И эпилогом любовь
6 января 2020 г., 17:32
Примечания:
Во-первых, мы хотим сказать огромное спасибо всем, кто был с нами, кому понравилась эта история и неожиданное даже для нас продолжение.
Во-вторых, это все, точно-точно, прям конец, хотя нам очень жаль расставаться с этой историей.
Надеемся, вы наслаждались так же, как и мы.
Спасибо и enjoy xx
***
1 год спустя. Арсений говорит: Тох, ну если ты один годик хуи попинаешь, ничего не случится, отдыхай. Ну он и пинает: от души — сначала легонько, а потом с разбега, потому что колено перестаёт беспокоить. Ну как хуи. Он лечится. Сначала. Потом реабилитация, но… Антон всё это время дома, дома, дома. То видосики на YouTube смотрит — кулинарные, творческие и под конец конченный трешак типа КликКлака (нахуй бы это ему сдалось в другое время, в нормальное); то собаку доёбывает, мня себя дрессировщиком от бога; то на стену от безделья лезет, просто потому что — потому что долбоёб. Арсений ему потом и так, и эдак: Шастун, уймись, Шастун, займись делом, Шасту-у-ун. А он, тот самый востребованный до доёбок Шастун, всё равно продолжает на диване лежать, почесывая пузо и вычисляя, какие сухарики лучше: за сорок шесть рублей или за пятьдесят? На самом деле, выбор уж слишком сложный. Он после десятой пачки обычно перестаёт чувствовать вкус, потому что организм шлёт его нахуй. Его спортивное тельце просто охуевает: от жизни на диване, от еды, от вредной еды, от отсутствия постоянного «надо, надо, надо» и вечного спутника — стресса. О нём практически забывают в интернете, если не в контексте «тот, что с Поповым носится» и это даже хорошо. Спокойно. Гадости никто не пишет и не ждёт его возвращения на лёд. В башке пусто, на сердце пусто — хорошо. Антон, наверное, уже может посвятить себя чему-то ещё, только полежит сейчас ещё немного. Ну совсем чуть-чуть! Арсений особо не давит. Просто предлагает: Антон, может это? Антон, может то? А в тренерство больше не хочешь? Да хуй его знает, честно. Он появляется на катке за это время несколько раз, но эта ледяная коробка его больше угнетает, чем тянет обратно, сразу хочется домой, под плед с чашечкой чая. Это ведь сложно. Всего себя нужно отдавать, гореть, энергией делиться, быть не просто пизданутым идеей и результатом — вообще больным на голову, а Антон… он почему-то сейчас не чувствует, что в нём это есть. Потухло как будто, разбилось, когда он наебнулся с четверного и разбил не ногу, а свою жизнь. Шастун пытается выбираться, но… но собственные тараканы в голове тащат его обратно. Туда, где диван и нет нужды что-то там из себя представлять и строить. Арсений таскает его на свои матчи, просто чтобы вернуть ему эту страсть ко льду. Он не может соревноваться, но кто ему запрещает просто кататься? Иногда прыгать — ну в два-три оборота? Он сам себе запрещает. Хули с него взять. Это же Антон. Ему либо всё, либо похуй. Хлопает громче всех, когда Арсений забивает, следит за шайбой и надеется, что она не прилетит ему в ебло. Он такое в киношках видел, пока дома штаны протирал и жопу на диване превращал в отбивную. Так себе перспектива, честно говоря. Тоха смотрит на выступления фигуристок перед матчами и каждый раз вспоминает себя, ещё совсем юного пездюка, только-только начавшего добиваться определённых высот на взрослом уровне. Он Чемпионат Европы тогда выиграл, и его тоже выступить пригласили. То есть, как его… там по обыкновению девочка кататься должна была, но у неё там что-то не срослось и ей нашли двухметровую замену с членом между ног. В жизни бывает всякое. Антон хоккей ведь не любит и до сих пор в правилах путается, не желая запоминать всю эту хуйню, но сейчас у него хоть есть ради кого это терпеть, а тогда… тогда ему бабки предложили и повод побесить Сеньку. Точнее тогда он ещё не Сенькой был, так… Арсюхой-долбоёбом, годным на выпить-попиздеть-позалипать. Хотя хотелось большего, конечно. Но почему жизнь должно ебать то, чего там какому-то Шастуну хочется? Смешно, аж пиздец. Тогда вообще всё странно было. Как будто бы во сне. Антошка вообще его побаивался. Слегка! И этой его ауры убеждённого брутального гетеросексуала. Они вроде как друзья. Арс вроде как вкурсе его жизни с голубым отливом. Но всё равно… Иногда как глянет, так и холодок по спине бежит. Жуть. Шастун стремался. Другого бы давно за коленку хвать, в губы чмок, и в кровать безо всяких там проблем, а в его, Арсову, сторону он даже дышать лишний раз боялся. Вдруг чё не так сделает, и всё — пиши, пропало. Любовался своим журавлем на льду, ебя синицу в постели. Ну это если углубляться в поговорки, ой, то есть подробности. Они ведь с ним с детства. Такую дружбу на хую не вертят. Это что-то постоянное, что-то, что стоит крепко, как в древности земля на трех слонах, и сколько смазки не лей, херь всякая не пролезет. Арсений ведь тоже фигуристом стать мог: их родители вместе в секцию отдали, но после того, как трёхлетний мальчик запустил в тренера коньком, родители поняли: блять, что-то тут не так, ему ли катать нежное и спокойное в облегающих костюмах? И направили его пыл в относительно мирное русло. Хоккей. Но возможность дружбы всё равно не махнула на них рукой. И детское приятельство под знаком «агу» переросло постепенно в нечто осознанное, хоть тренировки с учёбой и отнимали практически всё время, тянуло их друг к другу. Чё поделать? Матч. Там трибуны ревут. Там Арсений где-то на игру настраивается — юный ещё совсем и дурной, готовый шайбы зубами останавливать и в ворота швырять. Или куда их там в хоккее швыряют? А Шастун… Ну что, Шастун… Антон чувствует себя последней тупорылой уёбой, когда в десятый раз приглаживает на себе костюм и упирается рожей в зеркало. Да он перед соревнованиями так не ссыт, как сейчас волнуется. Знает ведь, что Арс смотреть будет, и хочется сделать