12:02

***

В салоне автомобиля оказалось хорошо, даже замечательно. Если плотно закрыть окна, можно было включить кондиционер, но стоило мне потянуться к кнопке стеклоподъёмника, Уна перехватила мою руку. — Не самая хорошая идея, — сказала она. — Лучше полностью открой окна. Все. Так будет прохладнее, а с кондиционером расход горючего увеличится. Мы не можем себе этого позволить. Я посмотрел на неё, изучавшую дорогу за лобовым стеклом, так, что почувствовав мой взгляд, она повернулась: «Даже не представляешь, как я мечтаю включить чёртов кондиционер». Я не стал возражать, хотя и хотелось уже высказать ей всё, что думаю по этому поводу. Высказать вслух мысль, что не понятно, сколько мы еще протянем вот так. И вообще, почему до сих пор живём, а вокруг ничего: ни птиц, ни животных, ни листвы на деревьях. Уна подрегулировала сидение, и вновь её внимание вернулось к дороге, а я привалился к стойке кузова, немного высунув лицо наружу. Она вновь нажала на кнопку включения магнитолы, но на этот раз салон заполнила музыка. Я было вздрогнул, но вовремя понял, что мелодия воспроизводится с флэшки. «And when I squinted, The world seemed rose tinted, And angels appeared to descend, To my surprise, With half-closed eyes Things looked even better, Than when they were open…» (8) — лилось из динамиков. Мне. Было. Плохо. Впервые за всё время, что мы провели в пути, тело получило возможность расслабиться, и разум немедленно потребовал дивидендов. Зашевелились в голове тяжёлые мысли, и я никак не мог отключить их назойливые, зашумлённые помехами передачи. А ещё я не мог смириться с тем, что увидел в зеркале и… боялся заглянуть в него вновь. И если к внешнему виду Уны я уже почти привык, то собственное лицо, точнее то, что от него осталось, наполняло сердце ледяным ужасом. Я рассматривал свои руки, не понимая, почему проклятые язвы не заживали совсем. Они даже не подсыхали, и гной по краям ран сочился и поблескивал. Отвратительно. На безымянном пальце моей левой руки светилось кольцо. Совсем простое из белого металла, оно, тем не менее, притягивало взгляд. Я повернул его по часовой стрелке трижды, попытался стащить с пальца, но понял — если потяну немного сильнее, оно слезет вместе с кожей. Музыка зациклилась на одной композиции, хотя Уна и пыталась переключить. — От жары капризничает, — предположил я. — Я бы от такого тоже закапризничала, — честно призналась Уна. — Если хочешь, выключи эту шарманку, — почти. Улыбнулся. Я. — Песня, конечно, не самая весёлая, но я так устала от тишины. — Ты сама запретила говорить с тобой. — И от разговоров устала. Мне не хватает звуков. Понимаешь? Знаешь, Волк, я постоянно вспоминаю одну вещь: раньше мир имел свой голос. И чаще всего он шептал песнями птиц, стрёкотом звёзд, а иногда кричал извержениями вулканов, завывал ураганами. Цунами — пощёчина городам… — Да ты просто поэт, — вставил я слово в образовавшейся паузе. — Просто теперь он молчит. Понимаешь? Совсем, как ребёнок, которого наказали и отправили в свою комнату. А потом, когда вспомнили, никого там уже не было. — Ребёнок умер? — Нет, он просто вырос, и взрослые стали не нужны. Я слушал голос Уны и думал, что это, верно, лучшая мелодия, чем разносится по салону автомобиля. Ведь голос её — живой. И в чём-то она права. А мерный гул двигателя убаюкивал меня, лёгкая тряска и ветерок, обвевавший лицо, делали своё дело: я закрыл глаза. Всего на секунду закрыл.

