Дети искусства

Взбудораженный собственными домыслами, Юнги не находил себе места. Образ идеального мирка и не менее идеального Мин Юнги рушился ежедневно вместе с повседневными делами: идеальный Мин Юнги чистил зубы и старался не замечать алкоголизм отца, хоть и стоял на кухне у раковины среди опустошенных бутылок; идеальный Мин Юнги спешил на работу, но вскоре понимал, что до дрожи в пальцах боялся прикоснуться к пианино, потому что звук инструмента приравнивался к вскрытым венам; идеальный Мин Юнги, сидя над новым проектом, начинал ненавидеть учебу, ведь к концу дня моральных сил ни на что не хватало, а давление с каждым семестром росло — бюджетников трясли за шкирку и парень не понимал, хотят ли до них донести знания или повышенной нагрузкой свести в могилу. Идеальность не такого уж идеального Мин Юнги даже рядом с Чонён трещала по швам. Сколом, как не иронично, Юнги считал именно Чимина. Чимина, которому не место в этой иллюзии, вылизанной до малейшей крупицы, Чимина, проблемы которого пора бы забыть. Но недавний звонок со сбитым дыханием и его «я скучаю» — самая подлая подстава вселенной, что хоть когда-то испытывал Мин. Отнюдь, он не зарекался, что все проблемы неидеальности его мира таились в этом белом, побитом судьбой лебеде, но отчего-то казалось, что точкой отсчета стала работа в семье Пак. Знакомство с танцором и вытекающие внутри личностные разногласия — все это больше походило на следствие, с которым музыкант не в состоянии был справиться. Его отшлифованные теории о собственном будущем терпели крах — спасательная лодка, на которую он уповал, не добравшись до берега, давала пробоины. Нереализованность, нервозность, ненависть к себе и сплошные «не-не-не» в пунктах с положительным ответом — начало обратного отсчёта. В очередную бессонную ночь с воспалённым мозгом и красными глазами из-за полопавшихся капилляров лопнуло и терпение Чонён. Мин разворотил всю постель и несколько раз поднимался курить, непроизвольно заставляя девушку просыпаться. Она морщилась от невыветривающегося дыма и кидала недовольные взгляды, ведь на утро вставать на работу, а Мин нещадно нарушал её чуткий сон. Когда парень подскочил с кровати в пятый раз, она раздраженно вздохнула и села, подбирая вещи с пола и поспешно застегивая бюстгальтер на спине. Услышав шуршание одежды, музыкант обернулся и, приподняв брови, спросил: — Ты куда? — Домой. Не могу спать, когда ты дымишь хуже паровоза, — сжав меж пальцев светлую прядь, она принюхалась, сощурилась, а после нервным движением откинула её обратно на плечо. — Все волосы провоняли. — Прости, я не хотел, — Мин подошёл к окну, распахивая его шире, и оперся на подоконник, высовывая голову; на миг он подумал: забавно было бы выпасть вот так — по глупости. Увы, жили они на первом, и незапланированный суицид не справился бы с той кашей, что заварил парень, который сам же давился с очередной ложкой у рта. Делая рваные вдохи, он вновь затянулся, прислушиваясь к непрекращающемуся копошению, и выкинул недокуренную сигарету. К тому времени, как Мин повернулся, Чонён была уже полностью одета. Подцепив со стула порядком мятые спортивные штаны, Юнги натянул их на ходу и, оказавшись перед девушкой, сгрёб её в объятия. Та что-то пробурчала и уперлась руками в минову грудь, на что музыкант плотнее прижал её к своему телу. — Я больше не буду, ложись обратно, — нагло соврал Юнги и положил подбородок на плечо девушки, заранее зная, что она не поверит. — Ай, — зашипел он, чувствуя пощипывания в области рёбер. — Ай-ай! — Чонён перешла в атаку, желая избавиться от рук Мина болезненным, но действенным способом — она беспощадно щипала оголенные бока и соски. — Ладно! Отпустил! — парень поднял ладони, признавая своё поражение, и для пущей убедительности сделал шаг назад. Лицо Чонён приобрело то редкое, но устрашающее выражение «не подходи, а то убью», оттого музыкант послушно посторонился, пропуская беснующуюся фурию к противоположной стороне кровати. Не проронив ни слова, девушка подняла с пола шоппер, закинула туда пару мелочей, типа блеска и резинки, и прошествовала к двери. Послышался хлопок — Юнги показалось, что посыпалась штукатурка. Недолго думая, музыкант надел толстовку и последовал в прихожую. Наученный опытом трехлетних отношений он, как никто другой, понимал, что разъяснять нужно всё сразу, пока маленькая снежинка не превратилась в снежок, который