Дети искусства

4 апреля 2006 года День был довольно туманным: белая дымка густо покрывала землю, нещадно размывая очертания всего, к чему прикасалась. Она умело прятала яблоневый сад, что недавно купался в лучах солнца, позволяя видеть только мутные намёки на ветки. Тишина стала хозяйкой территории особняка, помогая своему помощнику — туману — добиться упокоения ярких красок и весеннего шума. Небесная гладь наводила невесомую тоску на зрителя блеклостью, заставляя вспоминать ослепляющую лазурь и тёплые потоки света, в которых мерцали молодые растения, недавно пробудившиеся после зимы. Какое-то ожидающее безмолвие нависало над душами живущих, подобно затишью перед бурей, что поджидала за углом. Покрыв густой пеленой спокойствия окружающий лес, тишина не обошла стороной и особняк, охотно выселяя всякое движение, будто вгоняя обитателей в сон. В ней одиноко выделялась детская комната, откуда виднелся желтоватый свет и доносились оживлённые голоса. Чимин бегал по комнате, прячась от няни и той самой настигнувшей безмятежности. Его немеркнущая улыбка и блестящие глаза светились в озорстве. Он громко смеялся, разбавляя всеобщее молчание, когда женщина в очередной раз ловила его, принимаясь щекотать пухлые щёчки и мягкий животик. В детской было довольно светло и тепло, отчего комната излишне сильно контрастировала с леденящей атмосферой остальных помещений. Должно быть, именно искренние эмоции делали её особенной, имеющей неповторимый красочный мир. Женщина в очередной раз поймала мальчишку, прижимая небольшое тельце к груди. Ребёнок, не сдерживая улыбки, развернулся к ней и обнял за шею, переводя дух после длительной беготни. Бережные женские объятия не заставили долго ждать; Чимин почувствовал волну заботы, что оставляла греющие отпечатки где-то в рёбрах. Няня являлась единственным человеком, к которому Чимин был до безумия привязан. Её мягкие, теплые руки, нежные объятия и живая улыбка неизменно оставались пристанищем среди равнодушного взгляда отца и безликого присутствия матери. Женщина принимала его любым, будь то разбитые коленки или внимательные вопросы, громкие вопли или горящий взгляд, — она всегда была рядом. Мальчик получал всё то, чего так желал получить от родителей. Большую часть времени Чимин проводил рядом с ней: няня учила всему, что знала сама, помогала в небольших начинаниях и дарила надежду на новые мечты. Интерес к балету появился благодаря няне, когда Чимину было почти шесть. Женщина часто рассказывала о балетном прошлом. Танцовщица с большими планами и устремлениями — такой она себя помнила. Гибкая, преданная делу и явно талантливая балерина пользовалась успехом в своих кругах. Она, вероятно, стала бы известной, пожертвовала всем ради искусства, но не смогла, променяв труды и долгие годы тренировок на обычного человека, помутнившего тогда довольно наивное сознание. Опьяняющее счастье закончилось разбитым сердцем, брошенной карьерой и вечными долгами. И всё, что согревало холодными вечерами в обшарпанной пустынной квартире, — это воспоминания о сцене и понимание появления нового смысла — первого сына. Впоследствии появился и второй, забирая у матери всякую возможность на сожаление о прошлом. Теперь же женщина была просто рада повествовать о балете заинтересованному слушателю. Ей нравилось видеть отклик в лице Чимина, чувствуя нужность этой, казалось бы, печальной истории. Какой был восторг у ребенка, когда няня принесла ему истёршиеся пуанты, которые в прошлом были её неотъемлемой частью, точно проводником в безумно волнующий вихрь танца. Они, потрепанные и порядком изношенные, стали для мальчика самым ценным сокровищем, и думалось, что даже самые яркие звёзды — невзрачные мутные пятна по сравнению с загоревшейся яркостью детских глаз. Няня дарила Чимину детство — то самое, неподдельное, наполненное разнообразными эмоциями. Её присутствие было незаменимо и неповторимо желанно при новых открытиях, при мечтах, при маленьких целях и больших достижениях, при обычных жизненных вещах, в которых ребёнок находил до ужаса много вопросов. Няня дарила Чимину любовь — ту самую, в которой она любила его и позволяла любить в ответ.

