Дети искусства

Душно. Пот стекает тонкой струйкой по изящному изгибу позвоночника, закрадываясь под кромку тонких трико. Он не перестает течь по стройному подтянутому телу — сопутствует каждому новому прыжку. Из пухлых губ выходит шумный выдох. Спина прогибается в пояснице, после чего рука заносится над головой, а нога покорно следует за ней. Движения выходят плавными, словно летящими. Их обладатель выглядит порхающей бабочкой — такой лёгкой и невесомой. Он поднимается и опускается, словно перо, уберегая от шума посторонние уши. Больно. С каждым новым движением тело окатывает новой волной боли, а кремовая ткань пуант наверняка (скорее несомненно) окрашивается в тёмно-алый цвет. Новые мозоли на едва заживших старых неминуемо обеспечены. Однако эта боль нисколько не останавливает танцующего, лишь наоборот заставляет танцевать усердней, выделывая ассамбле все выше и выше, будто он стремится достать до самых звезд своей переливающейся в свете ламп обесцвеченной макушкой. Чимин устало прикрывает веки и останавливается статуей в арабеске. Он не позволяет себе шевельнуться или (о, ужас) встать двумя ногами на пол, пока музыка ещё разносится по залу, разбиваясь о белые стены с высокими зеркалами. Его тело напряжено, начиная от кончика макушки, заканчивая пальцами ног, что нещадно горят ярким пламенем боли. Он стоит до последней секунды, не позволяя себе и мысли о том, чтобы сдаться. Слышится последняя завершающая нота, и юноша, тихо выдохнув, плавно возвращает ногу в исходное положение. — В этот раз намного лучше, — Чимин поднял взгляд на преподавателя — та была явно довольна проделанной им работой. Он молча кивнул и отошел к станку, освобождая место для других танцоров. Его взгляд упал на часы. Стрелка медленно тянулась к восьми часам вечера — репетиция совсем скоро закончится, и он сможет отправиться домой. Не желая терять время, Чимин закинул ногу на станок, принимаясь за растяжку. В мышцах чувствовалась лёгкая слабость. Каждую репетицию Чимин выкладывается по полной, а потому по возвращении домой ему едва хватает сил на душ и смену одежды, после чего обычно он проваливался в глубокий сон. По всей видимости, сегодняшний день не будет исключением. Балет выжимает из него все соки, заставляет полностью погрузиться, нет, утонуть, захлебнуться в плавности и в то же время сложности некоторых движений. Чимин отдаётся этому искусству полностью, забываясь и обретая покой через боль, пот, а порой даже и слёзы. Все эти чувства переполняют его, унося в светлый танец, где каждое движение позволяет ощутить себя словно заново родившимся, чистым полотном, не запачканным людьми, временем и обстоятельствами. Чимин забвенно танцует до растянутых мышц, стертых в кровь мозолей и разбитых ногтей. Он готов жертвовать, чтобы почувствовать себя живым, ведь внутри уже давно поселился покойник.

***

Юноша вышел из здания балетной школы и стремительно направился к припаркованному черному мерседесу, что неизменно стоял всегда на одном и том же месте. Над головой сгущались тёмно-сизые тучи. Они заволокли сплошным полотном всё небо, совершенно не давая надежды пробиться хоть одному лучу света. Чимин поднял голову: на лицо упали первые капли, что стремительно покатились сначала по щеке, потом по подбородку, а после и совсем скрылись в вороте чёрной толстовки. Он хмыкнул и стер остатки влаги с лица, будто слёзы, которые небо подарило ему вместо своих, оплакивая грешное и всеми забытое дитя. Асфальт постепенно стал покрываться мокрыми пятнами. Чимин натянул на макушку капюшон и прибавил шаг. Около машины его ждал водитель, который сразу же открыл дверь. Это был мужчина лет тридцати, совсем молодой с виду, с черными как смоль волосами и такими же не менее чёрными глазами. Одеждой его был тёмно-синий костюм, сидящий идеально по фигуре. Взглянув на него, и не скажешь, что человек с подобной внешностью может работать обычным водителем в богатой семье. Но куда только наша судьба-мучительница не заносит простого смертного, в этом ей точно равных нет — Чимин уверен. Мужчина любезно протянул руку с зонтом, не позволяя танцору ещё больше намокнуть. Тот молча сел в салон автомобиля, прижав к себе рюкзак, и стал ожидать отправки. Глаза медленно и верно слипались, клонило в сон. Дождь за окном нашептывал свою пленяющую