всё красиво, эффектно. А когда хочется, обычно нихуя не получается. У фигуристов примета такая. Выступать нужно с пустой головой. А как? Если в ней имя его ебашит со скоростью семь букв в секунду. Стекло нихуя не холодит. Ещё и рожу его раскрасневшую транслирует. Во прикол, да? Он смотрит на щёки свои, растрепавшиеся и чуть взмокшие волосы и думает: вот это он вляпался, конечно, как в кучу говна, от которого фиг так быстро отмоешься. Арсений не говно, но отлипнуть от него ну никак не получается. Или не хочется? Такие мысли тоже нет-нет да всплывают. Попов будто бы специально рядом крутится. То зад свой тощий выпячивает, то руки-ноги-себя на него закидывает — нарывается одним словом. Одно не понятно: на пиздюли или на хуй? Шастун ведь не железный. Ему с каждым разом всё сложнее и сложнее полный похуй строить, хлопать по плечу и ржать с «ну ты даёшь, Сень» и под его смущённую улыбку добавлять «только непонятно кому». Он за такие шутки отхватить боится, но Арс его каждый раз удивляет: смущается и спешно нахер шлёт. А как Арсюха кроссы шнурует, впечатываясь ему едва ли не в пах — это вообще история отдельная. Равновесие он так удерживает. Ага. Попов ему в такие моменты напоминает диснеевскую принцессу, которой нужно платье придержать, пока он свои рибоки шнурует. Только вместо платья пижонское пальто, а вместо принцессы дылда высоченная с вставными зубами. Та ещё сказка, короче. У Антона выдержка по швам трещит каждый раз, но он улыбается терпеливо, вежливо, по-дружески, не как пидор и предлагает не вести себя как идиот хотя бы по праздникам. Сенька проваливается в первый же. Так они жизнь свою и живут: Попов невъебенно ебабельный, а Шастун пиздец какой злой. У него с другими даже как-то не особо получается: волосы не те, кожа, рост, глаза, повадки, язык… особенно язык, которым Арсений вечно пиздит хуйню всякую, заставляя Антона улыбаться и плыть. Он вроде бы и хочет поебаться с кем-нибудь, но знает ведь, кого вместо всех пидоров Москвы представлять будет, а это вообще не его тема. Низко как-то. Противно. Тоха пытается себя перебороть, на свиданки ходит, но на большее чем «поболтать» его не тянет. А казалось бы — взрослый ведь человек! Да и для здоровья полезно, а у него всё рука да рука, как верная спутница жизни. И особенно бесит эта Поповская противоречивость: то я пидор, то я нет, кто не понял, я паштет. Хуй поймёшь ведь его. Честно! И это всё — аттракцион противоречивых воспоминаний. Он когда на лёд выходит, ему хочется уплыть по нему куда подальше, в идеале в Антарктиду, но водичка не тает и приходится шевелить ногами, а не хвостом. Вдох. Выдох. И мы опять играем в любимых, блять. Дыши, Антон, дыши. Мышцы в ногах, руках как будто деревянные. Сука. И что с этим делать — непонятно. Он просто напряжен до предела. И дело не в непривычно большом количестве зрителей, просто Арсений… Ему бы пристыдить себя, типа: бля, Тох, ты рассуждаешь, как течная малолетка. Но сейчас вообще-то некогда. Он чуть разминается, делает прыжки без оборотов просто на пробу и замирает в центре катка, вслушиваясь в первые аккорды. И сразу как-то легче, и сразу как будто бы в своей тарелке. Антон катает свой номер, старается. С расслабленностью всё ещё проблемы, но он уже не чувствует себя прогнившим бревном. И на том спасибо. Кружит, вращается, прыгает, руками изящно двигает, ощущая себя… да никак в принципе себя не ощущая, он как будто в тумане, в прострации, а рядом, где-то там, есть только Арсений, который глаз с него не сводит. Антону хочется думать именно так. А он и думает. Когда на негнущихся ногах уходит со льда, когда ночью рука тянется под резинку трусов, когда ему снится, как Арс ласково целует его, но почему-то куда-то не туда — в нос, кажется. Интеллигент, блять, ебучий.***
— Иду я сейчас, значит, а там у соседки пахнет так вкусно. Заебись. Я не понял чем, но чем-то мясным. Жрать так охота, пизда. — Арсений снимает с себя обувь, пока Антон с нечитаемым еблом стоит в коридоре и даже не пялится на его зад. Странно. Удар ниже пояса, так сказать. А чё на него смотреть, правильно? Пусть соседка своё зрение портит. А он, Антон, не нанимался. Вот ещё. — У соседки, значит. — Шастун театрально складывает руки на груди, вздёрнув вверх подбородок. Башку. Он и так дылда, а в таком положении вообще как фонарь над ним возвышается, учитывая, что Сенька всё ещё в неприличной позе стоит. Хоть бы куртку сначала снял, придурок. Жарко ведь! — Ага. — И что ты делал у соседки, любовь моя? — У него тон максимально слащавый, в котором так и читается: беги. Потому что Шаст готовит тут для него, старается — первое, второе и компот, а этот долбоёб какую-то выдру крашеную хвалит. Ну заебись, приехали. В подъезде ему пахнет, ага. Или может в квартире? На кухне? В холодильнике? А в пизде ему пахнуть не будет? Послать бы его туда, да жалко. Свой ведь козёл, родненький. — Да, бля. Мимо я шёл! А там запахи на весь подъезд. Я виноват что ли? — Он наконец-то встаёт, скидывает куртку, но под взглядом Шастуна ёжится, предполагая, что зря, наверное, понадобится она ему скоро. — Тебя как… сейчас убить или попозже? — И выражение лица такое учтивое, внимательное, как будто он бы действительно прислушался, если бы всерьёз решил его прихлопнуть. — Можно попозже? Я затрахался сегодня, аж сил нет… — Сенька запинается, сглатывает, потому что умирать в его планы на сегодня не входит, — устал, говорю. Устал. Попов на кухню сбегает, а Шастун трёт лоб и понимает, что дуреет от сидения дома. Надо с этим чёта делать. Скучно ему тут. Из доступных развлекух интернет да клевание чужих мозгов. И то, и то приелось, кстати.***