Запястье левой руки знакомо обхватывает браслет дорогих сердцу «Касио», я сверяюсь с ручным хронометром ежеминутно. Проклятый букет из озорных тюльпанов — предмет лишний, раздражающий. Я волнуюсь так, как не волновался даже тогда, когда провалил вступительный экзамен в колледж, когда без оплаты взял шоколадку с кассы придорожного магазинчика. Но вот сердце, сделав кульбит в области подбородка, замирает там на миг и бьётся в унисон с шагами вошедшей в церемониальный зал. Белое платье, плотная, почти непрозрачная вуаль, под которой рассмотреть что-либо не представляется возможным. Я цепляюсь за детали, незначительные мелочи. Такие, как старомодный смокинг мужчины, ведущего невесту к алтарю. Я понимаю, что это — её отец, но лица не вижу, не могу рассмотреть — всё сплошное пятно. «All that you feel is tranquility…». (9) Шаг… ещё шаг. Мощёный каменными плитками пол отзывается под каблуками гулко, протяжно. Отец невесты замирает шагах в десяти, а я с нетерпением вглядываюсь в то, что скрывает треклятая тряпка на лице. Ничего нельзя рассмотреть. От дыхания ветра, проникающего в помещение с улицы, на лице девушки расцветают искусственные лилии. Шаг. Ещё один. Я мысленно умоляю её торопиться, понимая: скоро моё время на этой планете подойдет к концу. Шаг — между нами футов шесть… Я открываю глаза с именем на губах. — Фрея… … Сидящая рядом Уна вздрагивает и, оторвав взгляд от дороги, долго смотрит на меня. — Сон? — Угу. — Расскажешь? — Не уверен, что запомнил полностью. Просто яркая картинка и всё, — соврал я. Именно этим сном мне делиться не хотелось, но в голове перманентно засело: «Фрея, Фрея, Фрея, Фрея…» Судя по бортовому компьютеру, времени, начавшему свой отсчет на его мониторе, ехали мы часа два. За это время мы с Уной поменялись местами, и теперь машина слушалась моих рук. Ни одной заправки по дороге. Хотя я уже сомневался в том, что на Земле осталось хоть что-то кроме меня, Уны и старого Форда «Фьюжн». Уна уже раз в десятый настойчиво предложила поменяться местами. Ей, видите ли, казалось, что я снова засыпаю — автомобиль идёт по дороге неровно, но как только я готов был согласиться, Уна закричала: — Волк, Во-о-олк, смотри! До сего момента дорога вела нас вверх. Уклон был не таким крутым, но педаль газа приходилось топить сильнее. Линия горизонта также скрывалась от глаз, а потому от крика Уны я резко развернулся и… увидел. Он лежал на дне оврага… Точно шахматная доска, расчерченный на ровные квадраты жилых кварталов… Город. У подножья холма. Я бросил педаль, и машина покатилась с горки, набирая скорость. Крепко держась за руль, я не мог скрыть своего потрясения. Маленький городок. Обыкновенный самый. С футбольным стадионом, покрытым искусственной резиновой травой, у окраины, сходящей на нет, убегающей от людского поселения холмом, который когда-то совершенно точно был покрыт пыреем. — Почему ты так странно смотришь? — Уна задала ожидаемый вопрос. — По-моему, я знаю это место. — Город? — Да, кажется, я родился и вырос здесь. Да и вообще, жил. — Откуда знаешь? — Уна вцепилась в моё запястье, впилась в воспаленную кожу пальцами. — Вспоминаешь что-то? — Всё это — скорее затянувшийся сон, — вдруг ответил я. — Кроме картинки я не припоминаю ничего. — То есть не сможешь и дом свой найти? — А к чему он мне? — Волк. Не надо так. Это звучит слишком жутко. Я и сама не понимаю, не припоминаю чего-то подобного твоим «картинкам», но теперь я твёрдо уверена, что знаю, куда идти. — Ты посмотри лучше вокруг, — и впервые в моём голосе послышалось отчаяние. Они были повсюду. Но и смотреть было не обязательно. И без того на подъезде к городу до нашего обоняния донесся запах… тушёного мяса. Они действительно были повсюду: кто-то лежал на тротуаре вниз лицом. Кого-то смерть застала сидящим на лавочке, другого в детской коляске. Я видел одну такую: ярко-красный, поднятый капюшон, гнутая ручка и женщина, лежащая под колёсами, обнимающая их. — Немедленно остановись, — потребовала вдруг Уна. От неожиданности я ударил по тормозам. В воцарившейся вмиг тишине выстрелом раздался щелчок открывающегося замка. Уна скользнула в распахнувшуюся дверь и в два прыжка подскочила к коляске. Я не мог понять, но чувствовал. Где-то глубоко внутри Уны всё ещё жила вера. Несмотря на ужас, испытанный ею при виде мёртвых тел, она всё ещё надеялась на жизнь. Её крик не смешался ни с чем. В полной тишине городка он прозвучал громче удара церемониального молотка. Я, конечно, поторопился к Уне, разумеется подхватил её, теряющую сознание. Разумеется я заглянул в её глаза. Мне потребовался значительный отрезок времени, чтобы усадить Уну в автомобиль, завести двигатель и тронуться с места. — Больше никуда не ходи одна, хорошо? — попросил я. Но Уна даже не удостоила меня кивком. Люди были повсюду. Их тела, застывшие в самых неестественных позах, напоминали жуткую экспозицию в музее восковых фигур. Они так же таяли на солнце. На солнце, которого не было видно. — Куда ехать дальше? — спросил я, притормозив на перекрёстке. По какой-то странной случайности город не лишился электричества, и, закреплённый на столбе, на меня косился красным глазом светофор. — Поверни налево, — вдруг отозвалась Уна, озираясь по сторонам, а через квартал, у церкви, нужно держаться правой стороны. — Церковь? Ты помнишь какую-то церковь? — Я не знаю… Машина успела разогнаться до семидесяти миль в час, ведь теперь у нас появилась цель, а у Уны — первое воспоминание. … Простое с белёнными боками здание церкви возвышалось над остальными домами. — Глашатай с оторванным языком, — произнесла Уна что-то понятное только ей. — Что, прости? — я пытался поддержать разговор. — Помнишь? У колокола, что наверху, в прошлом году оторвался язык (10)… Я не помнил ни церкви, ни колокола. В голове было мутно, словно мысли оказались закутаны в серую шаль тумана, только острым осколком покалывало: «Фрея. Фрея. Фрея…» Впрочем, в отличие от Уны, я не мог сказать об этом. Что-то меня держало, натягивая незримый поводок на шее, душа́ — так бывает перед тем, как человек заплачет. — Ты говорила, что нужно держаться правой стороны. Что-нибудь ещё помнишь? Уна отрицательно покачала головой и прокомментировала сухо: — Просто знаю, что нужно проехать туда… Знаю и всё. Мы катились медленно-медленно, минуя длинную очередь одинаковых, не слишком роскошных домов. У меня сложилось впечатление, что этот квартал-посёлок строили когда-то для рабочих или военных. Город, казалось, просто спал. Эта его часть была безлюдной, и трупы не валялись посреди тротуаров и дорог. Здесь было бы даже уютно, если бы не знакомый запах. — Тут. Тут притормози, — палец Уны указывал на дом с табличкой «1814» на торце.