колыбельную, успокаивая, а также усыпляя уставшего парня. Мужчина за рулём видел состояние пришедшего, поэтому не стал медлить: сразу же включил обогреватель и завёл машину. Через минуту она скрылась за поворотом. Дождь постепенно усиливался, шумно разбиваясь об окна автомобиля. Парень снял с себя капюшон и слегка приоткрыл окно, впустив порывы прохладного ветра. Он в свою очередь не упустил возможности пробежаться по салону, потрепать прядки светлых волос, тем самым заставив снова сжаться от прибывшего холода. — Вы заболеете, господин, — произнес водитель, не отвлекая своего взгляда от дороги. Чимин проигнорировал сказанное и повернулся к окну. По улицам вечерней столицы то и дело бегали люди в попытке скрыться от ливня. Час пик давал о себе знать: улицы были переполнены, а машины заполонили всю дорогу, что казалась неимоверно маленькой для такого количества железа. Парень решил не наблюдать за мельтешащими фигурами и снова перевел взгляд на небо, всматриваясь в сизую небесную пучину, позволяя себе забыться в ней и на миг отстраниться от всего, что висит грузом долгие бессмысленные годы. Мысли уносятся из реальности и останавливают время — и вот он уже не замечает ничего вокруг, лишь серую однотонность, покрывающую всех и каждого в этом городе. По ушам резко бьет машинный сигнал, заставив опустить взгляд на дорогу: посредине два столкнувшихся автомобиля, вернее все то, что от них осталось. Авария. Вокруг места происшествия толпился народ. Рядом стояли приехавшие машины скорой помощи и полиции. Люди были суетливы и озадачены, наблюдая за трагичным обстоятельством, случившимся в преддверии выходных. Казалось, никто не мог остаться равнодушным перед открывшейся картиной, пропитанной запахом смерти. Из салона стали вытаскивать тела, обезображенные последствиями аварии, и уносить на носилках, наивно желая хоть как-то помочь. Эхо ужаса пробежалось по лицам свидетелей, что почувствовали неминуемое присутствие костлявой, которая склонила острые пальцы и ехидно улыбнулась, понимая победу над хрупкой человеческой жизнью. Чимин проследил за фигурами санитаров и отвернулся, нажимая пальцами на кнопку для закрытия окна. Его взгляд был равнодушным, пустым и холодным, абсолютно бесцветным. Казалось, что его ни капли не впечатлила столь печальная ситуация на дороге, где несколько людей точно погибли, оставив сегодня близких, родителей и друзей одних; казалось, что он безразличен к запаху крови, пропитавшему каждого наблюдающего за аварией; казалось, что пустота внутри него настолько сильна, что кроме неё у него ничего не осталось, казалось… Его пальцы нервно сжимали лямку рюкзака. Он тоже почувствовал прикосновение костлявой руки.

***

Заливистый смех разносился по территории небольшого, но весьма густо засаженного яблоневыми деревьями сада. Его окутывал солнечный свет, который пробивался золотыми лучами через молодые листья деревьев, среди которых на выкрашенной в белый скамье сидела женщина. Её темные волосы были заколоты в пучок, откуда выбивались пару непослушных прядей — она то и дело поправляла их, поглядывая на бегающего мальчишку. Когда тот мимо неё проносился со своим пятнистым лающим другом, на смуглом лице периодически появлялась улыбка. День выдался ясным. Во дворе особняка, что находился на окраине города рядом с небольшим лесом, особенно чувствовалась атмосфера приходящей весны. Именно поэтому Чимин с любимой няней уже второй час находился в саду. Он громко смеялся, катаясь по траве и пачкаясь в весенней грязи. Мальчишка который раз увиливал от прочтения книги, вымаливая у женщины возможность поиграть с недавно появившимся щенком, что по совершенной случайности поселился у них во дворе. Няня была, конечно, строгой, но довольно податливой, поэтому не могла настаивать на чтении, когда видела яркую улыбку под стать самому солнцу, расплывавшуюся на пухлых губах Чимина. — Няня! — крикнул мальчишка, выбежав из-за деревьев и привлекая внимание женщины. — Смотри, чему я научил Шину! — к слову, именно так он решил назвать пятнистое чудо. — Шину, ко мне! — щенок радостно тявкнул и побежал в сторону мальчика. — Лапу! — около мордочки щенка появилась маленькая пухлая ладошка. Глаза Чимина горели в ожидании, отчего казалось, что по их тёмному шоколадному омуту забегали игривые