— Да расслабься, чё ты. — Раслабишься тут… как же. Антон тихо над ним смеётся, оглаживая тёплой ладонью голую задницу. Понятно, что Сеньку не этот факт заставляет вжиматься мордой в подушку и тихо скулить. Воздержание от ебли в неделю — срок. А это всё Попов, соревнования и разъезды. С таким графиком особо не забалуешь, хотя хочется, конечно, жуть как — в башке вакуум и только «жопа, жопа, жопа» в висках стучит. Но теперь, когда Арс вообще-то тут: голый, а-ля натурэль и совсем не натурал, Шастун почему-то решает, что массаж в исполнении охуевшего мужика ему нужен больше чем хуй, который очень даже ничего — охуенный. Мир полон сюрпризов, ребят. Антон поднимается рукой выше, аккуратно массируя позвонки. Он же спортсмен, как-никак, шарит в этом. Потому что спина — больная тема. И в подтверждение своих действий говорит: — Ты же сам говорил, что у тебя в пояснице что-то хрустит. — Это моё терпение. — Арсений фыркает и поворачивает к нему голову, как-то жутковато выгибаясь в шее. — А ещё в жопе что-то зудит, не посмотришь? — Ща, только очки надену. — Ну ты уж так не преуменьшай. Чай давно не мальчик. — Ха-ха-ха. Как смешно, Сенечка. Если бы Антону Боженька подкинул в сундук с талантами умение закатывать глаза, то Шаст бы сейчас непременно это сделал. А так… Ему остаётся только позорно пытаться, выражая своё отношение к этой хуйне. Не к Арсению, а так — в целом. К шуточкам, его например. Он как-то слишком часто шепчет нежное «Сень», когда гладит руками спину или когда останавливается и надавливает на мышцы, разминая их. Им вообще врач постоянно говорит: массаж, нужен регулярный массаж! А этому придурку всё некогда. Вот Антон и мучает его сейчас, то крем втирает, то мазь специальную и не абы какую — заморскую, специальную. Не хухры-мухры, лол. И это всё, конечно, мило, улыбательно и приятно, но Арс под ним недовольно ёрзает, приподнимая свой тощий зад и прогибаясь в многострадальной пояснице. А, не терпится ему. А то ведь раньше Антон не понимал, совсем не догадывался. — Ты знаешь, что ведёшь себя как уебыш, м-м? — И судя по звукам, в конце он губу кусает, приглушая совершенно другие звуки. Лбом в подушку упирается. Красота. — Я так флиртую. Отъебись. Точнее подожди, я сам с тобой это сделаю. Неужели? И рука наконец-то к жопе спускается — оглаживает, мнёт, сжимает, от чего кожа меняет оттенок, а Попов дышит тяжело, и его тело неровно вздымается. Антон наклоняется и целует его в ягодицу, а потом, не думая, проводит языком, оставляя длинный слюнявый след. Он тянется за смазкой, выдавливает на пальцы, растирает, смазывая хорошенько и проталкивает сразу два. Антон уже готов орать в ответ что-то вроде: за что боролся… Но Попов ему и слова не говорит. Только зад послушно выставляет, чтобы удобнее было. Во как. Одуреть. Не встать. Но это уже опасно. Антон двигает ими сначала медленно, не монстр же, а потом быстро и сгибает под правильным углом, наслаждаясь тем, как Сенька воет в подушку. Попов шепчет какую-то нелепую хуйню, от которой у Шастуна уши в сладкую трубочку сворачиваются. Вот умеет же. Антон. Антошка. Любимый. Хороший. Давай быстрее, мудло. Командует ещё, тьфу… — Тебя пока дождёшься, сдохнуть можно. — А правда, что у мертвых колом стоит? — Не проверяй только, Бога ради, — Попов говорит это тихо, впечатавшись рожей в подушку, звуки выходят сдавленными, и от этого ситуация выходит комичнее. Шастун бы не проверял. Нетушки. Он вообще-то кроме секса и другие вещи любит — пообниматься там, пососаться и фильмец под пивас глянуть. Не нелюдь ведь он. А с трупом как бы… фу. Антон рвёт зубами упаковку презерватива, раскатывает по члену и переворачивает Сеньку лицом к себе. Он взгляд от представшей картинки оторвать не может — растрёпанный, раскрасневшийся, взмокший. Его бы на те полотна эпохи Возрождения переместить, но ебал он со всеми ценителями искусства делиться. Арсений сгибает ногу в колене, а Антон там губами прикасается — не сухо и не мокро, средне. И внутреннюю сторону бедра выцеловывает, замечая, как у Попова ноги сильнее раздвигаются. И руки. Они мёртвой хваткой вцепляются в простынь, пока их хозяин шумно дышит и громко-громко сглатывает. У него шея дико красивая, когда он башку свою дурную наклоняет назад, закрывая от удовольствия глаза. — Знаешь, твои ноги — это пиздец. Я их каждый раз на плечах у себя представляю. И рукой ласково, как по маслу, от бедра до коленки и к стопе, где у Попова пальцы поджимаются. Точно. Так и есть. Как же хорошо он его изучил. Выучил. — Не представляй. Делай. Фантазёр ебучий. Антон входит в него одним плавным движением, давая привыкнуть, пока Сенька ловит ртом воздух и пытается цепляться за него руками. И дышит. Дышит. Дышит. Будто век не дышал и ему хочется, как можно больше и дольше. А Антон наклоняется. Сначала просто дыхание рот в рот, а потом он его губу цепляет и всасывает как-то нежно-нежно. Тело под собой кажется тёплым, горячим, и кожа эта приятной и бархатистой до трясучки, как в какой-нибудь рекламе гелей/кремов/спа, в неё вжиматься хочется всем телом и тереться, ласкаясь, как в последний раз, показывая, как сильно соскучился. Не говоря, а именно показывая. У Арсения рот правильный. Удобный такой. Его целовать и целовать хочется, пока голова не закружится и не стошнит. Ведь его язык вставляет даже хлеще, чем ритмично двигающийся член. Он пальцы с ним переплетает, поглаживает, массирует костяшки и цепляется за огрубевшую кожу подушечек прежде чем отстраниться и закинуть ноги на плечи, возя Сенечку по матрасу, как шибко пиздатую куклу. Арсений ещё и глаза свои большие, по кукольному голубые распахивает широко на каждый резкий толчок. Он как будто удивляется, хотя нихуя удивительного в этом нет. Шастун позорно кончить боится, как школьник, в ту же минуту. Ему многого для удовольствия и не надо. Ему нужен Арс. Заёбистый. Дурной. Ненормальный. Притягательный. А главное свой. Свой, чтобы рукой его коленки гладить. Свой, чтобы по утрам кофе варить. Свой, чтобы его, послушного, втрахивать ночами в кровать.***