***

Она шла чуть впереди. Снова, как тогда, в лесу. С той лишь разницей, что теперь из-под подошв ботинок не разлетались в стороны комья мёртвой, горячей земли. Садовая дорожка вела ко входу — неприметной двери со стеклянными ромбовидными вставками. Я безмолвно следовал за Уной, которая тем временем уже взбиралась по ступеням, останавливаясь на каждой. Подойдя к двери, она нажала на ручку. Дверь, как и ожидалось, была заперта. Но тогда Уна сделала странную вещь. Повозившись в своём рюкзаке, она извлекла оттуда ключ, со смешным брелком в виде собаки. Промешкавшись несколько секунд, Уна вставила ключ в замок. С лёгким щелчком он поддался. Дверь отворилась. В тёмном холле не слышалось ни звука: нас встретил полумрак, гризайлью (11) обрисовавший контуры мебели, силуэт старинных часов. Снаружи дом выглядел небольшим, но внутри оказался очень просторным. Подняв руку, Уна нащупала выключатель. Шагнула. Потом ещё и ещё. Обстановка дома поражала своей незатейливостью, но то здесь, то там встречались странные артефакты вроде этих старинных часов, старого колченогого комода, на котором красовалась странная скульптурка, изображавшая женщину с младенцем на руках. Уна шла неуверенно, а я за ней лишь для того, чтобы подхватить, если она в очередной раз решит упасть, хотя… запаха в доме не было. Длинный холл, ограниченный полукруглой аркой, плавно перетёк в гостиную. Комната оказалась небольшой: она встретила нас спущенными обоями и запахом краски. Стремянка, стоявшая у стены, красноречиво говорила, что жившие здесь люди пытались сделать в доме ремонт. Мебель была накрыта чехлами, а на диване, большом, точно облако, чернел какой-то прямоугольник. Неуверенной походкой Уна двинулась к нему. Фотоальбом, на обложке которого было выведено: «Гор и Фрея. Una In Perpetuum». Уна держала кожаный переплёт, неуверенно поглаживая золочёные буквы. У меня кружилась голова, и, клянусь, никогда ещё мне не было так дурно, даже тогда, когда я лежал посреди леса и не знал, кто я и зачем. Признаться, теперь бы я предпочёл оказаться там, на безымянной поляне: лежать и, возможно, таять, подобно восковой фигуре, уже сейчас. Вот только бы не видеть, как сдерживаемые рыдания сотрясают плечи Уны. Нет. Фреи. — Открой его, пожалуйста, — в собственном голосе, искаженном помехами хрипов, слышалась нота мольбы, хотя я прекрасно понимал, что увижу там, среди белых страниц. С первого снимка на меня смотрела Уна. Моя Фрея-Уна. Затянутая в корсет, драпированная белым подвенечным платьем, она светилась радостью, а её глаза — два голубых Океана были такими же, как и теперь. Родными. Лицо её, юное, белое, лишенное жутчайших язв, казалось прекрасным. Хотя, если присмотреться к ней теперь, всё было узнаваемым: узкие скулы, короткий, чуть курносый нос, который я целовал на следующем снимке. Имя Гор казалось чужим, незнакомым. За время, проведенное после точки, я успел стать волком. — Гор? — Фрея-Уна развернулась ко мне. Со следующих снимков на меня смотрела Фрея, облачённая в ту самую форму, которая теперь, замызганная, остро пахнущая потом, «красовалась» на ней. Вот она отдаёт честь какому-то военачальнику на параде, а следующее фото — тренировка на полигоне для собак. Значит Фрея — кинолог. А потом фото в гражданском, и всё теснее и теснее наши объятья, между которыми возникает растущий от страницы к странице живот. «Вольф. 12 мая 2012 года». Снимок, подписанный так, изображал небольшую фасолину, плотно завёрнутую в пелёнки … …