искорки. Шину совершенно не понял, чего от него хочет этот раскрасневшийся ребенок и почему так разочарованно смотрит, когда он ведет носом по маленьким пальчикам в надежде отыскать вкусности, а после и вовсе ловит расстроенный и даже обиженный взгляд. — Шину! Нет же, дай мне лапу! — прикрикнул Чимин, держа ладошку неизменно перед собакой. Эмоции на лице мальчика поменялись, но в глазах ещё прыгали маленькие искорки. Щенок продолжил сидеть на месте и непонятливо смотреть на ребёнка, а после и вовсе бросился вперед, убегая в глубь сада. Чимин устремил обиженный взгляд вслед щенку, надувая губы от досады. Няня тихо посмеялась над реакцией подопечного и, забрав нетронутую книгу, встала со скамьи. — Пора обедать, Чимин, — она подошла к нему, протягивая руку. — Пойдем, а то нас будут ждать. — Но он правда подавал лапу! — капризничал мальчишка, сложив руки и смотря на прыгающего щенка, который совершенно не понимал своей вины, от чего малыш дулся ещё сильнее. — Я верю тебе, — произнесла женщина и присела на корточки. Чимин посмотрел на няню, после этих слов в его взгляде на место обиды пришла некая детская благодарная наивность. Он шмыгнул носом и принялся обнимать её. — Только не плачь, хорошо? — женщина улыбнулась, положив руки на маленькие плечи, тем самым обнимая в ответ. — Не буду, — пробубнил ребенок, не выпуская из объятий. Через минуту он разжал руки, позволяя ей встать, и на этот раз сам протянул ладошку. Женщина взяла его за руку, после чего они, не торопясь, направились в сторону особняка, попутно что-то обсуждая. Оказавшись в холле, Чимин услышал звуки пианино, из-за чего тут же принялся быстро раздеваться. Няня помогла ему освободиться от лёгкой ветровки и испачканных кроссовок, понимая, почему мальчик так закопошился. В этом доме на пианино играл только один человек, а это значит, что мама вернулась. Чимин забежал в комнату, ярко освещаемую лучами солнца, где у завешенного светлыми полупрозрачными шторами окна, что проходило от потолка до пола, стояло бежевое пианино, на котором с особым трепетом играла молодая женщина. Её тонкие пальцы бегали по клавишам, заставляя комнату наполниться тяжёлой, волнующей мелодией, что обволакивала не только гостиную, но и дом в целом. Мальчик смотрел на мать с немым восторгом. Он был заворожен происходящим. Когда она играла, все казалось безумно правильным и божественно прекрасным. Для Чимина она была идеальна, он восхищался её неземной красотой: длинные тёмные волосы, всегда тщательно расчесанные и аккуратно заколотые у лица, лёгкий макияж, что в совершенстве скрывал бледность кожи и синеватые круги вокруг глаз, светлая одежда, которая в сочетании с лучами солнца будто светилась, создавая ещё большее ощущение нереальности. Каждый раз, когда мальчик слышал мамину игру, ему хотелось двигать ногами и руками в такт, становиться частью этого искусства, чувствовать каждую ноту. Мама являлась для него предметом восхищения и подражания. Она была так близко и в то же время очень далеко. Чимин всегда ценил проведенные с ней минуты, старался запомнить каждое слово, впитать её редкую нежность и почему-то поломанную улыбку. Ему иногда думалось, что она как птица в клетке: всё ждет момента, чтобы взмахнуть крыльями и наконец улететь. Это странное чувство заставляло бояться, что однажды она бросит его, ведь неземной птице не будет нужен маленький, совсем не окрепший и слепой птенец. Мама продолжала играть, совершенно не обращая внимания на появившегося слушателя. Комната снова и снова наполнялась звуками пианино, которые с каждым моментом становились все быстрее и трагичнее. Женщина нахмурилась, точно вкладывая всю себя в оставшиеся аккорды. Рука ровно рассекла воздух, зажав последние клавиши и тем самым завершая игру. Ветер порывом заполнил комнату, заставляя белоснежные занавески подняться над полом. Она закончила играть, но по-прежнему не поворачивала голову, устремив взгляд на жемчужно-белую стену. Мальчик стоял с широко открытыми глазами. Он обездвижено смотрел на неё, будто увидел в фигуре что-то запредельное, чего не замечал раньше, словно сама богиня спустилась с небес и подарила ему возможность узреть великое творение, неподвластное другим людям. По полу раздались шаги. В дверях появилась ещё одна женщина, правда, менее идеальная, немного