— Стольник, а ну сидеть. Сидеть молча. Антон смотрит на пса и читает в его глазах полное непонимание того, что эта лысая человеческая морда от него хочет да ещё и в такую рань. Их животина к удивлению не отличается любовью к ранним прогулкам «для поссать и посрать», но это мало волнует спортсменов, привыкших вставать с первыми петухами, не имея этих самых петухов. — Арсения разбудишь. Но не сегодня. Сегодня у Попова выходной, так что Антон берёт это бремя на себя, позволяя любимому чудовищу выспаться. А ему всё равно стоит проветрить мозги. Подумать. Только вот дождик он не учитывает: с ним не только проветрить, с ним их смыть можно. Так что когда он возвращается домой мокрый до нитки, то может говорить о свежей голове во всех смыслах этого слова. Хорошо хоть руки приятно греют стаканчики кофе из «Старбакса». Есть у них с Поповым такая традиция — кофеёк друг другу приносить. Он скидывает с себя мокрый шмот и в трусах идёт в спальню. А чё стесняться-то? Щас как в рекламе: запах Сеньке прямо в лицо и райское пробуждение. И он тут как тут в трусах. Что может быть лучше? Но он уже не спит. В телефон сидит тычет. — Ты замочил нашу собаку? — Он ради этого даже от экрана отвлекается, вот это да. А Антон стоит охуевает, да даже вода, стекающая по его лбу охуевает, пока он ему стакан отдаёт. — Да не убивал я её. Клянусь! Если я съел твоего шоколадного Деда Мороза, это ещё не значит, что я маньяк. Ему бы ещё ножкой топнуть, но он боится расплескать кофе. У них в спальне ковёр белый, пушистый — Сенькин бзик. И когда кто-то посягает на его сохранность, в этом доме на одного белого и пушистого гражданина становится меньше. Это было бы смешно, если б не было так страшно. — Я про дождь, дубина. — А, это… да. Каюсь. Антон улыбается во все тридцать два, хотя они у него от холода трясутся и залазит к Арсению под одеяло, вплетая свои ледяные конечности в его, а Попов терпит, только взгляд свой фирменный бросает — нападающий. Ебучий хоккеист. — Я сказать тебе хотел… И замирает, ощущая, как Арсений напрягается. Не бось думает в очередной раз бог знает о чём. Ага. Например, о расставании. О нём же именно так обычно и говорят — в кровати и в трусах. — М-м? Антон делает глубокий вдох, собираясь силами. Он ведь знает, как Попов за него переживает. Всё ли у Тоши хорошо, нормально ли Тоша поел, раскинул ли Тоша как надо мозгами, когда что-то важное обдумывал. Шастун вообще никогда не отличается взвешенными решениями. Он больше про «хочу». — Я хочу вернуться к тренерству. Надоело дома сидеть. Что и требовалось доказать. — Ты уверен, Тох? — Сенька аж хуйней своей сладкой со сливками давится. А ведь сколько раз ему говорили: ну бери ты нормальное что-то, а он как гребаная феечка Винкс. — Да. Мне надо. Надо ему. Ага. Гитлеру, вон, тоже надо было, и чем это закончилось?***
— Антон Андреевич. Будьте так любезны. Сенька появляется на катке с пакетом в руках и умилительной шапке, натянутой чуть ли не до носа. Простыть он боится, у него матч какой-то дохуя важный на этом самом носу. Полгода. Уже полгода Антон тут работает, а Попов постоянно, каждый божий раз вламывается сюда, как к себе домой, и разговоры не помогают. Совсем. Шастуну даже интересно, что на этот раз щёлкнуло в его дурной голове. Тоха Андреич свистит и отправляет подопечных на хореографию, потому что тренировка и так подходила к концу, а сам идёт в тренерскую (свой кабинет), зная, что Сенька побежит за ним. Зря что ли примчал по пробкам через весь город? — Ну и? Антон скрещивает руки на груди и опирается жопой о стол. Он только сейчас замечает раскрасневшиеся на морозе щёки, снежинки на шапке и куртке, хотя одежду Попов быстро с себя скидывает. Жаль, что верхнюю. — Антон Андреевич, вот опять Вы дома шапку забыли. И поесть взять. Снова ведь голодать будете из солидарности к своим подопытным, — Сенька ставит на стол внушительных размеров пакет, и Шастуну как-то иррационально становится страшно. Поросёнок? Кабан? Что? Что в него запихают? — Подопытным? — Конечно. Бедные девочки! Арсений это всё, конечно, в шутку. Профессия у него такая — фигурку не любить. Но всё равно Антон с этим не согласен. Фигурное катание, конечно, во многом обвиняют, но никто ведь не запрещает спортсменам есть. Просто меньше… намного меньше. Но ведь это их выбор. Взвешенный. Их и родителей. Взвешенный причём во всех смыслах этого слова. Он цокает языком, наблюдая за суетой Арсения, который достаёт всякие разные контейнеры с едой судя по всему не домашней. Попову до приготовления домашних изысков как до Китая пешком, но то, что он сорвался ради него, купил всё это — пиздец как приятно, аж сердце щемит. — У вас ведь тут есть микроволновка? — Дождавшись кивка, он начинает воронье гнездо на своей буйной голове приглаживать, но особого эффекта нет и, судя по всему, не предвидится. — Ну что? Как я выгляжу? Для него ведь это важно. Опидорасился в конец, но Антон не особо-то и против. Точнее он вообще не против, главное, что Сенька ходит счастливый. Даже если в пёстрых штанах и розовой шапке. Да пусть хоть весь в розовом дефилирует, Антон просто начнёт чаще всё это с него снимать. — Как пугало огородное. — Тоха его за руку тянет на себя и сам запускает пальцы в отросшие пряди. Усмирить их — проблема. Они от влаги бунтуют, но Антон же тренер, он и не с такими справлялся в конце концов. — Хотя, если причесать, то в целом ничего. И он же не может вот просто так причесон ему поправить, не позволяя себе ничего лишнего, у него руки тянутся то к щекам, то к подбородку, а Сенька и рад к ним ластиться, тянуться. Взаимопонимание, хули. Высший пилотаж. — А ты чего меня сегодня по батюшке, Сень? — Ну нравится мне. Чё ты… У Антошки брови вверх