***

Мозг отказывался верить. Работать. Понимать. Существовать. И более или менее логично разрушающаяся Вселенная разлетелась вдребезги в долю секунды. Фрея кричала, но я не мог помочь, потому что кричал и рыдал громче её. … А. Потом. Я. Закрыл. Глаза. Просто сомкнул веки, оставшись в серой мгле, из-за безразлично проникающего сквозь них света. Возможно, сознание покинуло меня, но я больше уже не слышал криков Фреи. И остались только они — цветные картинки. Вот Фрея сидит в кресле посреди гостиной. Тонкие руки обвивают согнутые ноги, колени подтянуты к подбородку. Глаза закрыты. Себя я не вижу, но слышу собственное дыхание, чувствую свои ладони. Иду к Фрее. Её дыхание сбивчивое, неровное. Тихие всхлипы доносятся до моего слуха. Я провожу рукой по растрёпанным волосам цвета июньской пшеницы и пытаюсь шутить: — Ну и где твоя фуражка? Ты снова потеряла её? — Сегодня подстрелили мою собаку, — она оторвала заплаканное лицо от коленей и посмотрела на меня. Фрея всегда говорила «моя собака», а я не знал, какая именно из тех десятков, что она воспитала. — Ты скажешь, как её звали? — Это был кобель, — сочла необходимым уточнить Фрея. — Звали его Вольф. Гор, а давай, когда у нас появится ребенок назовём его Вольфом? — Как скажешь. Хочешь поговорить о том, как погиб пёс? — Его подстрелил грабитель, за которым Вольф погнался. Преступника в конце концов поймали. Вот только МОЮ собаку уже не вернёшь. И вновь картинка сменилась. В ладонях хрустит обёрточная бумага: в коробке пончики из магазина на углу, под мышкой букет гортензий. Фрея морщит нос и почти капризно заявляет: — Пончики буду, а цветы лучше унеси, у Вольфа может случиться аллергия, когда его переведут ко мне. Рядом с малышами такое держать нельзя. — Куда же я дену цветы? — Отдай медсестре, и… хочешь на него посмотреть? — Конечно. Вольф родился слабеньким, немного недоношенным, а потому находился не рядом с матерью, а в специальном, похожем на аквариум боксе. Пока я разглядывал его морщинистые красные пальчики и крохотный носик, Фрея держала меня за руку, прижимаясь носом к стеклу. Она и сама была похожа на только что пробудившегося ото сна ангела, забывшего свой нимб на прикроватной тумбочке. Проникавший в реанимационное отделение солнечный свет прикасался к её лицу и волосам лучами-пальцами, оставляя беспокойные, подвижные следы. Следующий кадр перенёс меня в столовую собственного дома. На столе, покрытом одноразовой скатертью, в самом его центре красуется торт, глазурованный синей кондитерской мастикой, совершенно неаппетитный на вид он, к тому же, украшен фигурками каких-то монстров. — Кто это, Вольф? — спросил я, тронув за плечо сына и указав на фигурку в центре торта. Вольф обернулся и уставился на меня своими голубыми, чуть более светлыми, чем у меня, глазами, которые, к тому же, удивленно округлились от заданного мною вопроса. — Это-ж-ж-Халк, — произнесло чадо в одно слово. — Чес-с-с-лово, пап, к-как т-ты мог не знать эт-того? Вольф слегка заикался. И никто не мог понять, отчего это. Я поднёс зажигалку к свечке — цифре «восемь», воткнутой в торт, а в столовую, держа в руках блюдо с куриными крылышками, вошла Фрея. Вольф приподнялся над стулом и изо всех сил подул на свечу. Она тут же погасла, но от такого старания вылетела из торта и упала на скатерть. — Ух ты, — воскликнул Вольф, — было восемь, а стало бесконечность. Папа, скажи, я буду жить вечно? Картинка вдруг потеряла яркость, хотя я так хотел ещё раз заглянуть в глаза своему сыну. И пока видение таяло, я всё ещё наблюдал свечу-«восьмёрку», лежащую на боку. И я открыл глаза. Фрея стояла у окна, обхватив свои плечи руками. Она уже не кричала и не плакала. Между нами теперь было всего несколько шагов, и, честное слово, мне они дались с таким трудом, как ничто в прошлой жизни. Подойдя, я расцепил узел её рук и заключил в путы собственных. Она тихо и мелко дрожала так, что я подумал бы, не будь этой адской жары, что она замёрзла. — Фрея. — Гор… скажи. Мы найдём Вольфа… И в интонации её не было вопроса. Утверждение, на которое я должен был ответить и сказал. Громко и чётко: — Да, конечно, только надо немного отдохнуть. Составить план действий. Возможно, нам придется разделиться. Надо подумать, как мы будем выходить на связь, как… Фрея нетерпеливо освободилась от моих рук. Полубезумным взглядом она шарила по комнате, как вдруг закричала вновь: — А что если… Гор!!! А что если Вольф здесь? Я не мог её догнать, хотя бежал изо всех сил. А Фрея хлопала дверями, ведущими в кухню, столовую даже подвал. Никогда бы не подумал, что когда ищешь, дом может показаться таким огромным. Страшным. Ведь более всего я боялся теперь… найти Вольфа. В этой тишине. Такого же безмолвного, лежащего лицом вниз. Но, к счастью, ни на первом, ни на втором этаже мальчика не оказалось. Его комната, заставленная обычным хламом, который обожают мальчишки его возраста, встретила нас беспорядком и пустотой. На столе растопырила страницы раскрытая книга, рядом в коробке лежала полусобранная модель самолёта, а от розетки рядом с кроватью заряжался смартфон. Подскочив, Фрея схватила его в руки. Чего она хотела, я не понимал, но… — Сеть есть… И я хотел ей ответить: «Но в сети никого нет», но проглотил слова. — Гор, пожалуйста, мы должны идти прямо сейчас. Я чувствую. — Да. Да. Только одну минуту. Я посижу чуть-чуть. Наверное, это от переживаний. У меня немного кружится голова. — Принести воды? — Да, наверное, пожалуй. Я всё ещё слышал, как дробно стучали подошвы её ботинок по деревянной лестнице, и думал, что знаю каждый её скрип. Я только на минуту закрыл глаза.