сутулая, имеющая такие же синяки вокруг глаз, но искреннюю улыбку. Няня не стала проходить дальше порога и заходить вглубь комнаты. Она лишь убедилась в том, что госпожа действительно вернулась после долгого отсутствия в больнице, и с облегчением вздохнула. — Госпожа Пак, вас с Чимином ждут на обеде, — прозвучало из её уст после поклона, из-за чего женщина обернулась, окинув её, а после сына, взглядом; тот в свою очередь совершенно не двигался, стоя так же, как прежде. — Хорошо, Миён, — негромко произнесла она и снова отвернулась. — Ты, наверное, хочешь вернуться сегодня пораньше? Я с болезнью заставила тебя сидеть около Чимина без выходных, — слова звучали вопросительно, но совершенно бесцветно. — Что вы, мне в удовольствие с ним находиться. Разве что хотелось бы увидеть сыновей, поэтому, если вы правда позволите, я уйду сегодня пораньше, — она продолжила стоять у двери, ожидая ответа. Мать Чимина обернулась, наконец-то вставая из-за пианино и ступая ногами на кремовый ковёр, оказываясь в полный рост перед мальчиком. За дни отсутствия она словно уменьшилась, стала ещё более хрупкой и прозрачной, как будто состояла из тонкого хрусталя, что при любом прикосновении даёт трещину, не подлежащую восстановлению. Несмотря на наличие сильной худобы и ярко выраженной бледности, для сына она всё равно оставалась самым красивым человеком в его маленьком мире. Чимин по-прежнему стоял напротив, не смея протянуть руки к светлому одеянию без разрешения. — Ты можешь идти, — сказала она, смотря на няню. — Возьми несколько дней заслуженного отдыха. — Спасибо большое вам, госпожа Пак! — женщина счастливо улыбнулась и поклонилась несколько раз перед тем, как уйти, оставляя Чимина с мамой наедине. Её взгляд опустился вниз, сталкиваясь с маленькими тёмными омутами, которые излучали щенячью преданность. Она подняла изящную руку, соприкасаясь с пухлой щекой ребенка, слегка поглаживая тонкими пальцами мягкую кожу, после чего произнесла: — Ты можешь обнять маму, Чимин. В эту же секунду ребёнок бросился с объятиями, сжимая в пальцах тонкую ткань маминой одежды. Он прижимался к ней с огромными чувствами и большой осторожностью. В голове набатом бились мысли, какой-то непонятный страх охватил его, заставляя лицо раскраснеться, а губы задрожать. Слёзы появились на глазах и незамедлительно потекли к подбородку, оставляя после себя влажные следы на коже. — Мама, — прошептал ребёнок, всхлипывая. — Мамочка, — маленькое тельце прижималось к ногам женщины. Чимин трясся от переполняющих его эмоций и безумно остро ощущал нужду в долгожданных тёплых объятиях. Мама молча смотрела на сына. Её лицо, покрывшееся пеленой усталости, нисколько не изменилось при виде слезливой сцены. Она продолжала стоять, будто не видя никого и ничего вокруг, оставляя сыну только стоящую перед ним оболочку, за которую он так рьяно цеплялся. — Мама, я скучал... — всхлипы продолжали наполнять комнату и, оставаясь без ответа, разбивались о стены гостиной. — Я... я думал, что ты оставила меня... — Чимин сжал ткань платья до побеления в костяшках и, задрав голову, заглянул в глаза. — Ты же не бросишь меня, мама? Не оставишь одного? — его слова звучали в пустоту, но, несмотря на отсутствие ответной реакции, мальчишка все ещё пытался докричаться, обратить на себя внимание. Он продолжал что-то бормотать и спрашивать, периодически роняя слезы, отчетливо чувствуя страх, что подкатывал к горлу комом и бегал мурашками по спине. Чувство паники накрыло его с головой, оно безжалостно топило в пучине погасших огней маминых глаз. Женщина снова занесла руку над его лицом, медленно стирая горячие слезы. На мгновение Чимину показалось, что в её лице что-то изменилось, вроде промелькнуло этакое тёплое, позволяя заострившимся чертам сгладиться. Однако, как только за спиной послышались громкие шаги, острота вновь вернулась, на этот раз смешанная с тенью злости и обиды. Вмиг комната погрузилась во мрак, а радующее до этого золотыми лучами солнце скрылось. Ветер наполнил помещение, обвивая стоящие силуэты холодным языком. Женщина замерла, цепляясь взглядом за высокую фигуру мужчины в проеме. Это был отец мальчика и её законный супруг, он прожигал их своим чёрным взглядом. В его руке покоился букет из кроваво-красных роз. Страх Чимина был оправдан.