от удивления взлетают так быстро, как цена на доллар несколько лет назад, и забавным домиком складываются, пока Сенька к нему всем телом льнёт. Нравится ему, значит, когда на «Вы». Вроде взрослый человек, а всё туда же — в извращения. И первое, что он делает, рукой в его волосах давит, настойчиво толкая вниз. Попов плюхается на колени, а Шастун доволен, он в полной мере охуеванием на Арсеньевой роже наслаждается. — Антон… — Андреевич. И тут-то Арсений понимает — видно по тому, как у него глаза блестят. Он делает шаг прямо на коленках и лицом вжимается в пах. Спортивные штаны — так себе преграда, особенно в таких делах. Антон упирается ладонями в столешницу и откидывает голову назад. Лампочка, сука такая, глаза слепит. Он чувствует, как его уверенно берут за бёдра, сжимая крепко. Как пальцы немного расслабляются и оглаживают округлости, надавливая и впиваясь в кожу через ткань. Арс щекой трется о затвердевший член и глазками своими поплывшими стреляет в него время от времени. Только Шастуну для этого башку в нормальное положение приходится вернуть. Штаны стаскивает сразу вместе с бельём, член берёт в руку и пальцем размазывает выступившие капли смазки. Шаст слишком громко дышит. У него слишком громко едет крыша. Пока-пока. — Бля, охуенный какой, — и облизывается ещё, как будто только этого и ждал всю свою жизнь: хуи сосать в тренерской. Хотя нет, поправка, один конкретный хуй — Антошкин. Антон вообще человек не ревнивый, но рот бы ему зашил. Хули. — Не думал комментатором в порно пойти? — Шастун бровь выгибает, типа это дохуя сексуально, но на Арсения почему-то действует, причём всегда. Много ли этому пидору для счастья надо? То-то же. Да и вообще, что он несёт? Что за разговорчики в воображаемой постели? Антон к этому относится скептически. Точнее он вообще к этому не относится. Никак — ни словечком, ни буковкой. — А такое есть разве? Арсений облизывается и глаз с него не сводит, знает же, как это на Шастуна действует — лучше любого афродизиака. У него вон слюны на коже немного, а он уже поплыл. — Да для тебя, блять, сделают. Хоть где-то твой язык будет при деле. Сенька глаза закатывает и сильнее руки на бёдрах сжимает, когда наклоняется и головку в рот берёт. И вид у него сразу такой сосредоточенный становится: хуи сосать — это не языком по мелочам трепаться, тут стараться надо, усилия прикладывать. Он двигается плавно, раскатывает слюну, и губы скользят так ловко, без сучка и задоринки, а ещё красиво так, что Шастуна от возбуждения в узел скручивает и не отпускает. Антон только дышать часто-часто может, одной рукой впиваясь в поверхность стола, а другой — в волосах Сенькиных путаясь. Шаст ему не мешает, надавливает только чуть-чуть, как Арс любит. Он не сдерживается, пятерню на горло кладёт, прямо туда, куда собственный член толкается. И это как-то пиздатенько, что ли. И пальцами уж слишком мягко проводит, чувствуя бешеный пульс и взглядом цепляясь за мелочи, а потом сдавливает резко, но не до долбоебизма — чуть-чуть. А Сенька только глаза свои большие красивые выпучивает, но сосать не перестаёт. Какой же у него всё-таки охуенный мужик. И даже неважно, что хоккеист. Хер уж с ним. Точно.***
Антон вообще когда в очередной раз сюда на работу устраиваться приходит, ему говорят: — Извините, Антон Андреич, но младшим группам тренера уже нашли, так… Так. А дальше он в принципе и не слушает: ну нет так нет, и сам ведь сомневался, тридцать раз решение меняя (и это только пока от дома до сюда шёл). Одно огорчает: он ведь нихуя больше не умеет. Кататься да ебаться. Ах да, ну ещё машину водить. В такси пойти что ли? А чё нет? Он с соревнованиями нервную систему на пять с плюсом натренировал, московские пробки уж выдержит как-нибудь. Но нет, не судьба ему любоваться столичными красотами каждый день в неограниченном количестве. Его прямо у входа ловят: так мол и так, нужен тренер по прыжкам в тренерский штаб, и детки там взрослые уже — юниоры. А Антон ведь как спортсмен всегда этим и отличался. Не вращениями, не скольжением и пластикой, а высокими мощными прыжками, от которых дух захватывало (даже у долбоёбов типа Арсения). Но Шастун как-то напрягается. Прямо сразу такое… Он не готов, кажется. Ответственность огромная, сложно. Это ж не детишки трех-четырёх лет, их на коньки поставил и уже молодец, а тут… Четырнадцать, пятнадцать, девочки — в этом виде спорта уже состоявшиеся спортсменки. А если он не справится? Налажает? Или ещё хуже навредит? У него голова пухнет, потому что он берёт время на подумать и жалеет теперь, что не послал нахуй сразу. Проблем было бы меньше, точнее ни одной. Ну кроме его безделья. Прыжкам учить это не самому прыгать, там ведь сам уебёшься, а не кто-то другой из-за объяснений бестолковых. Себя ведь не так жалко, как ребёнка, у которого вся жизнь впереди. У Антона вообще-то тоже, но он об этом не думает, когда на диване лежит и в потолок плюёт. Ничего не хочется. Бестолковые объяснения. От Шастуна. От того самого Шастуна, который прыгает высоко, как кенгуру и приземляется мягко, как зайчик. Арсений и Лидия Степановна делают правильно, они не уговаривают, они просто ржут над этой нелепицей и крутят у виска, говоря, что он дебил, каких ещё поискать надо. Дебик он и есть. Арсений вообще отличается, заявляет, что не будь он хоккеистом, он бы свою жопу ему не только в быту доверил, но и на тренировках. На неё же ведь падают. И тут до Антона доходит: его близкие люди в него верят. Чем он сам-то хуже? Почему он верит в Шастуна-спортсмена, а в Шастуна-тренера нет? Разве он годится только на то, чтобы ставить маленьких детей на коньки? Это что ли предел его возможностей? Охуеть не встать, Господи. Не всё получается сразу. А то, что получается, не гладко и складко, как того ожидали бы дураки и