впоследствии мог перерасти в снежный ком. Выскочив из дома в тапочках, Мин поймал её у лестницы, ведущей в захудалый парк их маленького райончика. От мороза застучали зубы, но Юнги героически терпел низкую температуру зимней столицы. Испытание холодом не было оценено по достоинству — Чонён злилась, нет, скорее была в бешенстве, пытаясь увильнуть от настойчивости музыканта. — Отпусти! — недовольство слышалось не только в голосе, девушка всем видом показывала, что не намерена оставаться. — В чем причина? — Мин отчетливо понимал, что злость Чонён вызвана не только ночным задымлением спальни (ну хорошо, стабильно-ночным задымлением спальни, которое в последние недели вошло у него в привычку). — А ты не понимаешь? — Нет, — сонно мотая головой, парень походил на китайского болванчика. Чонён закатила глаза и, сложив руки на груди, встала в боевую позицию — Юнги морально готовился к словесной перепалке. Хмуря лоб и вздёргивая к верху аккуратненький, успевший покраснеть на ветру, носик, девушка словно готовилась покрыть его отборным матом и отчитать, припоминая всевозможные косяки, но вместо этого она тяжело вздохнула и произнесла: — Ты не меняешься. Юнги хотел бы не понять смысла произнесенной ею фразы, но горькая усмешка непроизвольно исказила лицо. Парень попытался нащупать в кармане пачку, но запоздало вспомнил, что оставил сигареты дома. — Мне нужно время, Чонён. — Дело не во времени, — она отвернулась, поджимая губы. — Ты сам не стремишься к изменениям. Невысказанные слова поднимались в груди и давили на горло — музыкант ощущал острую обиду. Он днями и ночами старался изменить жизнь близких людей к лучшему, неужели его потуги никто не замечал? — Но я пытаюсь. Ты же знаешь, что мне непросто. Неужели так трудно ещё немного подождать? — Мин был озадачен, не замечая, как возрастало несвойственное ему раздражение. Как-никак очередной признак усталости и тупика, куда его загнали собственные действия, а, может, и бездействие — зависело уже от угла рассмотрения. — Ради чего? — повысив голос, Чонён шагнула навстречу. — Зачем эти старания, если я лишаюсь в первую очередь тебя, Юнги? Ради чего? Мин готов был задохнуться возмущением. Он, всё это время пашущий как на учёбе, так и на работе, ожидал хотя бы малой поддержки, но сталкивался с непониманием и неясным ему недовольством. — Но ведь ты и отец мне изрядно твердили: «Юнги, очнись, тебе нужна нормальная работа!», «Юнги, какая нахер музыка? Она тебя не прокормит», «Работай, чтобы тоже не спиться! И не забывай стремиться к звёздам, чтобы мы были счастливы!». Разве не этого вы хотели? Тебе нужен был успешный, богатый парень, а ему — талантливый сын. Прорвало. Долговременное молчание, принятие чужой истины за свою вставали в противовес вечно подавляемому бунту, что набирал обороты, закипая на возникшем диалоге, как на горячих углях, и готовясь с минуты на минуту взорваться. Возникало чувство досады и появлялся главный вопрос: для кого он старается? Точно не для себя. А если другим, как и ему самому, это было не нужно, тогда зачем он ломал внутренние преграды и пытался изображать того, кем не является? Куда он стремился и за чем пытался угнаться? Да и гнался ли вообще — может, топтался на месте, думая, что так правильно. Но ведь неправильно, и что бы ему ни говорила Чонён, как бы его ни убеждал отец — жизнь, которую он выбирал, исходя из их убеждений, ни капли не облегчала его терзание. С каждым днём было лишь понятней: всё, что бы он ни предпринимал — бессмысленно, пока внутри зияла ненасытная пропасть. — Ты — идиот, — Чонён не уступала ему в нагреве — было ещё под вопросом, кто из них способен взорваться первый. — Хочешь переложить ответственность на меня и отца? Ну так, если тебя не устраивали наши убеждения, жил бы, как тебе заблагорассудится! И уж я не удивилась бы, если бы ты через время прибежал обратно плакаться к девушке, которой нужны от тебя только деньги, и к отцу, который не ценит твоё громадное эго! — Серьёзно, что ли… Ты и правда не понимаешь, что вы попросту не верите в меня? — ему думалось, что он кричал в пустоту. Чонён его не слышала и не имела понятия о том, что он пытался донести. Юнги опустил голову, перетаптываясь с ноги на ногу. Он сильно жалел, что не взял с собой сигареты — нервничая, музыкант не знал, куда деть руки. — Тебе самому-то не смешно? — она улыбнулась. Мину показалось, что девушка