***

Машина сбавила скорость и заехала на территорию особняка, останавливаясь недалеко от главного входа. К задней двери сразу же подошёл мужчина в чёрном костюме, незамедлительно открывая её для приехавшего господина. Из салона показалась обесцвеченная макушка, а после сонный, уставший взгляд и расслабленная фигура. Чимин вытащил рюкзак и быстрым шагом направился в особняк, желая поскорее оказаться под тёплым душем. Небо все еще стягивало серыми тучами, отчего дождь не прекращал моросить, назойливо капая на тёмную толстовку. Юноша прибавил шаг в нежелании намокнуть, оказываясь через пару мгновений перед дверью, и поспешно открыл её, заходя в теплое помещение, озаряемое несколькими настенными светильниками. Сев на бордовый кожаный диван, он принялся развязывать белые кеды, которые успели немного впитать влагу, пока он одолевал путь от машины до особняка. Он слегка поморщился от болевых ощущений, что нещадно жгли ступни, в особенности пальцы, обклеенные бежевым пластырем. Поджав губы, Чимин поднялся с дивана и взял в руку рюкзак, направляясь к длинной лестнице, ведущей на второй этаж. В особняке везде горел свет, однако тишина царила практически во всех комнатах. Стрелка часов близилась к десяти. Скоро приедет отец, поэтому стоило бы поспешить, чтобы не застать его где-нибудь в холле. Чимин глухими шагами стал подниматься по лестнице, устало потирая глаза. Сегодня пятница, а значит завтра он сможет отдохнуть, ну или хотя бы попытаться. Нахождение в этом особняке теперь навсегда останется мучительным для него. Юноша слишком отчетливо помнит все то, что происходило в этих стенах тринадцать лет назад. Событие вечера четвертого апреля въелось в него намертво. Оно стало главной трещиной, появившейся тогда на маленьком, хрупком детском сердце, повлёкшее за собой сплошное разочарование и боль, которые через время перегорели, оставаясь внутри прозрачным сгустком опустошения. На втором этаже раздался женский голос с последующим детским возгласом. Чимин окинул взглядом стоящую перед ним мачеху и сводную сестру, которые бурно о чём-то спорили. Девочка девяти лет с длинными тёмными волосами, одетая в пижаму сиреневого цвета, недовольно топала ногой, протестуя на каждое слово матери, которая в свою очередь хмуро смотрела на ребенка, не желая выслушивать очередную истерику. Чимин отвернулся, не решая нужным задерживаться, поэтому, обойдя стоящих, сразу же пошёл по направлению коридора, что вёл в сторону его комнаты. Дойти до него юноше не удалось — в момент он почувствовал тонкие девичьи руки, обнимающие со спины. — Братик, ты вернулся! — Сохён улыбнулась, заглядывая в лицо пришедшему. Её глаза заблестели при виде брата, она по-особому хитро сощурила их, по-прежнему сжимая цепкими пальцами его талию. — Мама, я не хочу, чтобы тот странный парень давал мне уроки! Почему я не могу заниматься балетом как братик? Или рисованием? Почему именно пианино? — на этих словах Чимина передёрнуло, отчего он активно стал выбираться из окутавшей петли рук. Мачеха, порядком уставшая от капризов дочери за вечер, недовольно окинула её взором. Девчонка в последнее время трепала нервы родителям всё чаще и чаще, заставляя задумываться об ужасах настигающего переходного возраста. Не смотря на участившиеся истерики, она неизменно оставалась любимым ребенком, в частности у отца, который совершенно не жалел денег на её новые, пока ещё детские, прихоти. — Так, Сохён, а ну, живо в кровать! — женщина взяла дочь за руку и оттащила от сводного брата. — Это даже не обсуждается! — девочка обиженно зыркнула на мать и побежала в детскую, громко хлопая дверью напоследок. Послышался шумный вздох и стук каблуков домашних туфель, направляющихся в ту же строну, куда недавно скрылся ребёнок. Чимин ещё стоял на месте, видя перед глазами картинку бежевого пианино и изящных пальцев, бегающих по клавишам без