Ровные ряды пластиковых кресел пустовали в такую жару. Да и кому было дело до игры городских мальчишек?.. … Я проснулся от того, что Уна трясла меня за плечо и звала: «Волк, Волк, да проснись же! Волк, у тебя слёзы! Не надо так! Не плачь, Волк, ты теряешь воду…» Сев, я осмотрелся. Яркий сон всё ещё не отпустил меня до конца, и тающий слайд покрытого сорной травой холма до сих пор накладывался на окружающий пейзаж. Да. Мне. Хотелось. Дать. Волю. Слезам. — Поговори со мною, Уна, — шёпотом попросил я. — У нас по две галеты, — бодро начала она, — и съесть их лучше сейчас. Воды совсем мало. Надо уже закончить с этим. Она выкладывала передо мной содержимое рюкзака, как старый мальтийский мастер выкладывает свою мозаику. Бережно. — А что потом, Уна? — А потом… — она сделала паузу. — Потом, Волк, мы будем идти столько, сколько сможем, чтобы найти место попрохладнее, и когда найдем, мы ляжем усталые, но нам уже не будет так жарко. Нам будет хорошо или просто безразлично, и знаешь… когда ты будешь засыпать, я разрешу тебе положить руку на моё плечо.

***

Уна, конечно, была сильнее. Первое впечатление, когда она показалась мне несгибаемой, теперь подтверждалось на практике. Мы продолжали свой бессмысленный путь, только мою голову наполняли разные, обрывочные мысли, самой частой из которых стало воспоминание о холме, поросшим пыреем. Уна просто продолжала идти, изредка включая дурацкое радио. Я же не сомневался, что увиденное во сне было фрагментном из прошлой жизни. ВОСПОМИНАНИЕМ. Это свои руки я видел во сне. Часы «Касио» с расставленным браслетом и заменённым стеклом болтались на моём запястье, а стрелки остановились на отметке 12:02. Я попробовал завести часы, но они, очевидно, были сломаны. — Уна, а ты видишь сны?