жаждет покрутить пальцем у виска — сбрендил, совсем с катушек слетел со своей музыкой и детскими взглядами на жизнь. — Сколько тебе лет? Я думала, что ты уже взрослый мальчик и не сморозишь такой откровенной фигни. Веришь — не веришь, давай ещё на цветах погадаем, кто из нас прав, а кто виноват, — порывистым движением Чонён убрала волосы с лица. — Мне вот, знаешь, правда интересно: ты меня любишь? За всеми этими судорожными речами стоят твои чувства ко мне? Только давай честно. Взгляд Юнги потупился, направляя фокус во внутрь. Выдыхая пар, Мин сощурился — ему хотелось бы возразить: «Конечно, я люблю тебя! Я старался только и только для тебя». Но проблема в том, что в груди было совсем глухо. Для идеального Мин Юнги в его идеальном мире существовала Чонён, к ней был трепет, она вызывала тепло несуществующих моментов где-то там, в далеком будущем, которому невозможно было случиться. Но что же она значила для реального Мин Юнги, для того, кем он был здесь и сейчас? Многое было прожито в компании её почти незаметной щербинки, что стала родной, как и множество родинок, точно бы рассыпавшихся галактик на её теле. Для него глаза Чонён навсегда будут отражать школьные будни: их безудержный смех на переменах, прогулы последних уроков, поцелуи со вкусом ментоловой жвачки и самолётики-записки через весь класс с кривым сердечком — лучшим признанием. Парню было больно осознавать, что чувства к Чонён оказались отголосками подростковой влюбленности, что сопровождала их в последние школьные годы. Для нынешней Чонён миново сердце молчало. Пауза для раздумья затянулась. Чёрт побери, паузы вообще не должно было быть. Глаза девушки заблестели. Тишина стала для неё ответом. — Чонён… — У тебя кто-то появился, да? — гордая, сдерживала слезы, не желая потерять лицо напоследок. Юнги снова не успел что-либо сказать, как она уже сделала выводы: — Ну да. Я догадывалась. Все эти разговоры про веру — это же для отвода глаз. Тот звонок ночью, — безусловно, Чонён не могла забыть метания Мина после короткого ночного диалога. Его последующее волнение наутро, суетливая проверка сообщений и взгляды, содержащие вселенскую тоску — не по ней, — они были красноречивы. Даже теперь, стоя напротив, Юнги был распалён этим чужеродным влечением. — Ты кого-то встретил в университете, с кем-то прогуливал пары… с кем-то, кто не даёт тебе покоя. Чонён была точна и внимательна, да так, что сам Юнги не понимал, что с ним творилось; как близкий ему человек она не могла не заметить. А долго закрывать глаза на происходящее под носом не вышло. Её не остановила даже гордость — расплакалась дурочка. Музыкант прижал девушку к себе, вдыхая холод, что оседал во рту со слезами. Паршиво. Мин не хотел причинять ей боль, но в возведённом лабиринте, пытаясь избежать очевидное, он всё равно упирался в собственные чувства. Болезненно-тянущие, но правдивые, не иллюзорные, настоящие. Прежде молчащее сердце откликалось на малейшую мысль о Чимине. — Прости, — на большее Мину не хватало сил. Он с трудом принимал поселившийся трепет к светловолосому юноше, ему было трудно признаться самому себе, что планы всё же рушатся, а Чонён придётся отпустить. Юнги не мог больше мучить ни её, ни себя. Однако решиться было боязно. Окунуться с головой в неизвестный омут стоило больших рисков. — Трус. — Ты права, — устраивая голову рыдающей Чонён на своем плече, Мин растянул в печальной улыбке замерзжие губы, что приобрели синеватый оттенок, будто непроизвольный символ умерших на них поцелуев, обещаний любви. — Нам нужно расстаться. Юнги молча отстранился. Всматриваясь в заплаканное лицо, он не хотел быть причиной её слёз, поэтому понимал, что так будет правильно. Музыкант утёр влагу со щёк и кивнул. Он признал свою огромную глупость и взглянул на яблоневый рассвет, плавно опускающийся на крыши просыпающегося города. Должно быть, вместе с городом настало и его долгожданное пробуждение. Он отпустил её. Без обид и без страха. Чонён ушла, забирая с собой бойфренда-оппу за соседней партой и идеального сына, будущего мужа — Мин Юнги. Парень один на один оставался с оголёнными чувствами, которые осознал и наконец смог принять, а посему совершенно не ощущал навалившегося одиночества. Направляясь домой по трепещущей в рассветной неге улочке, он вдыхал непрогретый воздух полной грудью и не мог никак надышаться — ощущения обострялись, наполняя его