***

После обеда Чимин с няней отправились в город. Ребёнок, уставший от лесной тишины, рвался в каменные джунгли, где даже серость дня и туман не были помехой для ежедневной суеты. Чимин с интересом наблюдал за жизнью людей в городе, думая о бесконечных возможностях и постоянных делах. Он тоже представлял себя взрослым и воображал, как здорово быть занятым, приносящим пользу себе и окружающим. Город был для него сетью возможностей, позволяющей жить так, как ты захочешь. Только он не понимал, что вероятность такой жизни была довольно мала, ведь сеть скорее поглотит тебя, чем позволит хоть каплю свободы. Гуляя в парке, мальчик одной рукой крепко сжимал ладонь женщины, другой — клубничное мороженое, что активно пачкало в сладкой смеси подбородок. Тёмные омуты заглядывали в лица мимо проходящих, заинтересованно рассматривая людские эмоции. Оглядывая улицу, идущую вдоль парка через дорогу, Чимин зацепился взглядом за небольшой прилавок: он наиболее выделялся среди общей массы зданий. Прилавок был окружен вазами, в которых стояли разнообразные цветы, позволявшие лицезреть их пока ещё не увядшую красоту. Мальчишка сразу потянул няню в сторону прилавка, не отрывая взгляда от бутонов, которые, стоило только на них взглянуть, словно оживали, приманивая светящимся магическим ореолом. С каждым шагом Чимин отчётливее видел особенное сияние, исходящее от белоснежных роз. Они выделялись несравненно ярко и пленяюще, отчего бутоны других цветов, подобно подданным, склоняли головы перед их царским возвышенным блистанием. Завороженный ребенок в упор подошел к витрине, скрывающей розы, и провёл пальчиками по стеклу, будто пытаясь прикоснуться к лепесткам и ощутить их нежность. — Какие красивые… — Чимин неотрывно смотрел на розы, что неизменно приманивали своей мерцающей чистотой. Девушка — работница магазина — улыбнулась, увидев маленького посетителя. Она подошла ближе к витрине, одаривая няню и ребёнка взглядом ясных янтарных глаз. — Их привезли утром и, мне кажется, они почётно заняли королевское место среди других цветов, — девушка встала в проёме, наблюдая за темноволосым мальчишкой. Улыбка не сходила с её губ от вида очарованных глаз ребёнка, что неизменно горели, созерцая бутоны. — Розы и вправду красивые, — подала голос няня и забрала из руки Чимина недоеденное мороженное. — Няня… — протянул ребёнок. — Мы можем купить две розы? — он посмотрел на женщину, одаривая умоляющим взглядом. — Пожалуйста, — прибавилось в конце для убедительности. — Две? — переспросила женщина. — Тогда уж три, если решил брать, — она поправила чёрные локоны Чимина, убирая лезущие в глаза прядки чёлки. — Нет, — Чимин насупился, шмыгнув маленькой кнопкой — носом. — Мне нужны именно две розы! — мальчишка снова посмотрел на витрину, где в отражении мельтешили призрачные фигуры мимо проходящих. — Вот такие, белые, две! — он ткнул пальчиком в стекло и посмотрел на продавщицу. Девушка по-прежнему улыбалась, открывая взору едва заметные ямочки на щеках. Она окинула взглядом няню и, получив одобрительный кивок, потянулась за розами. Через минуту мальчишка схватился за протянутые, обрезанные от острых шипов стебли, широко распахивая глаза от бушующего восторга. Протянув пальчик к бутону, он аккуратно провел кончиком по лепестку, убеждаясь в догадке: они и впрямь нежные, какими казались на вид. Чимин улыбнулся и посмотрел на няню. Она уже оплатила их небольшую покупку и протянула ладонь ребёнку. Маленькие пальчики сразу же цепко обхватили руку. — Спасибо! — Чимин сиял, одаривая улыбкой ещё стоящую рядом продавщицу. Девушка, улыбаясь в ответ и снова показывая миру ямочки, активно махала рукой, провожая взглядом уходящих покупателей. Ребенок ещё раз окинул взором приобретенные розы. Взяв одну за стебель, он протянул цветок няне, в упор смотря глазами, заполненными огнями ласки и любви. — Няня… это тебе, — он опустил слегка смущённый взгляд, неизменно протягивая цветок. Женщина широко улыбнулась, прижав ребёнка к себе: — Ты ж моё золото, — Чимина окутали объятия невозможно тёплые и любящие. Мальчик прижался к няне, отдавая всю нежность, таящуюся в груди. На их лицах сияли трепетные улыбки; Чимин с огромной благодарностью смотрел на белую розу в женских руках. Роза была принята и огрета, олицетворяя маленькое сердце, что благодарило няню за спасение от жестокого людского безразличия. Прогулка была завершена. Чимин и няня, держась за руки и активно переговариваясь, направились в сторону машины, где их ожидал водитель.