малейшего промаха. Образ, всплывший перед ним, пугал яркостью и отчётливостью. Голова шла кругом, юноша будто сходил сума от нарастающих звуков, которые нещадно бились о черепную коробку, точно желая разорвать всё подчистую. Он зажмурил глаза со всей силы, в надежде стереть изображение не только в эту минуту, но и в памяти всецело, чтобы монстры прошлого оставили его, давая возможность наконец-то вздохнуть полной грудью. Однако бежевое пианино не собиралось его покидать. Чимин сжал покрепче лямку рюкзака и быстрым шагом отправился в коридор, следовательно, оттуда в ванную комнату. И уже стоя под горячими струями воды, он выдохнул с облегчением, ощущая пронизывающие иглы боли: соприкосновение капель и натёртых пальцев, что отвлекали его от личного кошмара, непрекращающегося тринадцать лет подряд. Пробыв в душе минут пятнадцать, собравшись с мыслями и еще больше накатившей усталостью, Чимин надел висящий на крючке снежно-белый халат и пошёл по направлению своей спальни. Открыв дверь, он погрузился в толщу темноты, окутавшую комнату из-за отсутствия освещения. Юноша не видел смысла его включать, поэтому, кинув на пол рюкзак, сразу же завалился на кровать. Сон с удовольствием принял его в объятия, окутывая уставшее тело и сознание желанной умиротворённостью. Уже через минуту Чимин беззвучно посапывал, так и не удосужившись накрыться одеялом. Утро наступило быстро, словно ночи и не было. Из приоткрытого окна по комнате гулял прохладный ветер, воздух был напитан влагой и сыростью ночного дождя. Вчерашняя темнота заменилась осенней серостью, отчего создавалось ощущение, что она покрывала не только помещение спальни, но и юношу, который только открыл глаза после прошедшего сна, изнутри. Чимин сжался от пробравшего холода, поворачиваясь на спину и смотря в потолок, а также обдумывая планы на предстоящий день. Он не был намерен оставаться в особняке, поэтому после завтрака решено было поехать в город. Что именно там делать, юноша пока не знал, но выбраться из этих стен ему было необходимо. Поднявшись с кровати, Чимин направился к гардеробу, вытаскивая чёрные джинсы, такого же цвета водолазку и тёмно-серый кардиган. Пары минут ему хватило, чтобы одеться и вернуться к кровати, поправив только верхнюю часть покрывала. После кровати последовал рюкзак, откуда он вытащил ненужные на сегодня трико. Пуанты остались лежать нетронутыми, к ним добавились наушники и кошелёк. По окончанию сборов Чимин подошёл к зеркалу, что стояло в углу комнаты. В отражении виднелся тусклый свет окна, проходивший через тонкие белые занавески, что периодически колыхались на ветру; на фоне этого света появились очертания юноши, упорно смотрящего на себя. Силуэт прямостоящий, подтянутый, облачённый в тёмное одеяние, резко выделялся на фоне однородной серости. Он будто был покрыт особенной тенью, такой примечательной снаружи, но особенно призрачной внутри. Стоит отметить: Чимин взял самое лучшее от родителей. Светлая, почти фарфоровая кожа с багровыми и довольно полными губами ему достались от матери, а глубокие карие глаза, умеющие с равнодушием смотреть на мир, и прямой, с небольшой горбинкой нос являлись откликами отцовских черт на его лице. Он был прекрасным воплощением противоречий плавности и резкости, мягкости и остроты, но ужасной комбинацией смирения и жестокости. Чимин отдёрнул взгляд от зеркала и, подняв с пола рюкзак, взглянул на часы, которые чётко показывали десять утра. Убрав лезущую в глаза чёлку, он вышел из спальни, снова направляясь к лестнице. На этот раз в особняке были слышны голоса и звуки включенного телевизора. На первом этаже вовсю расхаживали работники, обслуживающие отцовский дом. Их немаленькое, но весьма подходящее для данных хором, количество активно приводило комнаты в надлежащий порядок. Среди прислуги особенно выделялась фигура высокой женщины, облачённой в