предвкушением чего-то нового, прежде неосознанно им искомого. Он будто освободился от тумана, заслоняющего взор, и смог созерцать себя с неподдельной резкостью. Только теперь парень понимал, что по сей день стремился помочь близким, однако в этом стремлении почему-то забывал помочь себе. Прежние решения лишь запутывали, и в желании угождать он не делал лучше ни себе, ни остальным. Вернувшись домой, Юнги застал бабушку, что сидела одна на кухне. Её лицо было обращено к окну. Вероятно, она тоже наблюдала за тем, как рождался новый день. Парень разулся и подошёл к пожилой женщине, опускаясь перед ней и устраивая голову на коленях. Та вздохнула и перевела взгляд на внука, который прятал лицо в своих ладонях. — Ты поругался с Чонён? — Мы расстались. Бабушка молча опустила руку ему на макушку. — Выпей горячего чая, пока снова не захворал, — она дотронулась пальцами до холодной кожи лба. — Я хочу отчислиться, бабуль, — отрываясь от коленей, он заглянул в её морщинистое лицо, готовясь к негодованию. Ведь он столько времени потратил, чтобы поступить в один из лучших университетов города, и теперь без долгих раздумий принял решение о добровольном отчислении. Но, вопреки ожиданиям, мимика старушки оставалась спокойна. Она не отрываясь некоторое время смотрела на внука, а затем одобрительно кивнула. — Будь по-твоему. Я вижу, ты знаешь, что делаешь. Музыкант открыл рот и хотел было спросить, почему она с такой безмятежностью отнеслась к новости, однако после лишь улыбнулся уголками губ и сказал: — Спасибо. Бабушка стала вторым человеком, кто поверил в него, после Чимина. Ещё около получаса Юнги просидел на кухне с кружкой горячего чая в уютном молчании. Тишина обволакивала, но не нагоняла тревогу. Было приятно раствориться в этом мгновении. И даже тяжесть бессонных ночей не могла помешать ему насладиться чистотой утреннего света, который настигал неожиданно быстро, пробираясь сквозь толщу густых сумерек. Проводив бабушку спать, он умылся и сам лёг в кровать. Его голова была непривычно пуста. Музыкант уснул почти сразу, стоило коснуться подушки. Уже утром он проснулся от настойчивой трели телефона. Ответив на звонок, все, что спросонья разобрал Мин в быстрой речи госпожи Пак, было всего пару слов: — … Чимин пропал.

***

Белоснежные лилии, тошнотворный запах медикаментов и тёплая рука Намджуна — вот что запомнил Тэхён в день своей выписки. Ожидавший увидеть Чонгука, он получил лишь смс-ку со словами: «Хён, прости, пожалуйста, я не смогу приехать». Чонгук не появлялся в больнице больше недели, на звонки отвечал редко и радовал только ночными сообщениями, но и тех было не много. Чон оправдывал отсутствие тем, что родители недовольны его успеваемостью, поэтому он усердно готовился к сессии. Тэхён пытался игнорировать появляющиеся сомнения насчёт правдивости слов младшего, поскольку всегда считал доверие основоположником хороших отношений. Чонгук не был обязан ежесекундно отвечать на сообщения и ночевать в больнице, однако это понимание не спасало художника — он успел сильно привязаться к младшему, поэтому безумно по нему скучал. Когда Тэхён садился в такси, он чувствовал себя подавленно, а посему речь сопровождающего его Намджуна слушал в пол уха. Мужчине приходилось пару раз одёргивать парня, отчего тот натягивал улыбку в качестве извинения и сосредотачивался на чужих словах, правда, ненадолго. Поток беспокойных мыслей вскоре снова уносил его подальше от реальности. Художника беспокоила мигрень, а мыслей в ноющей голове и впрямь было очень много, отчего парень попросту не мог с ними совладать. Намджун, в отличие от Чонгука, навещал в больнице регулярно. Он не жалел денег на фрукты, а пышный букет свежесрезанных лилий — его очередной подарок. Парень беспрестанно комкал обёрточную бумагу здоровой рукой. В больнице художник чувствовал лютое одиночество — молчание любимого человека, окружение стерильно-белых стен и отсутствие возможности взять в руку карандаш хотя бы для пары штрихов усугубляли тоску. Не будь рядом Намджуна, Тэхён бы точно зачах. Он был ему благодарен, однако, замечая долгие, наполненные нежностью взгляды, понимал, что не сможет вознаградить за внимание в полной мере. Чувствуя некоторую неловкость за повсеместную поддержку и помощь, Тэхён пригласил преподавателя Кима в гости на чай. Мужчина сидел на кухне и наблюдал за тем, как хозяин квартиры пытался переложить