***

Лес как будто стал реже. И если раньше, порой, нам приходилось продираться сквозь сухие заросли, то теперь расстояние между деревьями увеличилось, а равнина превратилась в холм. Мы шли наверх, хотя логичнее было бы спускаться. Я заговорил было об этом, но Уна включила радио, говорившее теперь почти без помех, однако еле слышно, и приложила палец к губам в знак того, чтобы я замолчал. Я догадался, что скоро аккумулятор разрядится совсем. Через некоторое время подъём стал совсем крутым, и нам пришлось гораздо чаще останавливаться, чтобы передохнуть. «I’m waiting for the night to fall. I know that it will save us all…»(5) — пронеслось в голове, и ещё пара рифмованных строчек прицепились к ним, когда я понял, что это, возможно, вспомнились стихи или песенка. И в тот самый благословенный момент, когда я вспомнил слова и они уже готовы были сорваться с языка, как вдруг шедшая по обыкновению впереди Уна закричала: — Волк, Волк, смотри, там! В два прыжка я преодолел расстояние, разделявшее нас, и откуда только взялись силы? Мы стояли на краю довольно крутого обрыва, на дне которого золотистой лентой сверкала… да, в этом освещении именно сверкала… дорога. Местность по другую сторону оврага раскинула объятья мёртвым, пустым полем: жарким, бездыханным, как и всё остальное. В отчаянии я схватил Уну за руку, но она, выдернув её нетерпеливо, указала куда-то вдаль. — Смотри, Волк, там, на дороге. Я прищурился, видимо зрение Уны было острее моего собственного. То, что мне показалось точкой, она рассмотрела лучше и произнесла возбуждённо: — Скорее, Волк. По-моему, там машина. — Машина? — Автомобиль, Волк. Нам надо скорее идти туда. — Хорошо, — пожал я плечами и поковылял за ней. Она спускалась, оскальзываясь, цепляясь за торчащие из-под земли корни деревьев. — Осторожнее, если сломаешь шею, я не смогу тебе помочь. Она оглянулась, но только для того, чтобы одарить меня взглядом, каким смотрят на умственно отсталых. — Скорее, Волк, — твёрдо повторила она. — Мы должны торопиться. *** Черный Форд «Фьюжн»(6) раскрылатился открытыми дверьми посреди дороги, брошенный кем-то неведомым, готовый к полёту. Он будто приглашал нас продолжить путь вместе. Когда я добрался до автомобиля, Уна уже сидела на водительском месте и ворочала ключом в замке зажигания. Безрезультатно. Вздыхая, двигатель отказывался заводиться, а упрямая Уна пыталась вновь и вновь. Моя ладонь легла на её запястье, а разум машинально отметил, что оно тонкое, точно птичья лапка. — Подожди, не спеши, — попросил я. — Так ты посадишь аккумулятор. Выйди, я сам попробую. Без лишних споров и апелляций Уна выбралась наружу. Я занял водительское кресло и, положив руки на руль, почувствовал нечто странное. Такое чувство, наверное, может возникнуть, если встречаешь явление давно знакомое, изученное вдоль и поперёк. Может быть, в прошлом я был автомехаником? Включив зажигание, я посмотрел на панель. По приборам — всё в норме (7), стрелка, указывающая уровень бензина, замерла на отметке полбака. И вдруг в голове сверкнула новая молния: «Двигатель у машины относительно слабый. Два литра. Бензина хватит миль на сто пятьдесят». Это определённо снова было умозаключением и… воспоминанием. Резко зажмурившись, я откинулся на спинку кресла, а мозг моментально и услужливо прорисовал серо-зелёный салон «Форда». Я точно знал, что не успел толком рассмотреть автомобиль, но картинка, увиденная мною наяву — кузов машины и водительское кресло — быстро расширялась, словно снятая 3D-камерой. Не открывая глаз, я увидел заднее сидение с уродливой мягкой игрушкой — зверьком непонятного вида, а ещё — детское автокресло: чёрное, с серыми и зелёными полосками. Распахнув глаза, я оглянулся. Да, всё было на местах: игрушка, кресло… Дёрнувшись, я рванул на себя крышку бардачка, и на пол посыпался мусор: бумажные стаканчики от кофе, цветные карандаши, альбом с неуклюжими рисунками — больше там ничего не было, но мои пальцы уже обшаривали пространство под сидениями. — Ты что там делаешь? — раздался встревоженный голос Уны. — Хочу посмотреть, нет ли тут документов. — А к чему они тебе? — я в первый раз услышал в её голосе нотку сарказма. — Думаешь, по дороге встретим дорожный патруль? — Да, нет, — я вдруг словно очнулся. — Выкинь из головы. — Так ты, наконец, попробуешь её завести? — Уже пробую. Только теперь попрошу я. Помолчи немного. Лучше сядь и отдохни. Я провозился довольно долго. Догадка, что дело в бензонасосе, подтвердилась сразу. Даже не знаю, почему я в первую очередь заподозрил именно его. Следовало предположить, что в прошлом я всё же был автомехаником или помнил… что проблема именно этой машины в бензонасосе. Как бы там ни было, убедившись, что он не качает, я испытал облегчение: такую поломку, скорее всего, можно устранить «на коленке», главное, чтобы в машине оказался хоть какой-нибудь инструмент. И снова картинка промелькнула в моей голове: багажник, а в нём старая брезентовая сумка с отвёртками, ключами и прочими необходимыми вещами. Я нажал кнопку и… сумка была на месте. Промасленная, усаженная почерневшими жирными пятнами, она содержала в себе всё, что было нужно. Но больше меня осчастливила другая находка, заставившая закричать что было сил: — Уна, Уна-а-а! Скорее сюда. Здесь есть вода! Наверное Уна обладала искусством телепортации, потому что не успел я открыть металлическую канистру, как увидел, что женщина стоит рядом и с надеждой заглядывает через моё плечо. — А, может быть, там бензин? — упавшим голосом предположила она, следя за моими пальцами на винтовой крышке. — Я уверен, что там вода. Мы пили долго, и казалось, что способны выпить всё содержимое объёмной канистры. Она, конечно, была не полной, но напились мы быстро. Очень быстро, и когда Уна оторвалась от горлышка, первым её вопросом было: — Ну что? Ты сможешь её починить? Машину… — Уверен, что смогу, — улыбнулся я. — Просто это займёт время. — Мне некуда спешить, — улыбнулась она. … Если судить опираясь на ощущения, провозился я несколько часов… и сев за руль, перед тем как попробовать завести двигатель, ещё раз окинул взглядом салон автомобиля. На приборной панели, прямо под лобовым стеклом, было закреплено крошечное деревянное распятие. И подумав, что в прошлой жизни, возможно, был верующим, я перекрестился. Двигатель под капотом заурчал ровно, а Уна выдохнула и хлопнула в ладоши. — Куда прикажешь, капитан? — Давай туда, откуда машина приехала, — Уна предложила развернуться. И только тогда я посмотрел в зеркальце, только тогда увидел своё отражение. … Когда-то, по-видимому, у меня было круглое, светлокожее лицо, теперь с одной стороны превратившееся в сплошную гноящуюся язву. Птицей, рука вспорхнула к воспаленной щеке, но я так и не почувствовал прикосновения собственных пальцев. Едва не плача, я провёл ими, повторив линии скул, прикоснулся к обгоревшим бровям. Глаза у меня были голубые. Почти, как у Уны, только чуть темнее. — Я. Боже. О, Господи, я… моё лицо… — Своё я тоже увидела, — строго произнесла Уна. — Слушай, Волк, нам лучше отправиться в путь. Давай я сяду за руль. Тебе необходимо немного отдохнуть. И мы поменялись местами. … Мозг Уны определённо работал неплохо. Она перешла на самую экономную передачу и ехала, внимательно глядя на дорогу, хотя я не понимал, на что там можно смотреть. Я же высунул голову в открытое окно и ловил ветер на своём лице. Не чувствуя его прикосновений. Рука моя потянулась к кнопке включения автомобильного приёмника, из которого тут же послышалась запись, выученная нами наизусть. — Выключи это, — немедленно потребовала Уна.