идеалисты. Но Антон ни то, и ни другое, знает ведь, что в спорте ничего просто так в руки не падает, с опытом приходит и после огромной работы над собой. В первую очередь над собой, и не важно речь о спортсмене или тренере. В группе отношения складываются хорошо, Шаст в коллектив вливается быстро, да и девочки принимают его на «ура», а это и не удивительно, что им приятнее слушать молодого и талантливого буквально только что сошедшего со льда паренька, чем тётенек и дяденек солидного возраста. Они с ним на одной волне как-никак. Из Антона тренер хороший: он и пошутить может, и утешить, и крикнуть, где надо, так, что хуйней страдать в миг перехочется. Он сначала на Арсении этот тон тренировал, но потом Попов начал угрожать ему клюшкой. Антон Шастун — человек молодой, энергичный, ему и с удочкой побегать не в падлу, пока девочки из раза в раз разучивают один и тот же прыжок. Он их страхует и чувствует себя принцем из сказки, который творит что-то определённо очень хорошее и стоящее всех мучений. У него ноги каждый раз жутко болят, тело ломит, но он укладывает свою тушу на кровать с мыслью, что наконец-то делает то, что знает и умеет. То, что ему действительно нравится, даже если получается не всё, даже если он часто косячит и нарывается на пиздюли. Он постепенно учится принимать то, что девочки даже после его подсказок и советов падают, потому что в спорте это нормально, потому что так только и запоминается правильная техника прыжка — через боль, ошибки и падения. И только отбив окончательно задницу, на свет выходит что-то действительно стоящее и красивое. То ради чего они здесь все собрались. Он не может смотреть на них и не думать, что сам бы мог всё это делать — пахать и пахать, если бы не травма, разрушившая его планы, но так и не остудившая его пыл. Ему всё ещё хочется выступать, показывать зрителям программы, слышать аплодисменты, чувствовать восторг и поддержку, вызывать у людей эмоции, стоять на пьедестале и слышать гимн в свою честь. Его тянет туда — на лёд, но теперь он чётко понимает — нельзя. Он же не мазохист, не суицидник. У него есть его спортсменки, те, в кого он вкладывает часть себя — фигуриста и тренера. В их движениях, в их технике он сам. Значит всё, что Антон делает, не зря. Иногда по вечерам Тоха катается для себя, запихивая в уши наушники. Повторяет прыжки, улыбаясь — тело-то помнит, его не наебёшь, делает вращения и просто катается под что-то медленное и грустное из своего плейлиста. Слёз нет и желания перерезать горло коньком тоже. Паршивая апатия просто накатывает, но стоит выйти — проходит. Они всё межсезонье пашут как проклятые, разучивая тройной аксель и некоторые четверные. Для девочек это сложно, поэтому Антон дышит глубоко и называет удочку своей боевой подругой. Главное, чтобы Арсений об этом не узнал. А то будет бо-бо. Они работают над прыжками так часто и много, что те ему уже снятся, но теперь не в контексте «хочу», а «несите скорее тазик». Антону уже кажется, что он сам всё это прыгнуть готов. Однако есть некие обстоятельства. Постановка программ, их наработка, прыжки. Ни вдохнуть, ни выдохнуть толком, всё это забрасывает его в мощный водоворот, из которого хуй выберешься, если ты прирождённый трудоголик. А потом открытые прокаты, ещё немного времени для спокойной жизни, и начинаются этапы юниорского Гран-при. Для Антона это период, чтобы седеть и волноваться, потому что в первый раз в таком качестве. В смысле, как тренер. А в первый раз всегда страшно, кто бы что ни говорил. Вначале для Антохи Андреича всё складывается более чем замечательно, он никуда не ездит, дышит себе спокойно и продолжает тренировать тех, кто остаётся в Москве, так как соревнования у них разные. Но потом судьба подкладывает ему болючую кнопку под зад. Перед самым финалом два других тренера сливаются. Ну как сливаются: у Анны Николаевны тяжелая простуда, а у Бориса Евгеньевича семейный форс-мажор. Вот бывает же, а! Значит… Значит, с Кирой едет он. Арсений пытается его поддерживать, успокаивать, но его трясёт, как истеричку психованую, и Шаст ничего не может с этим сделать. Волнуется. Боится. Бесится. Он ведь к тренировочному процессу только-только привык, и это вообще ещё в огромных кавычках будет сказано. А тут такое. Здрасьте, приехали, точнее не уехали, потому что он по дороге от страха помрёт. Как Антон вообще сможет настроить её на хороший прокат, когда сам на ногах еле стоит, и у него зуб на зуб не попадает? Это всё от неуверенности в себе. Явно. Арсений же решает проблему гениально, он просто встряхивает его хорошенько и смотрит в глаза: — Ты справишься, харэ ебланить. — Он обхватывает его опухшую рожу руками и настойчиво на него пялится. Что Арс хочет на его физиономии разглядеть —непонятно. — А теперь поцелуй меня на удачу, придурок. Шастун не знает, эффективно срабатывает это или что-то ещё, но до Турина он долетает без приключений. Обычно это значит одно: Антон мёртв, но нет… в этот раз у него тело функционирует. Хуй знает, что это за наёб, но надо пользоваться, пока везение к чертям не всхлопнулось. Он проводит всё своё время с Кирой, отвлекаясь только на «Сенечке позвонить», вот она вроде мелкая и выглядит как ангелок, но уже язва ещё та. Но Шастуну даже нравится, шутит — значит, настрой боевой. Она слушается его на тренировках, с открытым ртом ловит каждое слово вне льда, распрашивая «что там и как», а Антон с радостью делится своим опытом, чтобы Кира училась на его ошибках, а не на своих. Это редко срабатывает, но попытка не пытка, в принципе. Арсений заваливает телегу тысячей сообщений по типу: «однажды даже импотент смог, и ты справишься». В ответ хочется спросить, не о себе ли он часом, но Шастун сдерживает свои порывы. Когда-нибудь ему придётся вернуться домой, а там хоккейная