одной рукой печенье из пачки на блюдце. Тэхёну пока с трудом удавалось выполнять какие-либо действия левой рукой, но он пытался приспособиться. Отказавшись от помощи Намджуна, он упорно боролся с упаковкой, вызывая у мужчины улыбку. Действия были суетливыми и неловкими, поэтому сопровождались недовольным пыхтением — печенье, будто нарочно, крошилось в ладони. Намджун находил Тэхёна крайне милым — в большом, растянутом свитере, пытаясь удержать пузатую чашку и блюдце одной рукой, он ощущался центром мягкой пастели, оттенки которой преобладали в интерьере кухни. Поставив перед мужчиной печенье, художник потянулся за заваркой. В помещении послышался ненавязчивый аромат лавандового чая. Желая залить пакетик кипятком, Тэхён повернулся к вскипевшему чайнику, но его опередил Намджун, самостоятельно разливая воду по чашкам. — Я забыл добавить сахар, — вспомнил парень, поворачиваясь в сторону полок. — Сиди, я сам, — преподаватель Ким положил одну руку ему на плечо, после чего двинулся к столешнице. — В верхней или в нижней? — В верхней, — художник проследил за тем, как мужчина вытащил сахарницу и потянулся за ложками. Добавив две в тэхёнов чай и одну в свой, он перемешал и сел рядом. На кухне воцарилось молчание. Художник смотрел на прозрачные стенки кружки, сквозь которые было видно, как вода стремительно приобретала насыщенный оттенок чёрного чая. Он точно испытывал дежавю — думалось, совсем недавно Тэхён сидел здесь в компании Чонгука. Младший смотрел на него сияющими глазами, полными восторженного трепета, его дыхание было тихим, сбивчивым, словно он боялся спугнуть своим присутствием; неуверенные, робкие движения, смущение при каждой фразе — парень помнил всё до мелочей. Как и собственное состояние беззаботной влюблённости, которое сейчас заменялось неловкостью от понимания чужого присутствия. Неправильного, словно пытавшегося подменить одно воспоминание другим. Чувства Намджуна было трудно не заметить. Художник осознал их ещё в больнице, когда стало ясно, что внимательность преподавателя не ограничивалась обычной заботой о своём, внезапно попавшем на больничную койку, студенте. Мужчина был всегда отзывчив и на всякую просьбу отвечал с широкой улыбкой. И если поначалу подобная вовлечённость не напрягала Тэхёна, поскольку он воспринимал старшего как брата, то в нынешний момент его это начинало озадачивать. Он не хотел поставить в неловкость вопросом в лоб, но и игнорировать очевидное становилось непросто. — Я хотел поинтересоваться: может, тебе нужна какая-либо помощь? — пригубив ароматный напиток, разрушил тишину Намджун. — Я могу сходить за продуктами или убраться дома. Всё же тебе пока трудно выполнять всё самому. Лишние руки могут пригодиться. Тэхёну было совестно — он не хотел отнимать время или пользоваться чувствами преподавателя Кима, хоть и понимал, что ему действительно сейчас не помешала бы помощь. — Не стоит. Я справлюсь, — кинув ответную улыбку, художник приподнял чашку к губам. Неожиданный звонок телефона заставил его дёрнуться. Рука дрогнула, и горячая жидкость полилась из пузатого сосуда. Торс обдало жаром. Зашипев, Тэхён подорвался с места, открывая холодную воду и подставляя обожжённые пальцы. — Снимай свитер, пока не остались серьёзные ожоги, — произнёс подоспевший следом Намджун. Художник поднял руки — мужчина помог ему избавиться от мокрой ткани. На животе проявилось пунцово-красное пятно. Шершавые подушечки намджуновых пальцев невесомо огладили бок. Он сосредоточенно осматривал область поражения кожи. — Нужна мазь. Сильно щиплет? Что уж скрывать — щипало сильно, зудело, но не там, где касались его руки. Сверлило под кожей, в грудной клетке. — Нет, — соврал Тэхён и повёл глазами в поиске затихшего мобильника. — Можешь подать мне телефон с тумбы? — Да, сейчас, — мужчина вернулся к столу, пока парень в ожидании кусал губы, надеясь, что звонящим был Чонгук. Схватив обожжёнными пальцами телефон, Тэхён взглянул на экран и с огорчением смахнул уведомление о пропущенном. Не Чонгук. Пытаясь не показывать нахлынувшего разочарования, парень сел на табуретку и опустил голову. Хотелось плакать. Прежде скрывающий подчистую эмоции Тэхён испытывал уязвимость. Он долго прятал боль, пытался не показывать, что ему тяжело, что сломанная рука, угрозы Чжухона, беспечность Чонгука его не беспокоили. Но привычный образ цветущего художника-мечтателя, который будто и