***

Сделав двойное сальто в воздухе, монетка встала на ребро. Когда я открыл глаза, рядом никого не было… Где-то далеко, будто стеной отгороженное, говорило радио. Тихий, густой, горячий воздух разрезал звук — кому-то пришло смс… … _______________________________________________ Примечания: (1) — являясь большой поклонницей творчества братьев Стругацких, с трепетом оставила след в тексте. Отрывок (с небольшими изменениями) взят из «Улитки на склоне». (2) — вместе навсегда (лат). (3) — перен., разг. что-либо громоздкое (например автомобиль). (4) — марка недорогих, но качественных часов. Японская компания, выпускающая их была основана в 1946 году. На данный момент появляются новые модели часов, самой известной из которых, пожалуй, являются Casio G-Shock. (5) — строка из песни, автором которой является Мартин Л. Гор. «Я жду наступления ночи. Я знаю, что она спасёт нас всех». (6) — в Европе и России этот автомобиль известен, как Ford «Mondeo». Здесь же упоминается американская версия машины. (7) — здесь Волк уточняет, что параметры, которые видны при включении зажигания были в норме. (8) — продолжаем слушать песню «Waiting for the night» вместе с Волком и Уной. «Когда я прищурился, мир показался мне окрашенным в яркие тона, и ангелы, казалось, спускались… Удивительно, но когда я смотрел так, всё выглядело лучше, чем когда глаза были открыты». (9) — «Всё, что ты чувствуешь — спокойствие». (10) — подвижная часть колокола, непосредственно отвечающая за звукоизвлечение. (11) — вид живописи, выполняемой тональными градациями одного цвета.