юбку-карандаш средней длины и тонкую, сливового цвета, блузу, имеющую небольшой бант с левой стороны. Мачеха была при параде с самого утра. Скинув с плеча каштановые локоны с завивкой на концах, она прошла вглубь гостиной, аккуратно ступая по только вымытому полу. Дочь крутилась рядом. Она тоже была одета по-особому празднично для серого осеннего утра. Васильковый сарафан поверх белой блузки и убранные в косы тёмные волосы явно говорили о каком-то событии. — Протрите тут тоже! И не забудьте о цветах! Они должны стоять на столе! — командовала женщина, подгоняя прислугу, что и без того бегала по кругу. — Мам, мне обязательно так выглядеть? — послышалось нытьё девочки. Видимо, она была не особо довольна нарядом, поэтому то и дело поправляла неудобный сарафан. — Я хочу переодеться! — Сохён, к нам придёт сын уважаемого профессора! — женщина поймала дочь и поправила выбившуюся прядь из косы. — Ты должна подобающе вести себя, пока он будет давать урок. Даже не смей закатывать истерики и позорить меня! — она строго пригрозила пальцем, отчего лицо девочки исказилось в недовольной гримасе, явно не желающей следовать указаниям матери. Чимин не захотел углубляться в суматошное оживление, поэтому сразу прошмыгнул на кухню, где воздух успел пропитаться запахами свежих блюд. Живот болезненно скрутило голодом, напоминая о пропущенном вчерашнем ужине. Оглянув приготовленное, юноша не стал заморачиваться и положил на тарелку тост с сыром, потянувшись за чашкой, дабы окрасить её прозрачное дно чёрным кофе. Следом он сел за стол, принимаясь поедать завтрак. Ротовую полость обожгла горячая жидкость; кофе будоражил и заставлял окончательно проснуться, оставляя горькое послевкусие на языке. Сознание постепенно пробуждалось и осознавало пришествие нового дня (впрочем, такого же однотонного, как и все остальные). Из гостиной раздались голоса. Говорила мачеха. Чимин её голос уловил чётко, несмотря на то, что не вслушивался в слова. Помимо голоса мачехи звучал ещё один, слегка хрипловатый и явно мужской, но точно не отцовский, ибо его голос он знал наизусть. Видимо, пришёл долгожданный гость. Речь звучала недолго, отчего Чимин снова сконцентрировался на поедании завтрака. Тост был не таким вкусным, как кофе. Сухая корочка то и дело застревала в горле, вызывая чувство жажды. Юноша жевал довольно быстро, желая освободиться то ли от тоста, то ли от гнетущей атмосферы особняка. Он допил остатки в чашке и поднялся из-за стола, не забывая напоследок убрать посуду в посудомойку. Направившись к выходу и закинув на плечо рюкзак с лёгкой ношей, он услышал мелодию, что раздавалась из гостиной. Чимин замер, позволяя звукам пианино пробраться в толщу его души и расковырять далеко не безболезненные раны, дающие знать о себе уже много лет подряд. Мелодия была до одури знакома, та самая, которую когда-то исполняла мама. Скинув рюкзак с плеча, юноша как в трансе пошёл к проёму, что открывал обзор на происходящее в комнате. На миг он заново ощутил себя тем мальчиком с ещё тёмными волосами, со щеками, слегка пухлыми, что свойственны детям, с яркой лучезарной улыбкой и горящими глазами, смотрящими на мир с восхищением. В этих глазах было столько любви, сколько сияющих звёзд, что появлялись на ночном небе. Он радовался каждому моменту, искренне удивлялся, восхищался и учился, даже мог обижаться, когда вредная няня запрещала есть сладкое перед обедом. Он жил и был счастлив. Только ведь, как жаль, что эта жизнь заменилась существованием, а тёплые воспоминания наполнились густой кровью, не смываемой ни временем, ни обстоятельствами. Чимин встал в проёме, цепляясь взором за парня, что сидел за пианино рядом с сестрой. Именно он играл ту самую мелодию, вызывающую кровавую бурю. Именно он вновь переворачивал всё внутри. Именно он заставлял встретиться лицом к лицу с прошлым. И именно он попытается его спасти.