не знал уныния, всеобщих тягот и забот, был обычной подделкой. Ежедневно по вечерам, оказываясь наедине с собой, Тэхён скидывал шарм, собирая все страхи по углам комнаты. Терпения изначально было не много, а в данные секунды его не оставалось совсем. Хотелось вцепиться в руку помощи, но руки никто любезно не протягивал. Даже Чонгук, который обожествлял красивую фальшь, не замечал потребность Тэхёна в опоре. Он оказывался рядом в моменты улыбки — в моменты же слёз парень оставался предоставлен лишь самому себе. Сдерживая судорожное дыхание, Тэхён поднял голову и заметил перед собой лицо обеспокоенного Намджуна. Его взор выражал сопереживание и причастность к внутренним трагедиям. Сидя на корточках — глаза в глаза — мужчине представился шанс заметить временную слабость, которую художник тщательно скрывал. Он протянул руку, огладил висок и щёку, неотрывно заглядывая глубоко под кожу — под зудящие рёбра, и произнёс: — Не бойся плакать. Никто тебя за это не осудит. Не в состоянии вести откровения, Тэхён отвернул голову и попытался запрятать обратно выплюнутые осколки, кромсающие грудь, пока свидетель не распотрошил его полностью, заставляя копаться в собственных органах, выявлять патологии и убеждать обратиться к врачу. Да, ему нужна рука помощи, но ни в лице очарованного Намджуна — осколки болезни Тэхёна заразны, он и сам не заметит, как проглотит пару штук, что позже разрастутся до размеров тихоокеанских глубин. Пожалуй, он уже надышался острыми микрочастицами. Художник не хотел, чтобы мужчина корчился от боли и ночами сотрясался от подкатывающей к горлу крови — это больно, невозможно больно. Будь то невзаимность или тишина от любимого человека, одиночество или повсеместные страхи — Тэхён не хотел бы отплатить подобным Намджуну. Парень быстро проморгался и улыбнулся квадратной улыбкой художника-мечтателя, взглядом умоляя не продолжать. Взор мужчины потупился — он был неглуп, сразу понял намёк. Намджун выпрямился, поправил очки и прошёл в коридор. — Я схожу в аптеку за мазью, — уже обувшись, сказал он. Вытащив из выдвижного шкафа пальто и шарф, мужчина улыбнулся и открыл дверь. — Закрывай, я скоро вернусь. Тэхён кивнул. Он зажмурился, ещё чувствуя, как покалывает уголки глаз. Ему следовало бы успокоиться до возвращения Намджуна, хотя, думалось, они наверняка вернутся к этому разговору. Не сегодня, так в другой день, однако Тэхён постарается предпринять всё для того, чтобы этого не произошло. Поднявшись со стула, он взял со столешницы тряпку и принялся вытирать мокрые разводы. Художник невольно посмотрел на телефон. Остановившись на минуту, он сжал его в руке, борясь со внутренним желанием швырнуть ни в чём не повинный сотовый о стену. Сделав пару глубоких вдохов, парень понял, что вопросов будет куда больше, если произойдёт внезапная поломка, поэтому выдвинул ящик, кинул туда телефон и постарался благополучно забыть о непрочитанном сообщении, которое отправил младшему ещё утром. Решив найти в гардеробе подходящую одежду вместо мокрого свитера, Тэхён вышел из кухни и направился по коридору в спальню; по квартире разнёсся звонок. На этот раз звонили в дверь. Недолго думая, парень поспешил открыть, полагая, что Намджун мог что-то забыть, поэтому вернулся так скоро. Он дёрнул ручку и впал в ступор — с порога на него смотрел Чонгук. — Я так соскучился, хён! — он вмиг вжал его в себя, утаскивая вглубь квартиры и не давая произнести ни слова. По скулам, шее и ключицам рассыпались поцелуи. Холодные пальцы оставляли паутины мурашек на обнажённой коже, и Тэхён успевал лишь открывать рот, чтобы не задохнуться под внезапно разразившимся градом любви. — Как же… как же я соскучился, — повторял Чон, не переставая сжимать художника в объятиях. — Почему не позвонил? — от ласки любимого человека Тэхён млел, готовый мурчать, как соскучившаяся по хозяину кошка, и даже обида, вставшая поперёк горла, не могла этому препятствовать. — Хотел устроить сюрприз, — оставляя новый поцелуй на тэхёновых губах, Чонгук улыбнулся. — Мог обойтись и без сюрпризов, — пробурчал парень, блуждая изголодавшимся взглядом по чертам младшего. Он заметил блеск металла под копной чёрной чёлки. — Погоди, ты проколол бровь? А это что — ссадина? — повернув левой стороной Чона за подбородок, художник увидел желтизну заживающего синяка и тонкую линию раны. Юноша тут же поспешил отвернуться от прикосновения. — Упал