***

Вторая роза принадлежала маме. Мальчик сжимал её в маленьких ручках, волнительно поглядывая в окно автомобиля. Сердце сжималось от колотящегося страха, что разгорался огнём, как только машина пересекала очередную дорогу, находящуюся вблизи дома. Показались нечёткие пятна деревьев — лес был рядом. Чимин беспокойно поджал губы и перевёл взгляд на цветок; он боялся быть отвергнутым. Первоначально только увиденные белые розы сразу же отразились образом матери в голове. Такие величественные, непостижимые, излучающие неповторимое мерцание, — они ей соответствовали. Желание преподнести подарок возникло само по себе. Чимин хотел снова увидеть редкую, но запоминающуюся улыбку. В последнее время на женском лице количество болезненных теней увеличилось, отчего она становилась менее уловимой, будто прозрачной. Машина плавно остановилась у главного входа, позволяя приехавшим вылезти из салона. Чимин ступил ногами на выложенную плитку и прижал бутон к груди, чувствуя, как маленькое сердце, подобно птичке, бьётся о рёбра в трепещущем волнении. Переведя дух, через минуту он твердыми шагами направился к двери. Няня, которая всё время была рядом и наблюдала за состоянием мальчика, непринуждённо улыбнулась и двинулась следом. По двору гулял вечерний холод, что смешался с остатками тумана и синевой предстоящей ночи. Полотно неба заволакивалось аспидно-серыми тучами, которые угрожающе близко нависали над верхушками лесных деревьев. Природа словно готовилась к надвигающейся буре и сильнее окрашивалась в тёмные тона. Ребёнок зашел в особняк и снял уличную обувь. В помещении было прохладно и практически везде горел свет. Он взглянул на зашедшую следом няню, показывая неуверенный отблеск глаз. Женщина сняла жёлтое пальто и, повесив на рядом стоящую вешалку, присела перед мальчиком на корточки. Её прохладные после улицы руки легли на напряжённые детские плечи. — Ты волнуешься, ведь так? — женщина понимала, кому была привезена вторая роза. Она прекрасно видела отношения в семье Пак, поэтому старалась как можно чаще отвлекать Чимина от безрадостной реальности, что хранили высокие стены и отражающие зеркала. В тот момент ему нужна была поддержка и няня не могла оставить это без внимания. На дне тёмных омутов пряталась любовь, что боялась показать сочные плоды из-за угнетения тревоги, которая, схоже с засухой, не позволяла ей расти и заставляла мучительно иссыхать. До этой любви и пыталась докричаться женщина, она собственными руками старалась рассеять губительный смог, подарить хоть небольшую каплю чистой, живой воды. Чимин кивнул, сжимая крепче, но, как прежде, аккуратно стебель в руках. — Ничего не бойся, — лицо няни вновь озарила улыбка, а голос снизился вдвое, превращаясь в подобие шёпота. Женщина провела ладонью по мягким волосам мальчика. — Любовь всегда найдет отклик, даже в кромешной темноте. Твоя задача не потерять её и нести до тех пор, пока тьма не рассеется и не отдаст место свету. Ребёнок внимательно выслушал сказанное. Няня провела ладонью по мальчишеской щеке и выпрямилась в полный рост. — Беги, я попозже зайду за тобой, — она принялась расстёгивать сапоги. Чимин проследил за движением, после чего побежал к лестнице — та неизменно вела на второй этаж. В это время мама обычно отдыхала в своей комнате, поэтому мальчик целенаправленно переступал ногами высокие ступеньки. Минув лестницу и коридор, Чимин оказался перед дубовой дверью. Колотящийся гул волнения по новой пробрал тело, но на сей раз был практически подавлен. Речь няни разносилась успокоением и некой волной энтузиазма. Чимин негромко, но слышимо постучался. Ответа не последовало. Он дернул ручку, открывая дверь и заглядывая внутрь. В комнате было пусто, порывы ветра холодом заполняли помещение. Мальчик прошёл вглубь и огляделся; всё говорило о том, что мама ещё не приходила: кровать аккуратно собрана, отчего на покрывале не виднелось ни одной складки или вмятости, книги также были нетронуты и лежали на