клюшка. Опасность максимального уровня. Антон не верит: не верит, когда она чисто катает короткую программу и бежит к нему обниматься, с визгами и писками бросаясь на шею, не верит, когда им озвучивают высокие баллы, а Кира весело болтает ногами и мило дурачится на камеру, отправляя зрителям сердечки. Он не верит, когда настраивает её перед произвольной, озвучивая последние советы и успокаивая. Но Кира смотрит на него совершенно спокойно и, кажется, сама всё прекрасно понимает. Она катала эту программу сотни раз на тренировке, а здесь просто плюсом зрители. Чем они помешают? Нужно только с нервами справиться. Но дети всё это переносят проще, им легче — нет такого страха упасть и нервяка из-за проигрыша. Они не думают, они просто идут и делают. Это потом начинаются мысли и обоснуй, которые всё портят. Антон помнит себя в её возрасте — счастливое было время. Он тогда очень часто побеждал. Когда Кира выходит на лёд, Антон ей улыбается, надеясь, что хорошо скрывает ото всех и, возможно, даже от самого себя волнение. Но в таком деле он не профессионал, сам ещё учится. Так что выходит так, как выходит. И эти четыре минуты выступления, наверное, самые долгие в его жизни. Сердце практически не бьётся, он видит всё как будто бы через плёнку, и в себя приходит, только когда счастливая Кира его обнимает и за руки его трясёт. Она ему явно что-то на ушко шепчет, что-то, что не для камер и не для всех. А Шастун бы и рад услышать, но из-за шума в голове, удаётся разобрать только: — Самый лучший тренер, без вас ничего бы этого не было. Ничегошеньки бы у неё не получилось. Вот так вот. Шастун, кажется, на этом моменте забывает, как нужно дышать. Антон от этого-то отходит с трудом, и тут же объявляют оценки. Добивает его в общем. Они победили. Они победили, блять. И если кто-то из зрителей и считает, что это всё ожидаемо, но точно не Антон. Он просто всё это время делал свою работу, а это — результат его труда. И сейчас Шастун — самый счастливый придурок на свете.***
Антон сразу с аэропорта едет на стадион: знает, что у Арсения игра с питерской командой, название которой он, конечно, не помнит. Ему сейчас вообще как-то похуй, победа этой девочки как будто бы окончательно его излечила: не сможет он участвовать сам в соревнованиях, да, но он же может тренировать чемпионов, это ведь тоже важно. Станет второй Тутберидзе. Чем не успех? Когда Антон буквально залетает в здание, он слышит только рёв трибун «Цэ эс ка», крики нереально громкие, видимо, конец игры. И кто-то с ноги будто пинает дверь, орет: — Ебать пацаны молодцы. Антон понимает: клуб Арсения выиграл. Антон ждёт, когда все соклубники из раздевалки выйдут, коротко здоровается со всеми и поздравляет с победой. Арсений выглядит немного уставшим, но счастливым, его брови приподнимаются, когда он видит Антона в дверях. Антон чувствует, как Арсений его прижимает ближе к себе, ещё немного и будет больно. — Сегодня без пробки что ли? — усмехается Арсений, целуя Антона в подбородок. — А сегодня и не меня ебать будем. — Антон шлепает его по заднице, и Арсений удивлённо на него смотрит. — О как. — Жопу чемпионам, а ты полежи, поотдыхай. Арсений смотрит на него непонимающе, бровь свою идеальную выгибает и тупо так говорит: — Вообще-то это я выиграл сегодня. — Вообще-то я тренировал чемпионку. Антон практически видит весь мыслительный процесс на лбу Сеньки: он хмурится сначала, потом приподнимает брови и уголки губ медленно так приподнимаются. На его лице наконец-то появляется улыбка, широкая такая, будто бы он жопу чью-то выиграл, ей-богу. — Пиздец, Тох, бля, поздравляю. Арсений обнимает его, крепко так, кости словно все переломать хочет, и Антон сдавленно смеется, кряхтит даже, но из объятий не выпутывается. Хорошо. Ему сейчас охуеть как хорошо. — Сколько матов, сколько матов, Попов, — еле как говорит он. — Отпусти, сломаешь же сейчас. — Не-а, — Арсений ещё, казалось бы куда, сильнее сжимает его и даже приподнимает немного. Антон смеется. Счастливо так, потому что, ну, со временем же проходит все: он переживает, все ещё переживает свою травму, свои падения, но сейчас. Сейчас он понимает: у него же, бля, всё есть. Вот он, Арсений, рядом, целует его в шею, шепчет там что-то. Вот его чемпионка, бежала и кричала, что он лучший тренер, который только мог у неё быть. Дома у них песель, хвостом виляет, когда они домой приходят. Всё заебись. Теперь точно. — Спасибо, Арс, — Антон шепчет, надеясь, что Арсений и так всё поймёт. — За что? — Ой, блять, тупой какой, а. — За всё, Арс. За то, что рядом. За то, что верил в меня, даже когда я сам сдался. Ну и за всего себя такого красивого. Хотя за это благодарность отдельная будет. Позже. Дома, в приватной обстановке так сказать. Блять, как же он его любит. Ебануться можно, если прочувствовать. — Как же я люблю тебя, Сень. И вот ничего больше не надо.***
Антон не знает, где именно так накосячил в прошлой жизни, что сейчас находится здесь. Это ж как минимум нужно было ебать слонов. Прям в их слонячие жопки. Но Шастун почему-то уверен — хуйня. Ну не привлекают его серенькие, ему ярких подавай, как Арсений. А вот и час расплаты за свою вкусовщину. Антоха с унынием, скрываемым под маской на роже (или что это вообще такое?) разглядывает хоккейную экипировку и понимает: пизда — огромная, как у шлюхи. Хотя миф это всё. Там же эти, мышцы, во! Арсений, мудила, во сне ему эту хуйню предлагает: обнимает покрепче, за ушком целует и интересуется, не желает ли Антон Андреич в хоккей сыгрануть. Он вообще-то не желает, но в таком состоянии последний рубль готов отдать, только бы от него отъебались. А хоккей это так, по сравнению с денежками, — мелочь. В принципе, утром можно было бы сразу нахуй послать, если бы накануне сам Антон не заявил, что так-то за свои слова