на улице. Сейчас очень скользко, — он снова просиял улыбкой и принялся снимать куртку. — Родители разрешили сделать тебе пирсинг? — усомнившись в его словах, Тэхён хмыкнул и стал наблюдать за тем, как юноша поспешно избавляется от верхней одежды. — Ну… как сказать… Это одна из причин, почему они на какое-то время заперли меня дома. — А причин несколько? — он приподнял бровь и прислонился спиной к шкафу, загораживая Чону проход, тем не давая повесить куртку на вешалку. Младший, услышав вопрос, прыснул и кинул её на ближайших пуфик. Утыкаясь носом в висок художника, Чон понизил голос и насмешливо спросил: — Хён, мне кажется, или ты ведёшь себя как ревнивая жёнушка? — А что? Есть за что оправдываться? — Тэхён притянул Чонгука за шею, самостоятельно вжимаясь в его губы. Ответ потонул в ненасытном поцелуе. Истосковавшиеся по друг другу, они вжимались в стены коридора, словно пытаясь с ними слиться, врасти скульптурой упоения, дабы застынуть в таком положении навеки, чтобы никому не было подвластно их разлучить. Тэхён впивался ногтями в чоново плечо, сжимал в руке жёсткие волосы затылка, словно желая отомстить за те дни, когда ожидал его вечерами в палате, а тот не приходил, не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Чонгук замечал терпкость обиды, что кусала его за губы, несмотря на то, что парень пытался показать обратное — «рад видеть, но не думай, что я плакал; рад целовать, но не думай, что изгрыз все губы в кровь, пока тебя не было рядом». Художнику необходимо сохранять невозмутимость, чтобы вовсе не потерять себя в глуши прежних переживаний. Вдоволь утолив голод плоти и изнывающих без нежности сердец, разгоряченный Тэхён прошёл на кухню. Чонгук вошёл следом и сел на стул, где прежде располагался Намджун. Он с непонятливым видом уставился на букет лилий, что многозначительно располагался рядом с двумя чашками недопитого чая. Переведя взгляд на полураздетого художника и свитер, валявшийся на полу, младший недовольно насупился и помрачнел. Выдергивая один бутон из вазы, он поднёс его к лицу и, не отрывая внимательного взгляда от парня, как ни в чем не бывало отметил: — Приятно пахнут. — Да. Преподаватель Ким подарил на выписку, — Тэхён не видел смысла скрывать пребывание Намджуна, поскольку он говорил правду, ему нечего было стыдиться. — Чай, кофе? — убирая кружки в раковину, поинтересовался парень. — Тебя, хён… — на выдохе произнёс младший, не сдерживая издевательской ухмылки и попутно прокручивая меж пальцев белоснежные лепестки. Художник закатил глаза. — Давай чай. Отвернувшись от юноши, Тэхён достал чистую чашку и вытащил пакетик, следом нажимая на кнопку включения чайника. Чонгук, наблюдая за его сгорбившейся спиной, раздавил в кулаке бутон и спрятал его в карман штанов. — Как твоя рука? — Не так, как хотелось бы, — не поворачиваясь лицом к Чону, вымолвил парень. — Ещё недели три на восстановление. Рисовать смогу, наверное, только через месяц, — он налил кипяток и добавил в напиток сахар, думая, что, к великому сожалению, жизнь нельзя было подсластить одним простым движением. — Мне… очень жаль, — Чонгук проследил за тем, как Тэхён поставил чашку на стол, а после перевёл взгляд на загипсованную руку. — Только не смей снова извиняться. Мы уже это обсуждали. Месяцок отдыха пойдёт мне на пользу, — его лицо вновь озарила отдалённая квадратная улыбка, что уже как защитная реакция организма появлялась при стрессе. Парню было трудно разговаривать на тему сломанной руки и, как следствие, временного застоя его творчества. — Если не возражаешь, я пойду найду футболку, пока ты наслаждаешься чаем. — Возражаю, хён, — юноша, приметивший сопутствующий взгляд в никуда, остановил Тэхёна и утянул к себе на колени. — Ходи так. Тебе идёт, — положив подбородок на обнажённое плечо, Чон обхватил талию художника, своевременно обогреваясь не кружкой горячего напитка, а теплом смуглого тела. — Очень смешно, Чонгук-а. Тэхён опёрся головой о макушку младшего, чувствуя прикосновение губ к плечу. За тот период, что они не виделись, художнику мнилось, будто бы Чонгук успел сильно измениться. Словно он вытянулся в росте, увеличился в плечах, стал серьёзней и настырней, хотя они не общались всего ничего — порядка десяти или четырнадцати дней, кажется. За это время Тэхён несколько раз забывал и вспоминал, как выглядел Чон. Создавалось ощущение, будто они не виделись