стоящей у окна тумбе в привычном, сложенном положении. Какая-то необъяснимая тоска вилась в воздухе, забирая ощущение жизни, комната казалась донельзя пустой. Ребёнок оглянулся и невесомо присел на край кровати, решая не уходить и дождаться маму на месте. В этих стенах он бывал нечасто, поэтому карие глаза не без интереса разглядывали окружающие вещи. Как и прежде, Чимин замечал отсутствие какого-либо беспорядка, всё аккуратно лежало на нужных местах. Комната была схожа со своим обитателем: убранная, светлая, обставленная красивой деревянной мебелью и дорогим декором, внешне без единого изъяна. Но, несмотря на всю безупречность интерьера, нахождение в помещении не дарило уюта, лишь мерзлоту, что пронизывала отнюдь не снаружи, а глубоко внутри. По коридору разнёсся мужской баритон. Мальчик сразу же узнал отцовский голос и моментом сполз с кровати. Страх, который не покидал тело при виде мужчины, молниеносно сцепил лапы у горла. Чимин не хотел попасть под взгляд ядовитых, выжигающих насквозь, чёрных дыр. Он метнулся к невысокому шкафу, что стоял недалеко от двери, и, открыв дверцу, залез внутрь, надеясь остаться незамеченным. Голос слышался отчетливей, и чем громче он становился, тем активнее росла тревога, подпитываемая гневной интонацией, слышимой в речи мужчины. В петле страха Чимин не заметил отсутствие розы в руках, но, когда обнаружил пропажу, уже было слишком поздно: в проёме появился злой отец и следом едва заметная фигура матери. Роза осталась лежать на полу, ласкаемая леденящей поверхностью. Родители громко ругались. Точнее громко кричал отец, возвышаясь громадной скалой над тощим женским телом. Он не сдерживался в эмоциях и сносил шквал накопившегося, будто желая уничтожить одними словами объект своего раздражения. Рядом с мамой его взор всегда приобретал особую мрачную глубину, в которой, Чимин думал, жили демоны, жаждущие вырваться наружу. Ребёнок боялся отца. Внутренняя дрожь бурлила под кожей, сдавливая с непонятной силой лёгкие, когда мальчик видел заострённые скулы и большие ладони, готовые в любой момент возвыситься в воздухе и с пронзительной громкостью оставить алеющий след на пухлой щеке. Чимин знал — отец никогда не любил его: он читал это в резких движениях, в равнодушных, а порой ожесточённых взглядах, в словах, что зверски резали плоть, впиваясь остриями лезвий в создание. Он знал, чувствовал тупую боль, смешанную с искрами страха, и совсем не понимал, за какие грехи нёс наказание. Ещё больше он не понимал, в чём провинилась мама, когда по вечерам, находясь в детской, за стенами комнаты Чимин слышал месиво из отчаянных воплей и обессиленных рыданий. В такие моменты мальчик залезал под одеяло с головой и сворачивался в клубок, затыкая руками уши и сильно зажмуривая глаза; он так хотел, чтобы крики прекратились, ведь оглушающая громкость била по рассудку даже в могильной тишине. После таких вечеров мама была не просто бледна, она становилась призраком, теряющим последние остатки несчастной надежды, а отец, превращая семью в безвозвратные руины, уходил и не возвращался домой по несколько дней. Безумие застал Чимин, наблюдая через образовавшуюся щелку за происходящим в комнате, — то безумие, от которого хотелось прятаться под одеяло вечерами, от которого закладывало уши, которое будто дробило кости картинкой, что горела в адском пламени, где главными хозяевами были отцовские демоны, вкусившие наконец желанную свободу. Мальчик сжимался от каждого услышанного слова, точно адресованного в сторону матери, но врезающегося в его сердце. Когда по комнате разнёсся резкий звук удара, он громко охнул, после чего зажал рот рукой. Звук повторился — Чимин видел, как покраснела щека мамы и вместе с тем зародилась ненависть в потухших глазах. Женское лицо исказилось в непривычном гневе. Тощие руки моментом вцепились в дорогую ткань пиджака, рывком срывая пару пуговиц. Она издала вопль на попытку мужчины отстраниться и по новой схватилась бледными