отвечает. Мужик он в конце концов или так — плюнуть и растереть. Антошка топает ножкой на первое. Вот и приходится выходить на лёд, прижимая клюшку сильнее к себе. Что он делать с ней будет — непонятно: то ли Арсения пиздить, то ли опираться на неё как на трость. Коньки вообще не такие, и стоит Антон на них впервые: он даже в детстве когда просто так выбирался на каток с пацанами, то брал свои фигурные, потому что ну на кой-чёрт ему другие? Он поначалу спотыкается на каждом движении, потому что это, ебать, какие странные ощущения: коньки увесистые, зубчики опять же, да и этот огромный стрёмный костьюм грации ему не добавляет. Но потом Антон, кажется, ловит нужную волну и начинает двигаться мягко и плавно, как кот, будто бы льда не касается. У Сеньки от удивления рот открывается и не закрывается обратно. — Это чё за балет, Димон? — Петушиное озеро. Будешь моим голубком, Сень? Попов связи между птицами не улавливает от слова совсем, но башкой кивает раза три — так, на всякий случай. Они минут десять просто катаются, чтобы кости старенькие размять и не надорвать себе что-нибудь по счастливой случайности. Антон вообще едва его за ручки держать не пытается (зачем время зря терять?), но Арсений, придурок, бычится и противно пищит: «не здесь!». Почему не здесь, Шастун, откровенно говоря, не понимает. Людей-то нет. Глубокая ночь на дворе. А покататься на еле освещаемом ночами катке, как влюбленая парочка, давнишняя Антошкина идея фикс. На обычном-то не получится. Их там закидают, и очень повезёт, если снежками и матами, а не чем-то потяжелее. — Ну, Сень. Ну давай, а! Ну что ты теряешь? А потом сможешь мне забить, — Шаст улыбается так очаровательно, только из-за этой штуковины на голове не может воздействовать на Попова в полной мере. Вот никогда ему этот вид спорта не нравился. — Так ведь я в калитке стоять буду. — Так я и не про хоккей. Во! Вот теперь на его прекрасном лице заинтересованность, причём хлещет она из всех доступных дыр, особенно изо рта, которым он выдаёт своё согласие. Антон включает на телефоне музыку, берёт Арсения за руку и проезжает с ним несколько кругов, напевая себе под нос что-то про принцессу. Попов, кстати, тоже расслабляется и, не стесняясь, ржёт, когда его несчастье фальшивит. Не то чтобы он сам оперный певец, но что-то да умеет в отличие от этого. Антошка ловко его к бортику прижимает и в сотый раз за день проклинает шлем, из-за которого не может его поцеловать, остаётся только тереться телом об тело и жадно ловить взгляд. Сенечкин. Родной. Он запыхался немного и дышит чуть чаще, но наклоняется как можно ближе и, переходя на шёпот, напевает: — Слышь, принцесса, меньше стресса. Я твой любимый хам, никому тебя не отдам. — А если ты мой стресс? — Попов смеётся так мягко, что его сердце делает тук-тук — и в пятки хуяк. — Да похуй. Арсений сам снимает свой шлем и потом помогает с этим Шастуну. Они дышат почему-то друг другу прямо в губы и делают так секунд пять, которые длятся как целая вечность. Ебучая счастливая вечность на двоих. А потом поцелуй — жадно, страстно, с языком, который ласкает и сплетается, как будто хочет что-то доказать. Но что им друг другу доказывать? Я здесь, я рядом, и я люблю тебя. Слышишь? Знаешь ведь. Жарко, страстно, грубо — ровно так, как надо, пока руки ловко шарят по телу и пытаются крепче обнять. Это не объятия даже. Просто будто бы одно тело хочет врасти в другое. Но это ничего такого — у них тут просто любовь. А потом… потом хоккей. Сенька в калитку встаёт, потому что цитата: «по пустой только неудачники бьют». Антон себя «удачником» в хоккей не считает, но не спорит. Ему вообще ссыкотно, что он шайбой его уебёт, потому что Попов вот ни разу не вратарь. Он нападающий. Но Арс показывает ему большой палец, и Антон усмиряет в себе рвущегося на белый свет Чикатило. Из него ведь тоже тот ещё хоккеист, так что на броски с огромной скорости можно даже не рассчитывать. Пучком всё будет. Дай Бог. Живы будем — не помрём. Антоха цепляется за клюшку так, будто она спасёт ему жизнь. Но, зная, какой он неуклюжий идиот, спасёт его как раз её отсутствие. Ему дико стрёмно и неловко, когда он на пробу пытается шайбу этой палкой подкидывать и толкать вперёд, но все его движения такие дёрганные и не от мира сего, что ему хочется биться головой об лёд. Он камешки во дворе и то с большим успехом подпинывал. А ведь тогда ещё совсем мелким пездюком был, видимо, с того момента талантов не прибавилось и даже наоборот меньше стало. Уф! У него испарина на лбу, ей-богу. Дыши, Антон. Это всего лишь Арсений. Забей ему между ног. В первый раз что ли? Он берёт эту палку-каталку удобнее и делает кружок, привыкая к ощущениям. В целом, неплохо. Шастун ощущает себя каким-то пастухом, подгоняющим скот к нужному месту, но… это даже интересно. На скорости и с командой вообще, наверное, заебись. Антон же матчи смотрит, атмосферу чувствует, а когда болельщики орут, вообще жопа от кайфа отваливается. Шастун сам не понимает как, но первые две шайбы пролетают ровно между Сенькиных ног, этот мудень на колени упасть пытается, чтобы вторжение остановить, но у него в такой позе это никогда не получается. Фэктс. Антон ржёт и никак не может проглотить затёртую шутейку: — Почему у нас вратарь такая дырка? — Потому что пидорас. И с этим даже не поспоришь. А потом как-то быстро всё происходит: третья, четвертая, пятая, шестая. Арсений что-то пытается ловить, но с грацией кошки, полезностью картошки у него явные проблемы, поэтому вратарь что есть, что его нет — результат одинаковый. Шастун снимает шлем и вытирает пот со лба, зачесывая назад волосы. Это не аксели скакать — пацан умаялся. — Шесть-ноль, придурок. — Но я же не мог тебе забивать! — А это уже не мои проблемы, Сень. Вообще-то общие. У них же типа любовь.