месяц, год, а, может, десятилетие — так он успел соскучиться по младшему, узнать и в то же время не узнать, встретив его вновь. С Чонгуком и впрямь произошли изменения: сменился парфюм, одежда была непривычно на несколько тонов темнее и откуда-то взялся пирсинг. Тэхён был уверен, что юноша что-то недоговаривал. Взглянув на чонову ладонь, разместившуюся на колене, он заметил татуировку и царапины на костяшках указательного и среднего пальцев. Парень притянул ближе руку, рассматривая геометрию, напоминающую по форме птицу. — Значит, не упал, а с кем-то подрался? — М? — промычал юноша, выглядывая из-за спины Тэхёна. — У тебя разбиты костяшки, — художник развернулся к лицу юноши, замечая, как он нервно прикусывает щёку изнутри. В животе начинала разрастаться паника, поскольку в качестве сравнения в воспоминаниях всплывали длинные кисти Рона, покарябанные — в синяках и порезах из-за вечных разборок. — А… это… — он замялся. — С кем? Только не говори мне, что ты полез с разборками к Чжухону, — взволнованный догадками, парень не дал ему договорить. — Вовсе нет, хён, — чонгуковы губы растянулись в улыбке. Он желал увильнуть от золотых искр недовольства, которыми целился Тэхён, пытаясь выведать истину. — Тогда откуда у тебя ссадина? — Упал, — Чон отвернулся, делая глоток крепкого чая, что вязкостью был схож с их диалогом. — Ты не умеешь врать, — парень раздражался — Чонгук не стеснялся врать, глядя ему в глаза. Он был зол и ему одновременно было страшно: что если юноша не появлялся все эти дни, потому что вляпался во что-то серьёзное? Неужто Чон действительно вышел на контакт с Чжухоном? Из-за него, или на то были какие-либо другие причины — Тэхён не понаслышке знал, как плачевно это могло закончиться, поэтому негодовал, ведь ни раз рассказывал Чонгуку о своём прошлом. Факт игнорирования его слов и отсутствие понимания проблемы — вот, что сильно озадачивало. Младший пренебрёг его предостережением, в противовес поставив собственное упрямство. — Где ты был всё это время? Почему не отвечал на звонки? — Хён, зачем ты устраиваешь мне допрос? — Чону не нравился тон старшего. Он никогда прежде не повышал на него голос. — Ты ещё спрашиваешь? — вконец разозлился художник, подскакивая с его колен. — Чонгук, ты держишь меня за дурака? — Нет, не держу, — он сделал новый глоток, прячась за краями широкой чашки. — Тогда ответь мне! — Я упал, — точно издевательство послышалось снова. Тэхён не выдержал и выбил чашку из рук Чонгука. Юноше хватило пару секунд, чтобы осознать случившееся, после чего он поднялся со стула и разъярённо посмотрел на старшего. Тэхён попятился — его испугала тень, что уродливым пятном разрасталась на лице Чона, обостряя скулы и усиливая беспросветность радужек. — А ты сам, хён, не хочешь мне ничего рассказать? Про преподавателя Кима, например? — Что ты несёшь? — художник сжал зубы, сдерживая трясущуюся челюсть. Он уже не знал — шутил ли Чон или говорил на полном серьёзе. Ему хотелось смеяться и в то же время плакать от абсурдности вопроса, а ещё непременно спросить самому: куда ты дел моего Чонгука? Искреннего мальчика с неугасающим взором и неповторимой наивностью? — А то — он цветы тебе таскает, а ты перед ним за это голым расхаживаешь. Звук пощёчины оглушил не только Чонгука, но и ударившего Тэхёна. Он понял, что сделал, только в момент, когда Чон посмотрел на него слепыми от шока глазами. Юноша завис на время, а после, бросив в ответ испепеляющий взгляд, рывком скинул со стола вазу и устремился в коридор. Тэхён зажал рот рукой и опустился на пол, глядя на множество осколков, на которые рассыпалась ваза — скорее это было его не выдержавшее сердце. Послышался грохот закрывшейся двери. Не в состоянии больше себя сдерживать, парень разревелся. Он до конца не мог понять, отчего ему было так плохо: от собственного поступка или от слов младшего, которые, подобно накалённому металлу, одно за другим стирали воспоминания об улыбках и трогательных, несмелых взаимодействиях, в которых зарождалось нечто важное для них двоих, совсем ослабшее теперь и, пожалуй, утерянное. Спустя какое-то время он заметил Намджуна, который вошёл на кухню с полными пакетами продуктов. Оставив их у стола, мужчина подошёл к Тэхёну, в недоумении спрашивая: — Что случилось? Художник с трудом посмотрел на преподавателя. — Чонгук приходил, — осипший ответ повис над сломавшимися бутонами белых лилий.