пальцами. Мамой тоже овладело безумие. Нескончаемая злость и лютая ненависть бушевали и, как заработавший механизм, пробуждали в её теле нескончаемую силу, с которой она так рьяно желала уничтожить отца. Мальчик зажмурил глаза, затыкая уши. Его тело тряслось от зрелища, разразившегося в спальне. Он снова и снова надеялся, что просто спит и видит очередной кошмар, который должен непременно закончиться, оставаясь утром невесомой влагой на ресницах. Однако возгласы и крики не прекращались, беспощадно нанося удары по детскому сознанию. Чимин не знал, сколько просидел с закрытыми глазами, он чувствовал медленный, мучительный ужас, отчего проведённые минуты (секунды) тянулись часами. Его глаза открылись, когда по комнате разнёсся звук выстрела. Ребёнок дрожащей рукой приоткрыл дверцу шире и увидел мать, которая не менее трясущимися руками сжимала рукоятку пистолета, направляя дуло в сторону отца. Во взгляде мужчины совершенно не было страха — наоборот, демоны продолжали свободно разгуливать по омуту, усмехаясь над смертью, что желала выбраться с новым, но попадающим в цель, выстрелом. Отец оскалился и засмеялся. — Хочешь избавиться от меня? — ребёнок впервые за вечер слишком отчетливо услышал произнесённую фразу. Отцовский голос был похож на змеиное шипение, он окутывал липкими нитями страха. — Не получится, милая, мы навечно обречены мучить друг друга, — произнёс отец, получая удовольствие от исказившегося лица женщины. Оскал стал ещё шире и приобрёл более дикую форму, пронизывая нотами сумасшествия. — Тогда я хочу закончить наши мучения, — женщина поджала сухие губы и крепче сжала пистолет. Мальчик отчетливо увидел, как в её руках появилась уверенность и как палец был готов нажать на курок. На секунду промелькнуло неуверенное движение, выдавая ненужную жалость и женскую слабость. Отец не смог упустить мимолётную перемену, поэтому, как только мать слегка расслабилась, он сжал её запястья в железной хватке. — Пусти! — пистолет упал на пол, и она захрипела. Мужчина полностью овладел ситуацией, крепче сжимая хрупкие кости. Мама закричала и, Чимин было подумал, что дальше некуда, что крах уже наступил, что жизнь явно не будет прежней, такой безоблачной и наивной; теперь он отчётливо видел аспидные тучи, сгустившиеся в комнате, они нависали над головами родителей. Раздался гром, и комнату озарила вспышка молнии — отец в порыве гнева оттолкнул мать, и её тело тяжело рухнуло вниз. Во время падения женщина ударилась виском об угол тумбочки, отчего по полу потекла тёмно-красная жидкость, расползавшаяся с невероятной скоростью. Ребёнок, замерев, видел маму, цепляющуюся ещё живым взглядом за его очертания. В её выражении успело промелькнуть отчаяние перед тем, как взгляд навечно стал стеклянным. Чимин чувствовал онемение конечностей. Он прекратил реагировать на звуки и движения, он видел лишь стеклянные глаза, что смотрели на него, но больше ничего не видели. Кровь маленькими реками текла от виска. Багровый цвет въедался в напольное покрытие, пропитывал воздух, запекался в сознании и окрашивал белоснежно-белую розу. Нежные лепестки тонули в жидкости, приобретая кровавый оттенок. Отец, опешивший, явно не ожидавший такого исхода, поднял пистолет с пола. В смятении он стал оглядываться, желая поскорее избавиться от последствий, что принесла вечерняя буря. Его взгляд зацепился за няню, которая, видимо, недавно прибежала на шум. Она испуганно смотрела на бездыханную госпожу, замерев в проёме комнаты. Мужчина напрягся: няня являлась лишним и совершенно ненужным свидетелем. Увидев женщину, мальчик моментально вылез из шкафа. Он хотел подбежать к ней, закрыться в тёплых объятиях и услышать слова о том, что это просто кошмар, что сейчас он проснётся и всё будет иным, только не успел — комнату разразил новый звук выстрела, и второе тело упало на пол. Мужчина обернулся. Чернота сгустилась за широкой спиной. Чимин встретился взглядом с отцом — сама смерть направила на него дуло пистолета.

***

Нынешние дни Чимин стоял на кладбище, пряча подбородок в вороте водолазки. Ветер гулко завывал, гонял жёлтую листву и разбивался об одинокую фигуру. Руки слегка покраснели и потрескались, губы были плотно сомкнуты, в пальцах покоились две багровые розы. Юноша неподвижно смотрел на портрет, где была изображена покойная мать. Он бегал взглядом по гравировке, ясно понимая, что при жизни улыбка не выглядела так ярко, как на холодном могильном камне. «Пак Джеин», — гласила надпись с расположившимися ниже годами жизни. «Даже сейчас ты выглядишь прекрасно, мама», — отчётливо пронеслось в голове. Наклонившись, Чимин положил розу на могилу. Тёмно-алый цвет — поглощающий и пленяющий; цвет вкусных ягод и живописных закатов, цвет осенних листьев и пухлых губ, цвет этой розы и маминой крови. Тёмно-алый навечно вытеснил белый — тот, что чистый и мерцающий, тот, которым светились нежные лепестки, пропитанные любовью и надеждой. Белая роза утонула в крови, и вместе с ней утонула вся жизнь. Прошло тринадцать мучительных лет. Каждый божий день юноша с нуля проживал сцены кровавого вчера. Память подло проигрывала одни и те же отрывки, убивая подробностями и красной пеленой, что легла жирной кляксой на чистом листе детства. Чимин оплакивал утрату глубоко в недрах, натягивая на лицо маску безразличия. Он вырос и понял, что чувства являются слабостью в этом мире, а никому не нужная любовь болтается в ногах у ненависти, гордости и всеобщего равнодушия. Родители дали незаменимый урок, в котором маленький мальчик увидел сущность человеческих эмоций и понял, что чувствительность и жалость — самый худший яд, убивающий за слабость мгновенно. Юноша провёл около десяти минут перед могилой матери, отдаваясь мыслям и порывам холодного ветра, вздымающим с каждым разом выше прядки обесцвеченной челки. Тихо выдохнув, он направился дальше, вглубь кладбища. В его памяти была погребена ещё одна белая роза. Сжав в руке стебель, он переступил лужу и завернул, направляясь по выученному маршруту. Под ногами шелестела упавшая листва, вокруг летали вороны, гнусно каркая и раздражая слух. Меж редких деревьев пролегла полоска бетонного неба, что тяжело висело над могильными плитами умерших. Тишина вновь охватывала округу, но на сей раз её спутниками были далеко не туман с окутавшим спокойствием, а беспросветная мгла, в которой глохли безнадёжные крики о помощи. Чимин остановился. «Чон Миён», — прочитал он, устремляя взор на камень без выгравированного портрета. Юноша положил розу, видя широкую улыбку и ямочки на щеках няни. Она будто стояла рядом, одаривая неповторимым теплом и незаменимым взглядом любящих глаз. Её образ показался таким ощутимым, словно смерть уступила дорогу жизни. Няня улыбалась, протягивала руку, и Чимин, захлебнувшийся безнадёжной фантазией, уже был готов протянуть руку в ответ. Реальность оглушила его бетонным небесным полотном и криками кружащих воронов. Потупив взгляд, юноша убрал замёрзшие руки в карманы чёрного пальто. Гниющая действительность была отвратительна, однако она являлась малой долей внутреннего разложения. Чимин поднял голову — над ним высилось небо, но под ногами он не чувствовал земли. Уйдя в себя, юноша вовсе не видел тени, наблюдающей за его силуэтом издалека. Тень не двигалась и внимательно следила за действиями Чимина около могилы. Глубокие, хищные глаза улавливали каждый незначительный вздох или перемену в лице. Они бегали по светлой коже, пухлым губам и подбородку, вгрызаясь в скрытую артерию на шее. Тяжёлая аура располагалась над обликом и разносила сигналы об опасности. Тьма заслонила радужку — зрела новая буря.